У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » #"Битвы, где вместе рубились они" » Повесть "Испытание"


Повесть "Испытание"

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Просматривал старую флешку и увидел фанфик по "ЗВ". В декабре 2002 года написан. Ужас: почти 20 лет назад. Вот это время летит!

Испытание
[indent]
Ожидание на окраине.
Ожидание на песке.
Ожидание на болоте.
Ожидание в крови.
Ожидание за вином и яствами.
Войдешь в пещеру, и придут трое неторопливых гостей.
Отнесись к ним с уважением,
и в конце концов будет счастье.
Книга перемен. Ожидание
[indent]
— Надо приготовить знатный ужин! — сказал он вслух, выйдя на порог.
Он понес руку к глазам, приставил ее щитком и посмотрел на белесое небо пустыни.
В маленьком дворике, образованном камнями, которыми хозяин попытался защитить свой дом от песчаных заносов, все было мертво. Так же, как и в этом блеклом небе.
— Сегодня мне пятьдесят лет, золотой юбилей! Может быть, кто-нибудь разделит со мной праздничную трапезу? Надо быть готовым ко всему!
Он говорил уверенным бодрым голосом, и желто-серая тишина слушала благосклонно. Она знала цену и его бодрости, и его улыбке. Это она научила его держаться стойко и усмехаться весело. Но и за урок взяла дорого — достаточно было посмотреть на его морщины, на клочковатые белые волосы и темные жилы, вспухшие на огрубевших руках. На этой планете год шёл за пять, не иначе.
На его лице не вылиняли только глаза, в них до сих пор отражалось небо другого мира. В другом месте и в другое время он выглядел бы подтянутым крепким мужчиной в полном расцвете сил, с широким разворотом плеч и победительной улыбкой, а не немощным стариком, иссушенным безжалостными солнцами жестокой планеты. Но он был в этом месте, и время обошлось с ним так круто, что он растерял и красоту лица, и силу тела. Другой бы не выжил здесь — так ведь и не было другого. Был он, и он был один. От прошлого у него не осталось ничего. Почти ничего.
[indent]
Старик, в самом деле, начал хлопотать по хозяйству так, как будто в его убогую хижину могли прийти гости. Прийти к вечеру, когда дневное марево пригасает, сменяясь глубокими фиолетовыми разводами.
Он убирался в доме и напевал, а горячий желтый воздух впитывал негромкие звуки его голоса. Голос у старика тоже был яркий и высокий, как то, другое небо в его глазах. Пустыня была настолько уверена в своей власти, что до поры до времени позволяла ему и петь, и смеяться. Все равно он никуда от нее не денется, и скоро, совсем скоро его кости станут горсткой песчинок в ее беспредельных желтых волнах.
Во дворе за домом стоял привычный в этих местах влагоуловитель, маломощный и изношенный. Старик тщательно следил за его исправностью. Можно сказать, что большую часть времени он занимался починкой этой проржавевшей железяки. Впрочем, времени-то у него было много, хотя в самый разгар дня он все же не рисковал покидать дом. Страшная жара и воздух, пропитанный запахом раскаленных камней, были ему уже не по силам.
Сегодня он потратил значительное число драгоценной воды, чтобы вымыть в хижине пол и смахнуть влажной тряпкой песок и пыль со своей скромной мебели. Влага сразу же испарилась, но была минута, когда старый отшельник смог вдохнуть несколько глотков чистоты.
Потом он принялся за готовку. У влагоуловителя был отвод в камеру, где по стенкам рос лишайник со съедобными спорами, а внизу ползали медлительные белые улитки. За этим своим хозяйством старик тоже заботливо присматривал. Суп из улиток не нужно было солить, да и мясо у них было питательное - «хорошо, но мало». На самой водосборной колонне росли странные татуинские грибы. Когда-то давно отшельник брезговал ими.
У влагоуловителя и хижины появились тени, потом эти тени поползли через дворик. Старик выглянул из дома и по приставной лесенке поднялся на плоскую крышу. Он собрал вяленых улиток, которые стали коричневыми, и вернулся в дом. Были слышны звуки передвигаемой посуды, частые удары пестика в ступе, бульканье кипящей воды и все то же негромкое пение. Иногда монотонное, как молитва нараспев, иногда – торжественное, как гимн. Именинник праздновал свой золотой день.
Он разговаривал не только сам с собой. На кухне в большой банке у него жил пористый лохматый гриб, с которым отшельник привык общаться, как с товарищем по несчастью.
Гриб любил своего хозяина. По утрам, входя на кухню, отшельник здоровался с ним и похлопывал по маслянистой корке. А когда старик мыл его, ополаскивал его банку и заливал в нее свежую воду, гриб лоснился от удовольствия и щедро выделял из своих недр светло-коричневую жидкость, похожую на пиво.
[indent]
Когда оба солнца совсем ушли за горизонт, и в небе на западе остался только шлейф их жара, отшельник зачем-то вынес из хижины стол, кряхтя от неудобства ноши. В доме был только один стул, но им старик не ограничился. Он еще выволок свой старый сундук и прикатил из мастерской большой плоский камень, похожий на огромный пень какого-то диковинного дерева. Стул он поставил во главе стола, а сундук и камень по бокам. Последовала расстановка блюд – в дело, кажется, пошла вся утварь, бывшая в доме. Тем временем в небе появились яркие острые звезды, и старик поставил в центр стола лампу.
Убедившись, что все устроено наилучшим образом, хозяин сел на камень и положил на стол усталые руки. Все вокруг было по-прежнему мертво и безжизненно. Ни одно насекомое не прилетело к лампе, чтобы сгореть в ее пламени. Не было здесь насекомых. Одна только смертоносная пустыня. Но сейчас и она отдыхала в темноте.
Правда, в некотором отдалении от маленькой хижины один фермер, спешивший по сносному холодку из Мос-Айсли домой на потрепанном спидере, навел на крохотный огонек свой бинокль, хмыкнул и покрутил головой на крепкой потной шее — то ли недоуменно, то ли осуждающе. Старый Бен оказался именно тем, кем его и называли в округе: сумасшедшим колдуном.
Несмотря на то, что фермер мог стать легкой добычей тускенских молодчиков, он все же притормозил, чтобы разглядеть происходящее за забором Бена повнимательнее. Но даже подкрутка бинокля на максимальную дальность и резкость не помогла разобраться в том, что, собственно, делает старик. Отшельник сидел во дворе за столом, шевелил губами, и все его движения были таковы, будто он общался с кем-то невидимым. «Совсем спятил, старый хрыч, - подумал наблюдатель. — Мерещится ему, вишь, что к нему кто-то пришел. А попытайся в самом деле зайти к нему в дом — шиш. Двух слов не скажет и тут же начнет выпроваживать. Больно гордый!»
Фермер опустил бинокль, пожал плечами и прибавил ходу. С тускенами шутки плохи.
[indent]
______

— Учитель, помните ли вы обо мне? Я бы очень хотел видеть вас за своим столом. Не знаю, узнали бы вы меня сейчас… Я стал старше вас на год. Сегодня мне исполнилось ровно пятьдесят лет. Помните, вы говорили: «Традиция гласит, что с этого дня человек начинает жить для вечности».
Старик усмехнулся, покачал седой головой.
— Вот и я наконец добрался до вечности. Так быстро! «Отшельнику стойкость — к счастью». Я уже до того помудрел, учитель, — снова смешок, — что даже смог бы дописать к основной формуле свою: «Отшельнику в стойкости — счастье». Только некуда дописывать. «Желтое не желтеет»! Теперь я сам мог бы рассказать вам, что это такое. Смотрите, я приготовил праздничный обед из ничего, и какой обед! Я очень старался превзойти вас хотя бы в этом. И конечно же из уважения к вам я приглашаю и вашего любимого ученика Энакина. Вашего ученика, не моего.
Я пытался. Я знаю, «делай или не делай», но я не смог. Я слишком уважал вас, чтобы отказаться. Наверное, я был не прав. Это было еще одно ваше испытание — а я его не выдержал.
Но и вы... Вы бросили меня, а он не считал меня своим учителем. Учителем для него были вы. Он говорил, что вы приходите к нему, учите его. А меня, меня вы ни разу не навестили. Конечно, я же всегда был нелюбимым учеником.
Его наглость иной раз переходила все границы — вам бы понравилось! И видите, видите, что из него выросло? А ведь я предупреждал, я просил! Но вы никогда никого не слушали.
Кто теперь может что-то изменить? Кто повернет мир в нужную сторону? Я остался один.
Вообще-то я хотел бы иметь возможность встретиться с ним и поговорить. Да-да, с «этим противным пацаном с Татуина». Не знаю, что бы я сказал ему. Наверное, вот что: посмотри на себя, посмотри внимательно. Ты всегда говорил, что я никто, а ты-то кто, ты? Ну что, молчишь? А сколько раз ты рассказывал мне, как принимал нашего учителя в своем доме, здесь, на этой омерзительной планете, и каким ты был добрым, смелым, великодушным, и какая у тебя была хорошая мама, и что это я виноват в ее смерти. Сколько раз ты рассказывал, как учитель посадил тебя на плечо после выигранных гонок — чтобы я ревновал и завидовал. Так вот, знай, Энакин: я тебе никогда не завидовал. Никогда. Ни тогда, ни сейчас. Уж сейчас тем более. Потому что с первого дня, как мы встретились, я увидел тебя насквозь. Увидел твою черную душу, которая похожа на эту пустыню. Я хотел спасти от тебя мир, но не смог. Я ничего не смог.
[indent]
Старик опустил голову. Как только он перестал говорить, зазвучала ночная песня пустыни: шуршал, струясь, остывающий песок.
Помолчав, именинник придвинул к себе миску.
Он ел. Пережевывал и глотал свою стряпню, запивая холодным кисловатым настоем пивного гриба.
— Учитель, умом я понимаю, что виноват, а сердцем — нет. Я не виноват. Ну скажите, что я не виноват!

— Подайте мне хоть какой-нибудь знак: что я должен делать?

— Почему это со мной случилось? Почему, почему? Учитель! Лучше бы тот раскрашенный болван убил меня, а вы остались живы! С тех пор я ведь всё равно что мертвый! Зачем я живу? Я не живу, я существую! Услышьте меня! Помогите мне! Возьмите меня к себе! Ну хоть бы кто-нибудь сказал мне — что делать?!

— Учитель, я умер вместе с вами! Мало того… мало того, вы прожили сорок девять лет! Настоящих лет! А я должен был убивать свои лучшие годы с этим отвратным пацаном — и сейчас должен заживо высыхать в этих песках! Почему, почему? И все-таки я прав, а не он! Я!

— Вы этого хотели, да? Вы этого добивались? Эта черная машина правит всей галактикой! Вы бы не узнали нашего мира, если бы появились здесь! Где же ваша справедливость? Где ваша любовь?

Голос старика становился все более громким и хриплым, и отчаяние звучало в нем все сильнее. А звезды пустыни такие яркие, такие острые. Такие далекие и равнодушные…

— Где, где ваша хваленая любовь, где ваш Свет? Или испытание было в том, чтобы я презрел вашу последнюю волю и поступил по-своему? Так, как вы сами всегда поступали? Ни с кем не считаясь? Вы хотели, чтобы я отрекся от вас так же, как вы отреклись от меня? Потому что как же это назвать иначе? Да, вы отреклись от меня! Вы бросили меня! Вы никогда не считали меня своим учеником! А его, его… А он — ваш ученик? Ваш любимый ученик?!

Так кричал старый Бен в черную ночь пустыни, и она торжествовала, впитывая каждое его негодующее слово.
_____

Наконец он устал. Было уже очень поздно. Он поднялся и начал собирать со стола. Его руки дрожали. Унеся остатки еды, он вернулся во двор, чтобы внести в дом и стол, но лишь махнул рукой. Забрал лампу и скрылся за дверью.

Во дворе под звездным небом остался стоять стол и три места для сидения. Когда в хижине отшельника погас свет, оказалось, что эти места заняты тенями. В темноте призрачные гости светились изнутри.

Старый Бен уже крепко спал, когда одна из теней скользнула в дом. Она прошла сквозь стену так же просто, как если бы хижина тоже была сном.
Тень постояла у изголовья спящего и даже присела на краешек его убогого ложа. Потом протянула руку — у тени была рука — и погладила старого отшельника по щеке.
_____

«Завтра мне будет пятнадцать лет, — думал Оби-Ван Кеноби, лежа под одеялом, но все никак не засыпая. — Сегодня четырнадцать последний раз».
В темноте угадывалась скромная обстановка комнаты, которую ученик делил с учителем. Оби-Ван прислушался. Учитель спал, глубоко и бесшумно.
Мальчик не ждал от него подарка. На тринадцатилетие, на тот день рождения, который традиция называет «пробуждением» и требует от учителя особого внимания к ученику, Оби-Ван получил в дар от Квай-Гона обыкновенную черную гальку. Правда, тот сказал, что невзрачный камушек — единственное, что осталось у него на память о родине, и он в последний момент подобрал его с земли, которую навсегда должен был покинуть…
Может, это было и так, но Кеноби ожидал чего-то большего. Чего-то более значимого и нужного для себя. Может быть, почувствовав разочарование и обиду ученика, Квай-Гон поспешил исправиться? Например, так: «Это было маленькое испытание, и ты, Оби-Ван, с честью выдержал его, как настоящий джедай. А сейчас вот он, мой подарок тебе, держи!»
Как бы не так. Сам надулся и заявил: «У меня больше ничего нет. Это был мой талисман и моя единственная частная собственность. Теперь он твой. Не нужно обременять свою жизнь вещами. Эти слова — еще один мой подарок тебе».
Учителю дорогà его память. Ну, вот и хранил бы ее и дальше, только при чем тут Оби-Ван? Почему он должен все время страдать из-за этой памяти? Из-за памяти о всех бедах его учителя! В самом деле, почему?
На четырнадцать лет Оби-Ван не получил ничего. Вообще ничего, кроме слов. Какие-то малопонятные стихи.
Оби-Ван не удивится, если утром окажется, что учитель и вовсе забыл о дне рождения своего падавана. Ведь в те разы Кеноби проводил накануне определенную работу: задумчиво вздыхал, нарывался на вопросы о самочувствии и сообщал, что «есть некоторые личные причины, по которым завтрашний день для меня особый».
А на этот раз мальчик решил промолчать. Не поздравит, и ладно.
«Переживем. И не такое переживали».
Главное, сейчас в Храме есть Гарен Мульн, уж он-то наверняка не забыл, что у его друга Оби-Вана знаменательный день. У самого-то Гарена учитель очень щедрый и внимательный, и подарки своему ученику он делает даже без всякого повода. Потому что любит. Не то, что этот.
С тем Кеноби и заснул.
______

Ночной гость долго не покидал старика Бена. Может быть, он пытался разбудить спящего? Прикосновение призрачных рук к волосам отшельника мало этому помогло. Тогда тень опустилась на колени перед кроватью и положила голову на грудь старика. Но Бен по-прежнему спал сном праведника и не шелохнулся.
______

Проснулся он от прикосновения к своему плечу. Открыв глаза, мальчик увидел что в темной комнате горит ночник, а возле его кровати стоит учитель, полностью одетый, с мечом на поясе и со шпилькой в такой странной старинной прическе, которую можно сделать только из длинных волос.
Оби-Ван подумал, что, вероятно, учитель получил какое-то задание, и нужно быстро собираться… Но прежде, чем он приготовился выскочить из-под одеяла, в этот ничтожный миг между пробуждением и импульсом тела, Квай-Гон успел сказать:
— Это не срочно, Оби, не волнуйся. Просто… Я поздравляю тебя с днем рождения и хочу сделать подарок. Умывайся и одевайся.
«А другого времени вы выбрать не могли?» — возмутился Оби-Ван, но только в мыслях. Вслух он не произнес ни слова.
Зная Квай-Гона, мальчик не строил никаких предположений, и любопытство его не мучило. С некоторых пор он открыл для себя очень удобный способ общения с учителем: молча выполнять все его приказы или просьбы. Можно было только подивиться, как раньше ему не приходило на ум такое простое решение!
______

Когда Оби-Ван был готов, мастер Джинн окинул его взглядом, удовлетворенно улыбнулся, кивнул и вышел в темный коридор. Кеноби потушил в комнате свет и поспешил вдогонку за учителем, который уже скрылся за поворотом.
Они миновали лифты и начали подниматься по пандусу. В полутьме горели тусклые дежурные огни и указатели. «Куда это мы все-таки идем?» — подумал мальчик, держась на несколько шагов позади рыцаря. Квай-Гон обернулся, сказал «не отставай» и похлопал его по плечу, когда ученик с ним поравнялся.
Это похлопывание словно сбросило пелену с ощущений Оби-Вана. «Великая Сила! Он… он ведет меня на Испытание! Ну да, ведь мне уже пятнадцать лет… Пятнадцать лет… по традиции… мальчик становится мужчиной… и прочее, и прочее… Что же делать? Испытание… Я его не пройду, я же ничего не умею, я ничего не знаю, он же меня так толком ничему не научил!»
Кеноби остановился.
— Учитель, вы ведете меня на Испытание?
Квай-Гон замедлил шаг, потом тоже остановился и повернулся к ученику.
- Я веду тебя? Ты такие слова находишь, Оби… что у меня и слов нет. Прямо как на заклание! (Веселый смех.) Во-первых, мы идем вместе, во-вторых, ты уже достаточно испытан, не бойся.
Учитель снова начал восхождение по пандусу, Оби-Ван тоскливо поплелся за ним. «Обманывает. Нарочно, чтобы меня успокоить. Ну, да ладно. Посмотрим, что он там мне придумал».
Такими или почти такими словами мальчик пытался себя подбодрить, но слабость в коленях все равно не проходила. Испытание в пятнадцать лет было промежуточным, причем его вовсе не нужно было проводить именно в сам день рождения. Но для чего-то же оно было придумано иерархами Ордена… и тех, кто его не проходил, выгоняли, да, выгоняли, с вещами на выход и так далее… Отправляли в социальные службы, в Сельхозкорпус, к археологам... Даже тех, кто становился падаваном с семи и с восьми, а не с тринадцати, как Кеноби…
Тревожные мысли зашевелились опять.
«Да, хорошая уловка, чтобы он мог от меня отцепиться, — с горечью подумал мальчик. – Он же знает, прекрасно знает, что я не готов — тем не менее тащит меня на это Испытание! Уж мог бы хоть с вечера предупредить… А я тоже хорош, не сообразил! Но мне же и в голову не могло прийти, что можно всего-то после двух лет учебы так меня подставить — и без предупреждения!»
Они уже сошли с пандуса и пошли куда-то влево, по оранжевой стрелке. В этих местах Оби-Ван наверняка бывал не раз, но сейчас не узнавал родного Храма. Ведь в темноте даже самые привычные предметы всегда кажутся немного другими.
Наконец они пришли. Это был обычный тренировочный зал: темное прямоугольное помещение, освещенное только бликами ночных огней, пробивающихся в окна из под пластин жалюзи. Почему Квай-Гон выбрал эту дверь, а не какую-нибудь другую, почему на этом уровне, а не на каком-нибудь другом, сказать было трудно. Оби-Ван привык к тому, что учитель любил действовать интуитивно, и уже ничему не искал объяснений.
Первым делом мастер Джинн как следует закрыл жалюзи, так что темнота стала непроглядной.
Оби-Ван слышал, как учитель шуршит чем-то на полу, и подобрался.
— Расслабься, Оби! — послышался голос из темноты, обычный голос. И вздох. — Ты все время запираешь дыхание. Еще раз говорю: не бойся. Не будет ничего страшного. Это же подарок, сюрприз...
Тут появился наконец свет. Оказывается, учитель расставил на полу маленькие плоские свечи. Он зажигал их по кругу одну за другой, сидя на корточках. Восемь.
Оби-Ван молча следил за своим наставником.
— Ну, вот, иди сюда, и садись, — сказал учитель, выпрямляясь в полный рост и освобождая место в тесном кружке, образованном колеблющимися огоньками.
Кеноби, все так же молча, шагнул в круг и сел, как было приказано. Учитель тоже опустился на пол, лицом к ученику, и поправил свечи, стоявшие между ними.
— Это прекрасный древний ритуал, — снова заговорил мастер Джинн прежним обычным тоном. — А ты очень любишь ритуалы. Вот я и подумал, что мы отметим твой день рождения именно им. Начнём год в ритме... в ритме... э-э... марша. Это всё, — мастер Джинн обвёл рукой небрежный полукруг, — я сочиняю на ходу, просто для интереса.
Улыбка учителя в таком необычном освещении казалась особенно ехидной. Или, лучше думать, загадочной?
Мальчик уже привык не доверять улыбкам учителя, никаким. Оставалось только держаться настороже, хотя внешне Кеноби изо всех сил пытался показать спокойствие и спокойное внимание.
— Но факт, что пятнадцать лет — тот день, с которого уже никто не сможет назвать тебя маленьким. Никто, кроме меня… да и то, если ты мне позволишь, конечно.
Оби-Ван ждал смешка или смешливого фырканья. Но мастер Джинн говорил серьезно, хотя и очень приветливо.
— Раньше ты был мне сыном, а теперь станешь братом. Тот, кому исполнилось пятнадцать, становится братом всем мужчинам, живущим или жившим до него. Так говорит древняя мудрость, примем ее на веру.
«Я ему и как сын был не нужен, а как брат и подавно», — подумал Оби-Ван в самой глубине сердца. (То есть, ему казалось, что он подумал сердцем и в недосягаемой глубине. На самом деле все эти чувства выступили на его физиономии при первом же вздохе.)
— Мы сможем породниться в Силе так полно, как только возможно мне и тебе. Если постараемся.
«Не как только возможно, а как только возможно ему и мне. Хорошо сказал. В самую точку. В любом ритуале он найдет, как отгородиться от меня, это мы уже проходили», — с прежней горечью подумал мальчик и снова вздохнул. Сил у него уже не было, сдерживать этот вздох.
Вздохнул — и по-настоящему расслабился. Ни испытаний, ни подарков, понятное дело. Для настоящего Испытания он слишком слаб, для подарка — нелюбим. Ну, и ладно. Не привыкать. Мастер Джинн есть мастер Джинн. Зачем-то выдернул его из кровати. А потом весь день будет подшучивать над тем, что ученика клонит в сон.
— Что сейчас мы будем делать, ничего особенного. Это что-то вроде учебной прогулки. Одно из упражнений на внимание. Когда мы закончим его, ты почувствуешь себя более сильным и взрослым. Главное, не бойся. «Не бойся» — это мой подарок тебе. С ним ты никогда и нигде не пропадешь. Ты готов?
Оби-Ван снова встревожился. Нет, все-таки — Испытание.
— Что я должен делать, учитель?
— Расслабиться и не бояться. Не думай, закрой глаза и дыши, как я.
Мастер Джинн несколько раз достаточно громко вздохнул, чтобы Оби-Ван вошел в нужный ритм.
Мальчик послушно сделал все, что он него требовалось. Он старательно дышал так, как подсказывал учитель. Через некоторое время пришло чувство: он и мастер Джинн — словно вздымающиеся и опадающие легкие одного существа, которое одновременно сидит в круге света и находится за пределами этого круга.
(Продолжение следует)

+2

2

Перед глазами ученика поплыли цветовые пятна, но стоило ему услышать голос учителя, как они рассеялись.
— Оби-Ван Кеноби идет своим путем, и на этом пути лежит его судьба.
И?
Он снова увидел сидящего мастера Джинна — и больше ничего.
Учитель улыбнулся. Кеноби безмолвно посмотрел на него. В голубой радужке плясали сполохи света.
— Оби, да не бойся ты! Ну? Веди себя так, как будто ничто тебя не касается. Так только, комиксы полистать, посмотреть на себя со стороны. У-у? Попробуем еще раз.
Мальчик кивнул.
— Думаешь: вот, такой-сякой мастер Джинн, делать ему больше нечего, притащил меня ночью в пустой зал... Это очень тебе пригодится, Оби. Правда. Надо же уже становиться на путь. Не бывает бесполезных ритуалов, а этот — один из лучших. Поверь. Невозможно лучше узнать свои недостатки.
Сколько раз Оби-Ван хотел развеять грусть в улыбке учителя, разделить её. И ведь пытался, сколько раз! Но нет, учитель не впускает его в свое сердце. Он – нелюбимый падаван, не выбранный, а навязанный волей магистра Йоды. Редко-редко когда глаза мастера Джинна раскрыты вот так, как сейчас, и в такие мгновения в их светлой глубине всегда лежит печаль.
Учитель положил руки ему на плечи.
— Сделаем по-другому. Так будет легче и быстрее.
И потом, когда мастер Джинн снова вернулся в медитативную позу, ученик еще чувствовал теплую тяжесть ладоней учителя.
Вдох и выдох, еще и еще, и вот он снова — одно из двух легких Существа-на-Свету-и-в-Тени.
— У меня нет родины — вся Вселенная стала моей родиной, — сказал мастер Джинн
Оби-Ван, значит, должен повторить, и не повторить, а «позволить Силе самой говорить». Но вообще-то родина у него была, и ещё какая! Славная столица, город Корускант, лучшая из планет, четыре нуля на любой карте.
Но думая так, он как будто разделился на пустоту и звезду, на небо и землю и узнал, что родина — это, собственно, не место рождения, а ветка, на которой он — зреющий плод, и его путь — упасть и разбиться.
— У меня нет дома — мой дух стал моим домом.
— У меня нет оружия — Свет стал моим оружием.
— У меня нет учения — путь стал моим учением.
И это повторил Оби-Ван, уже свободнее, хотя не почувствовал своего присутствия и в этих выспренных словах. Немного заволновался, что опять все испортил. Но мастер Джинн по-прежнему пребывал в трансе и не открывал глаз. Все тот же ритм дыхания. С него Оби-Ван не сбился.
— У меня нет закона — справедливость стала моим законом…
— У меня нет веры — любовь стала моей верой.
— У меня нет начальника — начало мира стало моим начальником.
— У меня нет учителя — жизнь стала моим учителем.
— У меня нет силы — Сила стала моей силой.
— Я обретаю себя, только себя потеряв. Я умер, чтобы родиться вновь, вновь и вновь, вновь и вновь, вновь родиться таким, каким я хочу видеть себя, таким, каков я есть в Силе, таким, каков я есть. Оби-Ван Кеноби идет своим путем, и на этом пути лежит его судьба.
И долго ничего не было.
Наверное, уже можно открыть глаза.
Всё та же темнота, рассеиваемая только маленькими язычками пламени восьми свечей. Глаза учителя закрыты, лицо спокойно. Нет, что-то как-то где-то… Будто… Не совсем то.
Человек раскрыл глаза, и Оби-Ван понял, что это ведь не мастер Джинн, а кто-то совсем другой. У незнакомца была похожая прическа и похожий овал лица, только нос ровный и тонкий, совсем не такой, как у учителя, и темные глаза, и волосы черные, а когда он встал, стало видно, что и ростом он не так высок, и меч у него на поясе непривычной удлинённой формы.
Оби-Ван заволновался. Он не знал, нужно ли ему тоже подняться на ноги. Решил, что нужно. Сидеть при стоящих взрослых нельзя.
Незнакомец молча смотрел на мальчика и улыбался, почти так же, как учитель: то ли ехидно, то ли загадочно. Света было слишком мало, чтобы можно было уловить какие-то особенности его лица. В темноте все всегда немного по-другому.
Мальчик решился нарушить тишину.
— А… мой учитель?
Темноглазый воин усмехнулся и процитировал:
— «У меня нет учителя — жизнь стала моим учителем». Так ведь?
Кеноби в замешательстве заморгал. Может, он открыл вовсе не глаза, а этот… «третий глаз»? Да вроде нет. Или это мастер Джинн навел такую галлюцинацию? Может, это и есть внутренняя сущность учителя? Кто бы подсказал? Нет, кажется, сущности не такие. Сам мастер Джинн говорил, что в Силе предпочел бы не болтаться такой взрослой каланчой, а принимать вид маленького мальчика с длинной косичкой, каким он когда-то был.
— Мой учитель — мастер Квай-Гон Джинн, ученик мастера Дуку, ученика магистра Йоды. А вы, простите...
Незнакомец издал смешок, совершенно такой, как у учителя, но не ответил, и Оби-Вану показалось, что он догадался. Это же мастер Дуку в молодости!
Ну, конечно, он и есть.
— Ты всегда жалуешься, что он не дарит тебе подарков? — вдруг сказал воин.
— Нет, я не жалуюсь, мастер Дуку, — вежливо возразил Кеноби, а сам подумал с возмущением: «Сказал ему!»
Рыцарь усмехнулся еще более странно.
— А я подарю. Два приема старой школы, за него и за тебя. Очень пригодится!
— Благодарю вас, мастер Дуку.
— Но для начала я хочу посмотреть, что ты представляешь собой как боец. Покажи мне, что ты уже умеешь.
— Мне уже можно выйти из круга?
— Конечно. Весь этот зал в твоем распоряжении.
И тоже обвёл рукой полукруг. Глаза Оби-Вана, несмотря на полутьму, уже очень чётко видели все предметы, и татуировку, мелькнувшую на запястье. Иероглиф оссу «правда».
Мастер Дуку был выпендрист тот ещё, правда так правда.
Оби-Ван переступил через свечи и отстегнул меч. Но плазма его клинка еще не успела добежать до ограничителя, а взрослый воин уже атаковал его... о, ужас, красным двуклинковым мечом!
Одновременно со вскриком удивления и ужаса мальчик совершил высокий прыжок назад и вернулся в круг света.
Его противник удивился не меньше.
— Ты чего?
Ничего себе! Он еще спрашивает! Оби-Ван сам поразился своей первоначальной слепоте. Это же дух Экзара Кана, легендарного джедая, канувшего в Темной стороне Силы!
Этого еще не хватало... Вспомнился учебник истории, сборник преданий и спектакли театра ко-гири. Экзар Кан — владыка ситхов, воплощение Тьмы и самого гнусного предательства!
— Мне не нужен ваш подарок, милорд, — поспешил высказаться Кеноби. — Если вы пришли, чтобы соблазнять меня Темной стороной, то знайте, что...
— Что ты, мой юный падаван, — рассмеялся воин, — я сам попросить хотел! Обменять часть моего дара на часть твоего. Сегодня с первыми лучами солнца ты будешь медитировать в Звездном зале. Пожалуйста, вспомни обо мне. Только вспомни. Не надо даже молиться. Просто подумай о том, что Экзару Кану тоже когда-то было пятнадцать, и он был сперва падаваном, а потом джедаем. Взамен я научу тебя противостоять двуклинковому мечу. Может пригодиться.
— Нет, милорд, мне от вас ничего не нужно. Я вас знать не знаю, а вы меня. Уходите.
Теперь можно было не церемониться. Оби-Ван решительно сел на прежнее место, огражденный от злого духа язычками пламени. Так же решительно он закрыл глаза и начал произносить про себя мантру очищения.
— Не знаешь меня? — услышал он. — Ты говоришь неправду. Я твой брат. Разве это так трудно? Одно доброе слово, одна добрая мысль? Этим ты только осветишься...
Оби-Ван не ответил. Если это и есть испытание, тогда учитель прав, ничего страшного нет. «Что он мне может сделать? Он же давно умер! Я его не боюсь!» — думал мальчик, гордый своей смелостью и решительностью.
— Подумай о моей судьбе не ради меня, а ради себя, мой юный падаван. И не слишком-то уповай на свою чистоту. В Силе твоя чистота пуста, а чистота и пустота настолько разные вещи...
Мальчик старался не слушать ситха, который когда-то наводил ужас на всю галактику, а сейчас был всего лишь облаком темной пыли, да и то лишь в мыслях самого Оби-Вана.
И отверженный дух быстро понял, что с Кеноби никаких таких делишек не провернешь, и вообще, где сядешь, там и слезешь. Больше не было ни просьб, ни того, чего Оби-Ван боялся: каких-нибудь ужасных проклятий. Тишина.
Выждав некоторое время, он приоткрыл один глаз. Никого. Вообще никого.
— Учитель!
Тишина.
— Мастер Джинн!
Тишина. И по-прежнему темно, хотя, по идее, уже должно светать.
Оби-Ван закрыл глаза, углубился в себя. Почти не дышал. Произнес мантру Света.
Когда он открыл глаза, его окружала все та же темнота.
Мальчик огляделся по сторонам. Пусто и темно. Он призвал Силу, чтобы узнать, где учитель, но Сила стремительно вытолкнула Оби-Вана, как пересоленная вода.
Вот это загадка.
«Я вне времени, вне пространства, — подумал падаван. — А где?»
Ни стен, ни потолка не было видно, одна только темнота.
Пришла мысль выйти из круга и осмотреться в этом пустом помещении, но Оби-Ван боялся, что снова появится Экзар Кан. Или что-нибудь в том же роде. Потом пришла еще одна мысль: свечи-то выгорают... Да-да. «Значит, время все-таки течет».
А что будет, если они погаснут? Конечно, у него есть меч, всегда можно посветить им. Осмотреть этот странный зал?
Оби-Ван встал, но никак не мог решиться выйти и углубиться во тьму.
«Когда-нибудь ему надоест морочить мне голову».
Да, если этот зал — всего лишь галлюцинация, наведенная на него учителем, значит, ему здесь ничего не угрожает. Ни Экзар Кан, ни гибель света. Значит, можно смело действовать.
Кеноби включил меч, вышел из круга и двинулся наугад. Привычное гудение клинка действовало успокаивающе.
Стенка. Стенка зала, самая обычная. Значит, где-то есть и двери. Оби-Ван прошелся вдоль стены и действительно увидел дверь, но она была...
Какая-то не такая она была. Сердце тревожно забилось. Ему надо открыть эту дверь.
Приоткрыл. Темный коридор. Открыл шире. Посветил вниз. Пол выложен плитами.
«Зачем мне туда идти прямо сейчас, если я не осмотрел зал целиком? Может, там есть другие».
Он вернулся и обошел стену по периметру. Не было других. Только эта.
Мальчик вошел в темный туннель.
Никого. И темно. Сухой коридор, как на космической станции, только света нет. Совсем некстати вспомнились «Знаки»:
«Двойная бездна. Войдешь в пещеру в бездне. Несчастье».
А еще, что там еще? Вот всегда так: когда не надо, все помнишь, а когда надо — память, как у полоумного дроида.
— Войдешь в пещеру в бездне, - выговорил Оби-Ван вслух и остановился. Слово «несчастье» он произнести поостерегся, но тут оно само случилось и неназванное. Дверь с тихим, и от этого еще более страшным шорохом задвинулась у него за спиной.
Мальчик вздрогнул, резко обернулся. Двери в стене больше не было. Вообще. Даже намека не осталось.
— Мастер Джинн, — рассудительно обратился Оби-Ван к гладкой стене, — неужели вы думаете, что меня так просто напугать? Я и вправду уже не ребёнок. Вы все это придумали из «Знаков»: «В бездне есть опасность…» и так далее. И знаете, если хотите правду, то обидно, что вы выбрали именно его.
Разумеется, все та же темнота и тишина. Даже эхо не пошло вглубь туннеля. Эхо не пошло, а Оби-Вану придется идти, раз уж это его путь.
И он шел, шел и шел по пустому, темному и совершенно безжизненному коридору. И устал. Шаг его замедлился, и очень хорошо, потому что вдруг у него на пути оказался круглый колодец.
Оби-Ван не удивился. Предупрежденный «знаком», он ожидал чего-то в этом роде. Пройти дальше теперь было невозможно: круглая дыра в полу занимала пространство от стенки до стенки.
Мальчик не стал туда заглядывать, а поскорее отступил от края назад. Чувство было, что стоит только подойти ближе и посветить туда мечом, как сзади кто-то появится и даст ему пинка. Правдивость этого предчувствия была столь высока, что у него даже заболел весь тазобедренный сустав.
Но Оби-Ван боялся и спиной повернуться к зловещей яме. Хотя, кажется, напрячься больше было уже невозможно...
«И что делать теперь? Вернуться? Вернуться куда? Хорошенькое дело, я между тупиком и ямой!»
Может, «Знаки», эти мудрые мысли великих джедаев прошлого, подскажут какой-нибудь выход?
«Разве что «всё проходит». Так и жизнь пройдёт».
Да-да, он тревожно-мнительный тип, для выбраковки трудно придумать более подходящий экземпляр.
Меч гудит, а мыслей нет. Пусто, как в этом туннеле.
«А если выключить? Может, я что-нибудь увижу в темноте?»
Неприятно было остаться совсем без света, но Оби-Ван решился. Выключил меч.
И снова ничего не произошло. Просто полная темнота. Никаких чудовищ с фосфоресцирующими глазами. Никаких ситхов и их неотразимого оружия. Ничего. Просто темно и тихо. И тоскливо.
Оби-Ван постарался расслабиться (а это было весьма непросто) и «открыть третий глаз». Не зря же столько времени он учился этой технике...
И услышал какой-то непонятный тихий звук.
Мальчик попытался понять этот звук, но он просто был. Сначала безмерный. Потом слабый, тихий, прерывистый.
Звук исходил от того места, где была яма, но не изнутри. «Как будто кто-то дышит… и сейчас умрет…»
Оби-Ван тут же потерял концентрацию, вскочил на ноги, одновременно включая меч, бегом бросился назад… или вперед, к этому колодцу? Потерял же ориентацию, забыл, как стоял вначале..
И вдруг совершенно правильно увидел, так четко, впервые в жизни настолько прозрел, научился, бросился, как в воду и не утонул, но разве это была удача, вершина, разве вообще что-то стоило?
«Мы сможем породниться в Силе так полно, как только возможно мне и тебе».
— Учитель! Учитель, что с вами?!
Меч выпал из его руки и погас, но свет шел из этого проклятого колодца, и он видел, как гаснет жизнь в глазах того, с кем в этот миг он стал братом, а не сыном — истинно, но зачем же так жестоко?!
Губы что-то шепчут… Что? Что?
— В следующий раз… будь… будь более милосердным… к своему брату… Обещай мне…
И всё. Крови почти нет, края раны сразу запеклись. И ничего не кончилось! Нет зала со свечами, нет Храма, ничего нет, есть только непрекращающийся ужас от мысли о том, что это навсегда…
Лучше бы Оби-Ван сам свалился в этот колодец!
У него пресеклось дыхание, он сделал несколько судорожных вздохов, как будто это у него в груди была сквозная дыра со спекшимися краями… И...
И очнулся от кошмара в круге света.
В зале испытания уже была не ночь, а утренняя серость, и жалюзи не могли этого скрыть. Мастер Джинн открыл глаза.
— Глубоко же ты ушёл, Оби! Получил дар, с которым пойдешь по пути?
Оби-Ван еще не верил в то, что весь ужас позади, что это была неправда и галлюцинация, а настоящая реальность здесь, а то, то — путаный лабиринт иллюзий. А мастер Джинн встал и сказал самым обычным голосом:
— Вот и все, Оби. Задувай свечи и пойдем в Звездный зал. Там тебе предстоит завершить обряд. "У шамана три руки", а?
Оби-Ван только хлопал мокрыми ресницами. Ему казалось, что если он сейчас попытается подняться, ноги не удержат.
Тогда Квай-Гон присел на корточки и протянул ученику носовой платок. Оби-Ван механически взял его и вытер лицо, хотя у самого же был, за отворотом рукава. Учитель молча задул свечи и собрал их в карман на поясе, потом подошел к окну и поднял жалюзи. Утренний свет набирал силу с каждой минутой.
_______

Способность говорить не сразу вернулась к Кеноби. То, что учитель жив и идет рядом с ним, было неизмеримым и необъятным счастьем. Но мысль о том, что мастер Джинн это все и придумал и заморочил ему голову с таким холодным расчетом, была полностью противоположна понятию счастья. Она аннигилировала счастье, и Оби-Ван чувствовал себя опустошенным и преданным.
Храм просыпался, и коридоры, по которым они шли, потихоньку наполнялись звуками раннего утра. Где-то вздрогнул и тихо зашуршал лифт, где-то уже слышались шаги, где-то голоса, где-то шум включающихся автоматов. Эти звуки были как теплая вода, в которой потихоньку оплывали края огромного кубища пустоты и тишины внутри у Оби-Вана.
[indent]
В Звездном зале, где потолок представлял собой карту Галактики, а воздух был пропитан озоном и слегка разрежен, как в горах, учитель усадил Оби-Вана на низкую тумбу для медитации, но мальчик не хотел снова закрывать глаза и самоуглубляться. Да, куб уже перестал быть кубом с острыми гранями, он уже превратился в бесформенный комок чего-то темного, но по-прежнему мешал дышать.
— Что, было настолько трудно?
— Зачем спрашивать, если вы и так все знаете? — вяло ответил ученик.
— Я ничего не знаю.
Кеноби опустил голову, так ему было горько и пусто, что не хотелось смотреть на учителя, который был жив и здоров и даже как будто беспокоился о нем. Вот именно — «как будто»!
— Меня не было рядом с тобой, - услышал он голос Квай-Гона. — Ты был один. Сам в себе. Я ничего не знаю. Я… чем-то обидел тебя… там, в твоем поиске?
— Нет.
Часть себя он точно оставил там. Прежний Оби-Ван обязательно подумал бы что-то вроде: «Рассказывайте кому-нибудь другому! Сами устроили мне эту пытку, а теперь притворяетесь, будто ни сном ни духом!»
Нынешний Оби-Ван очень устал. Он вообще не хотел шевелить языком.
Учитель сидел на полу, а ученик на тумбе, и их глаза были на одном уровне. Все-таки мастер Джинн был очень высок, и вряд ли Оби-Ван когда-нибудь догонит его. Ни в чем-то ему не превзойти своего учителя. Ни во владении Силой, ни в понимании непроявленного, ни даже в росте…
— А в чем дело? Если не хочешь рассказывать — не нужно, но, может быть…
— Не беспокойтесь, — Кеноби вздохнул, — со мной уже все в порядке.
— Как же мне не беспокоиться, если ты так плохо дышишь, Оби!
Учитель наклонился к ученику и легонько сжал его плечи. Оби-Ван все-таки закрыл глаза, чтобы удержаться и не соскользнуть к отчаянию, из которого выбрался с такими потерями.
— Со мной ничего, а вот с вами… Там.
— Со мной? Не бери в голову, что было со мной. Важно только, что было с тобой.
Голос мастера Джинна такой сильный и уверенный, но в ушах Кеноби еще стоял тот его последний вздох, слабый, еле слышный…
— Сначала был Экзар Кан. Он хитростью выманил меня из светового круга, но я вовремя успел заскочить обратно. А потом… Когда я понял, что остался один, я вышел и попал в пустой темный туннель. Очень длинный. И увидел, как вы умираете возле какого-то колодца. Всё, как в «Знаках»: «Войдешь в пещеру в бездне. Несчастье. Будет бездна за бездной».
Мастер Джинн выпрямил спину.
— Страшно было?
Кеноби не ответил.
— Хороший опыт. Теперь ты знаешь, что и несчастья, и бездны — всего лишь иллюзии наших собственных страхов. Я, знаешь, тоже такое видел. И ничего, как видишь. Живой. Будущее всегда в движении, сам знаешь. А его движение зависит от нас. Так что бояться нечего.
Учитель улыбнулся. Тут только Оби-Ван подумал, что прошел. Уже прошел это отвратительное проклятое испытание! Если бы оно не было таким скверным, можно было бы даже похвастаться перед Гареном.
Но не хочется хвастаться таким. Наверное, он уже ничем никогда не захочет похвастаться, так перегорело.
— Знаете, учитель… Я так одинок, что это не передать словами.
Квай-Гон молча слушал его. Эта тишина помогла Кеноби всё-таки найти их, слова.
— Когда-то приходится это узнать, — сказал мастер Джинн, еле слышно вздохнув (в точности, как там). — Каждый живет один и умирает один. Все взрослые с этим живут.
— Но я так не хочу! Я не хочу, чтобы вы умирали! Я не хочу быть один! Я и так — все время с краю!
Квай-Гон усмехнулся:
— А только что думал: «Хвала Силе, учитель жив!» И уже опять всё плохо.
Оби-Ван горько вздохнул. Учитель его не понимает. Никогда, и никогда не поймёт.
— Если бы ваш собственный учитель умер у вас на руках, вы бы не огорчились? Благословили бы свое одиночество? Сказали бы, что это «хороший опыт»?
Квай-Гон коротко улыбнулся.
— Ну, знаешь, умереть на руках своего ученика — совсем не то, что наоборот! Не каждый достоин такого прекрасного перехода. Так что в твоем путешествии самый страшный для тебя момент был самым светлым, не несущим никакой угрозы. Это так естественно  старшие уходят, младшие занимают их место. И потом, я же знаю, что смерти нет, просто переходы, от уровня к уровню. Мастер Дуку всегда будет рядом со мной, потому что часть его души живет во мне. И тебя я никогда не оставлю.
Да, его учитель неисправим, это Оби-Ван знал слишком хорошо. Более черствого человека не найти во всей галактике. Как только юноша об этом подумал, бесформенный ком в его груди растаял, и все стало на свои места: буднично, обычно, ничего особенного. Вот он, мастер Джинн, сидит себе, жив-здоров, и ничего ему не сделается.
— А вот Экзар Кан… Что он тебе говорил?
Оби-Ван небрежно двинул левым плечом.
— Сначала предлагал научиться нескольким приемам его школы, но я, разумеется…
— И ты отказался?!
Кеноби сперва растерялся (мастер Джинн вообще-то не был склонен к подобным восклицаниям), но потом строго посмотрел на учителя.
— Может, мне еще и помолиться за упокой его души?
— А почему нет? Можно и помолиться.
Оби-Ван возмутился. Да, все снова встало на свои места, привычно и жёстко. Его учитель, как всегда, несет откровенную ересь, а ему — сиди и слушай. Не докладную же писать!
— Вы еще скажите, что мне надо было попросить его стать моим учителем вместо вас!
Эти слова, в которых Оби-Ван тут же раскаялся, вызвали у мастера Джинна странную улыбку – то ли веселую, то ли грустную, непонятно.
— Да уж, вот этого бы он точно не пережил. Ни в каком состоянии.
Оби-Ван отвёл глаза в сторону.
- Ну, что ты, малыш, всё же было хорошо, и будет еще лучше! Я поздравляю тебя с днем рождения и желаю, чтобы все твои тревоги рассеивались бы так же легко и просто, как сны. Я пойду, а ты переведи дух. Ведь прошло уже? А?
— Да, учитель. Я в полном порядке.
— Вот и молодец.
Мастер Джинн обнял его и даже щекотнул усами в щеку.
Оставшись один, Кеноби и вправду был вполне спокоен. Всё, как всегда, ничего не поменялось.
Нет, поменялось. В Храме есть Гарен!
______

Открыв глаза, старый Бен не сразу узнал место. Нет бесконечно высокого купола Звездного зала с мириадами огоньков на густом ультрамариновом бархате. Нет полумрака рукотворной ночи и запаха озона, как нет и мастера Джинна, и Гарена Мульна. И пятнадцати лет тоже нет. Есть пятьдесят: возраст, когда человек начинает жить для вечности. Хотя и внутри, и снаружи будто все сто.
Но какой же четкий сон, какой настоящий! Совсем как тогда. Там, во сне, он и чувствовал себя пятнадцатилетним, и не знал себя, и забыл, что все-все сбудется, до тех же мельчайших подробностей! Только на самом деле-то он упал в яму. Упал, да. И вот сидит на дне. Сидит и ждет. Чего ждет? Наверное, смерти. Чего ему еще ждать?
Действительность была печальной и она напомнила о себе запахом пустыни и тишиной одиночества.
Но, встав с постели, отшельник Бен почувствовал себя на удивление бодро. Сперва он подумал, что эта бодрость проистекает от простой и не слишком возвышенной мысли: завтракать ему предстояло остатками роскошного ужина, а это в его положении кого угодно обрадовало бы. Но не только это, было что-то еще. Мягкое тепло в груди, от которого жара вокруг не казалась такой непереносимой. А когда он вышел во двор, огненное дыхание татуинских солнц показалось ему светом в конце туннеля.
Отшельник внес в дом стол, а когда ставил на место сундук, раскрыл его и вытащил продолговатый цилиндр с ребристыми краями. Повертел эту штуку в руках, потом повесил на пояс. «Мало ли что. Надо быть начеку, а то что-то я совсем расслабился. Хоть присесть пару раз, подтянуться, отжаться...»
В тени своей кухни старый Бен позавтракал с особым аппетитом, поговорил со своим грибом, как всегда похлопал его по выпуклой блестящей спинке, а затем начал чистить песком посуду. Зачем тратить воду, если вокруг море песка?
— А не съездить ли мне в Мос-Айсли? — спросил он у себя вслух. — Узнать свежие новости...
Он снова выглянул во двор. Солнца уже стояли в зените.
— Хотя... в такую даль... по такой жаре? — с сомнением проговорил Бен, плотно закрывая дверь. — Нет, лучше зайти к соседям. Те же новости, только без лишних трат. А может, проведать Ларсов? Пожалуй, надо бы... Надо бы... надо бы, пожалуй...
Старик вернулся на кухню, выпил кружку воды. Задумался, глядя на то, как за стеклом гриб шевелит бахромой на нижнем крае своего слоистого тела и выпускает пузыри углекислоты.
— Нет, это так не делается. Не те мои годы, чтобы вот так ни с того ни с сего взять и побежать. Сейчас слишком жарко. А вечерком... Вечерком, пожалуй, можно.
Бен снова наполнил водой глиняную кружку, снял с полки жестяную коробку, взял щепотку гранул сахаридов и бросил в кружку. Когда кристаллы растворились, он вылил воду в банку с грибом. Тот довольно забулькал.
Заглянув в коробочку с гранулами, отшельник покачал головой. Уже на донышке. Значит, все равно на неделе придется выбраться в город. На неделе, но не сегодня. Сегодня он пойдет к Ларсам.
Сердце вдруг неприятно защемило. Бен поморщился и начал массировать левую сторону груди.
— Хотя, с другой стороны... С какой стати я должен идти к Ларсам? Оуэн сам сказал, что больше меня на порог не пустит... И в общем, он в своём праве. Припечёт — сам придет. Мое дело вообще сторона. Я и так слишком часто лезу не в свои дела. Хватит суеты. С тебя хватит, Оби-Ван. Теперь ты должен жить для вечности. Да. Самое время пойти и посмотреть, как там влагоуловитель.

+1

3

Люблю эту встречу с воином и его двуклинковым мечом. Все могло бы повернуться иначе, если бы... Везде развилки, везде испытания.

0

4

Jedith, даже не знаю, что более разрушительно для братства - отступничество или догматизм. Наверное, всё-таки последнее. Отступник своим отступничеством очищает братство, а вот догматизм, как ржавчина, губит саму концепцию.
Хорошо, что Люк не учился у Оби-Вана плотно, а лишь спорадически.
[indent]

Отредактировано Старый дипломат (06.02.2021 21:06)

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » #"Битвы, где вместе рубились они" » Повесть "Испытание"