Мечта

«Ты встань, пробудись, мой сердечный друг,
я люблю тебя как жениха желанного!..»
/Аксаков С.Т. «Аленький цветочек. Сказка ключницы Пелагеи»/

Начало сентября 1892 года, г. Затонск.

Коробейников, Трегубов и Милц за время отсутствия Штольмана заметно сблизились с семьёй Мироновых, оказывая всяческую поддержку Анне и её родным.
По возвращении следователя, под их особую опеку попал и сам Яков.
Если ничего серьёзного не происходило, полицмейстер, ссылаясь на рекомендации доктора, отправлял его дышать свежим воздухом. Что Штольман делал с видимым удовольствием, заезжая к Мироновым и приглашая Анну на прогулки.
Барышне прогулки также были категорически рекомендованы доктором Милцем, поэтому Мария Тимофеевна без лишних слов выставляла их на улицу с мыслями:
«Чтобы дом собой не сожгли».
Анне стало заметно лучше за эти несколько дней: долгие дневные прогулки в обществе её Штольмана дали положительный результат.
Пока под негласным запретом оставалась тема потерянных двух с половиной лет и безумных четырёх дней, предшествовавших их возвращению в Затонск.
Уже ничто не напоминало ту испуганную девочку, за душевное состояние которой когда-то тревожились родители и доктор — но не он, нетерпеливый и безвозвратно влюблённый Яков.
С его появлением в доме круглосуточные истерики исчезали. Рядом с ним она словно дышала иначе — глубже, ровнее, спокойнее. Но главное — доверчивее.
Раньше успокоить Анну можно было лишь одним способом: крепко прижав её к себе, расстегнув жилет и плотный осенний сюртук, чтобы она могла укрыться у него на груди, слушая ровный, упрямо-надёжный стук его сердца. Она обнимала его за спину горячими руками, будто цепляясь за эту надёжность, за жизнь. Он шептал ей что-то тихое, почти неразборчивое — и этого было достаточно.
Теперь, когда страхи ушли, а чувства стали глубже, подобные мгновения обрели иную силу.
Постепенно к жизни возвращалась удивительная молодая женщина — пока ещё без духов, но уже преображённая.
Дрожь и блеск глаз выдавали её куда красноречивее слов.
Взрослому мужчине пока удавалось сохранять внешнее спокойствие и сдержанность — за двоих. Но с каждой новой встречей это становилось всё труднее.
То чувственное, что он невольно пробудил в ней ещё в далёком декабре и ранее — взглядами, случайными прикосновениями, полунамёками и словами, — долгие месяцы было надёжно спрятано от всех, даже от неё самой.
Теперь этот ураган чувств рвался наружу. Анна не имела ни привычки, ни особого желания его скрывать.

Штольман приходил на ужин к Мироновым, и каждый раз их проводы в саду затягивались до позднего вечера.
Анна возвращалась из тумана и темноты с горящими глазами, чуть растрёпанная, с припухшими губами, полная неведомого прежде волнения.
В каком состоянии уходил к себе затонский следователь — лучше было даже не представлять.
Пару раз Мария Тимофеевна, вздыхая, отправляла супруга за дочерью:
— Простудятся же, в конце концов, перед свадьбой! — сетовала она, поправляя шаль на плечах.
И все в доме дружно считали дни до венчания.
****

12 сентября 1892 г.

В гостиной осколки зеркал уже были убраны, будто и не было вчерашнего безумного явления.
Яков Платонович Штольман под руку со своей любимой женщиной спустились в столовую, где пару уже давно ждали Мироновы.
Семья заметно оживилась при их появлении. Анна радостно поздоровалась с родными, не видя их с вечера.
— Аннушка, как ты себя чувствуешь? — с осторожностью спросила мама, всматриваясь в дочь и бросая предостерегающий взгляд на деверя.
— Всё хорошо, мама. Не беспокойтесь. Яков Платонович за мной присматривает, — улыбнулась Анна.
Господин следователь, обычно безукоризненно выглядевший, выглядел сегодня в мятом костюме, с небольшой щетиной на впалых щеках.
Рубашка на крепкой груди была натянута и грозила разойтись при малейшем резком движении плеч.
Мироновы, прекрасно понимая причину такого вида гостя, остались невозмутимыми.
Только дядя барышни изредка бросал на них мягкий взгляд и улыбался.
Обед прошёл в полной тишине: каждый пребывал в своих мыслях настолько глубоко, что требовательный звук входного звонка заставил всех вздрогнуть.
— Городовой за мной, скорее всего, — сказал Штольман, целуя руку Анне и вставая из-за стола.
— Яков Платонович, тут… к Вам, — заглянула Домна, чуть понизив голос.
Вслед за ней в столовую вошли несколько мужчин, и комната словно наполнилась чужой, плотной энергией.
Первым шагнул высокий, подтянутый и плечистый брюнет лет сорока в безупречном, чуть щегольском костюме европейского покроя. Сильно загорелое лицо и спокойный, испытующий взгляд выдавали в нём человека, привыкшего командовать и быть на виду. В его манерах чувствовалась та уверенность, что появляется у людей, прошедших дальние дороги и знающих цену своему слову.
За ним, слегка развалисто, вошёл молодой человек в мундире чиновника Министерства юстиции. Его гладко выбритое лицо и нагловатая полуулыбка словно говорили: «Я всё понимаю лучше всех». Он оглядел столовую быстрым, цепким взглядом, как бы оценивая, кто здесь «главный» и куда удобнее встать, чтобы произвести впечатление.
Следом проковылял тучный, лысеющий господин с тяжёлым саквояжем, который он бережно прижимал к боку. Лицо его блестело от пота, на лбу выступили капли — то ли от духоты, то ли от волнения. Суетливо осмотревшись, он поспешно снял шляпу, смял её в руках и, казалось, готов был согнуться пополам в учтивом поклоне.
И наконец, последним вошёл поручик — статный блондин с лёгким шрамом на щеке, аккуратно скрытым под ухоженными усами. В драгунском мундире он выглядел так, будто только что сошёл с парадного портрета. Тёмно-зелёный китель с алыми отворотами безупречно сидел по фигуре; золотые погоны и пуговицы мягко поблёскивали в свете ламп. Высокие сапоги со шпорами звякали при каждом шаге, а светлые рейтузы с алыми лампасами подчёркивали военную стать. Сабля на портупее мелодично ударила о пряжку, когда он остановился — и вместе с этим в комнату вошла выправка, порядок и едва ощутимая аура строевой строгости.
Сильным глубоким баритоном брюнет представился:
— Действительный статский советник О́ленев — следователь по особо важным делам при прокуроре округа. Мне поручено расследование дела о гибели госпожи Нежинской. Со мной господа: губернский секретарь Гмызов, поверенный Липнев и мой адъютант поручик Марков.
Каждое имя он произносил с лёгкой паузой, будто представлял фигуры на шахматной доске — уверенно, с внутренним расчётом. С незаметной, но искренней улыбкой посмотрел на Штольмана.
— Яков Платонович, давно не виделись.
— Здравствуй, Алексей Павлович, рад тебя видеть. Знакомьтесь — моя невеста Анна Викторовна Миронова, её родители и дядя.
Все по очереди представились. Оленев с видимым удовольствием приложился к ручкам дам, внимательно оглядывая Анну.
В это время Домна быстро убрала посуду со стола, а поручик молча вышел и плотно закрыл дверь, встав с той стороны.
— Господа, прошу пройти в мой кабинет, — предложил хозяин дома.
— Благодарю, Виктор Иванович, но это не потребуется, — ответил Оленев, бросив строгий, предупреждающий взгляд в сторону Штольмана. — У меня чёткие указания провести допрос при свидетелях. И прошу никого не расходиться. Таковы условия.
Оленев, сложив руки на груди, встал позади Гмызова и Липнева, которые уже расположились во главе обеденного стола. От этого фигура его казалась ещё более внушительной и грозной.
Яков, окинув их быстрым взглядом, нахмурился; глаза потемнели, и он уставился на старого знакомого с ледяным упорством.
— Условия чего, господин следователь? — негромко произнёс он, но в голосе звенела сталь. — Или, быть может, кого?
Он выдержал короткую паузу и усмехнулся — безрадостно, с горечью:
— Понятно. Последний ход королевы… Или, быть может, снова дело рук Б…?
Яков чуть подался вперёд, взгляд стал холоднее:
— А если я откажусь отвечать — именно здесь и именно вам?
— На этот счёт у меня есть распоряжение доставить вас под конвоем в столицу. Минимум — на месяц, — сухо произнёс Оленев, сделав едва заметное движение пальцем.
Штольман уловил этот жест.
— Что ж, тогда — сейчас, — спокойно ответил он.
Быстро оглядев комнату, задержал взгляд на Мироновых, потом — на Анне.
— Догадываюсь, что последует, — произнёс Яков тихо, — и заранее прошу прощения у всех вас.
Анна шагнула вперёд, обошла его и, не обращая внимания ни на родных, ни на присутствующих, уткнулась лбом в его спину, крепко сжав ладонями полы пиджака.
Яков, почувствовав родное прикосновение, прикрыл глаза и тяжело выдохнул.
Оленев невольно вскинул бровь; в суровом взгляде промелькнуло тепло. Голос же оставался сдержанным.
— Господин Липнев, вы подтверждаете, что во время допроса присутствует госпожа Анна Миронова и её родители?
— Да, подтверждаю, — сказал поверенный и, достав бумагу из саквояжа, стал писать. Гмызов также вёл рапорт.
— Яков Платонович, представьтесь по форме.
— Надворный советник Штольман Яков Платонович, следователь Затонского уездного полицейского управления.
— Вы были знакомы с госпожой Нежинской Ниной Аркадьевной?
— Да, знаком около десяти лет.
— Господин Штольман, — сухо произнёс чиновник за столом, едва поднимая глаза от бумаг, — поясните характер ваших отношений с покойной.
Штольман недовольно взглянул на Оленева, но, заметив едва заметный кивок — знак отвечать прямо, — сдержанно ответил:
— Личные. Начавшиеся по заданию Охранного отделения.
— Когда и при каких обстоятельствах вы виделись в последний раз?
— В декабре 1889 года, в гостинице города Затонска. Зашёл к ней в номер, чтобы забрать документы, содержащие сведения государственного значения.
Не дав Гмызову продолжить, Оленев спокойно перехватил ход допроса:
— Где вы находились пять дней назад, в день гибели госпожи Нежинской? А именно — седьмого сентября сего года.
— В Затонске. Днём — в Управлении, с восьми и до позднего вечера — в доме адвоката Миронова. Ночью — в квартире, предоставленной Управлением, в доме Волосовой Нины Капитоновны. Утром — на приёме у доктора Милца.
Гмызов нехотя поднял глаза от бумаг.
— Сведения совпадают.
— Господин Миронов, — обратился Оленев к хозяину дома, — вы подтверждаете, что вечером того дня господин Штольман находился у вас?
— Подтверждаю, господин действительный статский советник, — отчётливо произнёс Виктор Иванович.
— Ещё один, последний вопрос, — сказал Оленев, чуть подаваясь вперёд. — Как вы узнали о готовившемся покушении?
Штольман удивлённо поднял брови.
— Покушении?
— Речь идёт о том, — пояснил Оленев, — что на вас должно было быть совершено нападение в поезде по пути в Затонск первого сентября. Багаж был сдан, но купе оказалось пустым. Как вы это объясните?
Прикинув в уме, Штольман перевёл взгляд на Петра Миронова.
— Кроме как чудом, назвать не могу, — спокойно произнёс он, мягко выведя из-за спины смущённую Анну и поцеловав ей руку. — И судьбой.
На губах Оленева мелькнула едва заметная улыбка, но он тут же посерьёзнел, строго взглянув на писаря, державшего перо над бумагой.
— О, это из-за меня Яков Платонович опоздал на поезд! — весело вмешался Пётр. — Мы тогда праздновали освобождение моего друга и будущего родственника, господа!
— Вы всё это время были в Петербурге? Все четыре дня до приезда в Затонск? — Оленев вскинул взгляд, насторожившись. Незаметно чуть мотнул головой.
— Нет, укатили в… Стрельну, кажется. Яков Платонович, вы не помните? — с наигранной беспечностью сказал Пётр.
— Да, похоже, Пётр Иванович, — с лёгкой усмешкой кивнул Яков. — Был несколько пьян. Но в столице мы точно не были.
— Гуляли у цыган, барон подтвердит. Где-то даже подрались, — хохотнул Пётр. — Из-за меня Яков Платонович прибыл сюда с разбитой головой и без багажа!
За спиной у писаря Оленев откровенно улыбался, но голос его оставался невозмутим:
— Допрос окончен. Господин Гмызов, подготовьте бумаги, я просмотрю их в гостинице. Господа, сделаем перерыв. Остальные вопросы — позднее.
Виктор Иванович что-то тихо шепнул возмущённой супруге и взял её за руку. К ним как раз подошли Штольман и Анна.
Пётр, как ни в чём не бывало, с неподдельным восхищением воскликнул:
— Да у тебя, Штольман, жизнь прескучнейшая!
Виктор Иванович успокаивающе похлопал Якова по плечу, Мария Тимофеевна бросила на пару быстрый взгляд и покачала головой.
— Боюсь, что это не конец спектакля. Надо быть готовыми ко всему, — тихо произнёс Штольман.
— Яков Платонович, а вам не кажется, что в нашей жизни Нины Аркадьевны становится слишком много? — спросила Анна, стараясь говорить ровно, но тревога в голосе звучала отчётливо.
— Согласен, Анна Викторовна. Как в картах — перебор. А это, как известно, проигрыш… госпожи Нежинской, — сказал он, с лёгкой усмешкой и едва заметной надеждой во взгляде.
К ним подошёл несколько смущённый Оленев.
— Дамы и господа, прошу прощения за всё, что здесь произошло, — сказал он с коротким поклоном. — Анна Викторовна, сердечно рад знакомству. Мы с вашим женихом — старые друзья, ещё по Корпусу. Вместе носы били некоторым… Да не добили, к сожалению.
Он обернулся к Якову:
— Яша, на пару слов отойдём.
Когда мужчины отошли, Анну, лишившуюся внутренней опоры, вдруг начало знобить. Мать заметила это и обняла дочь, прижимая к себе.
— Аннушка, держись, — шепнула она. — Всё скоро закончится. Мы ничего нового не узнали, и страшного тоже нет. Ты — молодец, я бы поступила так же.
От тепла материнских рук сердце Анны понемногу успокаивалось. И всё же тревога не отпускала: образ Нежинской, будто оживший, мелькал где-то на границе сознания. Ей казалось, что по комнате проходит лёгкий сквозняк — бесшумный, холодный, как тень от незримого присутствия. Но рядом с матерью и с Яковом это ощущение становилось терпимым, словно забота близких создавала невидимый щит.
Мария Тимофеевна вернулась к мужу и, тихо покручивая локон, сказала:
— Витя, спроси, что там с той неприятной особой. Мне всё же любопытно.
Анна тем временем подошла к Якову и вывела его из столовой в пустую гостиную. Он немного успокоился; молча стоял и любовался на неё. Испуганная девочка, которую он видел всего неделю назад, превратилась в цветущую, уверенную женщину — его женщину.
Он обнял её, притянул ближе и, едва слышно, произнёс:
— Я люблю Вас, моя Анна Викторовна. В Затонске и на Камчатке, в любви — до последнего удара моего сердца. Вы согласны и дальше быть моей женой?
— Я Вас давно люблю, сильно и навсегда, — ответила она так же тихо. — Яков Платонович, Вы снова делаете мне предложение? Были сомнения? А я ведь всё сказала ещё в декабре, той ночью. — И, почти шепотом, добавила: — И этой тоже, несколько раз.
— Никаких сомнений, — ответил он, с мягким огоньком в глазах. — Просто захотелось снова услышать ваш ответ. И, признаться, предпочёл бы говорить это не на этом спектакле, а где-нибудь… вдвоём.
С камина донёсся мерный бой часов — три коротких удара. Анна тихо положила голову ему на плечо. Он невольно закрыл глаза — хотелось запомнить это мгновение, как спасительный остров между бурями.
Всё вокруг замерло: шаги, голоса, даже лёгкий скрип паркета.
И в этой почти звенящей тишине Якову вдруг почудилось — где-то далеко, в глубине сознания, прозвучал тихий, знакомый интимный смех. Женский. Ушедший.
Он открыл глаза — и ничего, только Анна, её руки, её дыхание. Она вздрогнула и посмотрела на жениха.
Он чуть крепче прижал её к себе.
— Всё позади, — прошептал он, больше для себя, чем для неё.
Но где-то в глубине души знал: не всё.
Он глубоко выдохнул, уткнувшись в её тёплый висок, и позволил им ещё несколько мгновений тишины — вдвоём, под негромкое дыхание часов.

— Господин Оленев, раз нас втянули в это дело, можем поинтересоваться: что произошло с госпожой Нежинской? — спросил Виктор Иванович, заметив подошедшего Оленева.
—Нина Аркадьевна была найдена мёртвой в своей… извините… спальне. Рядом лежали флакон с ядом и довольно странная записка. О деталях я не могу рассказывать.
— Самоубийство? А к чему этот прилюдный допрос?
— Рабочая и итоговая версия следствия — самовольный уход из жизни. По указанию сверху после этого допроса дело я закрываю, все возможные подозреваемые опрошены. Ваш будущий зять был главным в списке. Больше ничего сказать не могу, очередь господина поверенного. — Уже очень серьёзно добавил: — Про допрос не спрашивайте, указания поступили с такого верха, что обсуждать их не стоит.
Сам, не сводя глаз, наблюдал за вернувшимися Штольманом и Анной.
— Не может быть… — заметив недовольный взгляд обоих родителей, очаровательно улыбнулся и тихо добавил: — Я вам всё расскажу, позже, когда буду рассказывать истории. Поддержите меня, пожалуйста. Особенно когда речь пойдёт о мечте. Поверьте, это важно.
Поцеловав хозяйке руку, он отошёл.
— Ой, Яков Платонович, я же про господина «Б.» уже слышала в том сне, даже дважды. — вспомнила Анна. –  Штольман на дуэль его вызывал даже. И там тоже с ним связана госпожа Нежинская и ... Анна. Я потом расскажу, если это поможет Вам.
Яков напрягся. Договорились позже договорить.

Поверенный Липнев, убедившись, что все на месте, достал из папки конверт.
— Господин Штольман, Вам госпожа Нежинская оставила письмо, — сказал он. — Убедитесь, пожалуйста, что печать цела. Для прочтения разрешено уединиться, если пожелаете.
«Поплакать?» — буркнул про себя Яков. — Печать на месте. – еле сдерживал эмоции, тихо добавив что-то себе под нос.
Сломав сургучную печать, он достал лист, исписанный изящным почерком с завитками.
По столовой поплыл сладкий запах духов, от которого Штольман поморщился, а другие мужчины переглянулись.
Яков подошёл к окну и открыл его нараспашку, там и остался читать, повернувшись ко всем спиной.
От свежего воздуха у окна стало легче. Мария Тимофеевна разливала чай и молча предлагала присутствующим, стараясь вопросами не нарушить очередное требование усопшей. Мысленно она посылала Нежинскую в ад за дочь и зятя. Все с благодарностью взяли чашки и, соблюдая тишину, непроизвольно наблюдали за читающим Штольманом. Даже со спины видно, что тот начинает впадать в ярость.
В несколько схожем состоянии Анна видела его когда-то, когда следователь тихо орал на неё в публичном доме. Только тогда это была десятая часть эмоций, которые сейчас захлёстывали её любимого. Девушка даже боялась подходить. С опаской на него смотрели все Мироновы, и только Оленев оставался невозмутим.
Яков повернулся и встретился взглядом с невестой, понял её тревогу и мягко улыбнулся. Потом он скомкал письмо вместе с вонючим конвертом, слегка поранив руку о сургуч.
Он выругался тихо, издалека не было слышно, и, не отрывая взгляда от бумаги, спросил:
— Есть спички?
Пётр Миронов и Оленев одновременно подошли к нему, и два маленьких огонька потянулись к письму. Яков кивнул им в знак благодарности и, держа в руках горящий комок, с едва заметной неприязнью бросил тлеющую бумагу на поднос. Дождался, пока она полностью догорит, и обратился к поверенному:
— Господин Липнев, приступайте к следующей части спектакля.
Он снова посмотрел на Анну и улыбнулся, но остался стоять у открытого окна, подставляя затылок под дуновение ветра из сада.
Адвокат убедился сам и показал всем, что печати целы, раскрыл документ и начал чтение:

«ЗАВЕЩАНИЕ

Я, нижеподписавшаяся, Нежинская Нина Аркадьевна, рождённая 21 июня 1858 года, что удостоверяется выпискою из метрической книги (прилагается), находясь в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещанием объявляю о следующем:
Оставляю всё принадлежащее мне имущество и денежные средства господину Штольману Якову Платоновичу.
А именно:
— усадьбу, находящуюся в г. Затонске … губернии;
— квартиру в г. Санкт-Петербурге, по адресу: Невский проспект, … ;
— денежные средства в размере ста тысяч (100 000) рублей серебром, находящиеся в депозитах и на текущих счетах в С.-Петербургских банках.
В случае, если господин Штольман Я.П. в течение пяти (5) лет по вступлении настоящего завещания в силу сочетается законным браком, то действие сего завещания теряет силу, и всё вышеуказанное имущество обращается в пользу Императорского Человеколюбивого Общества.

Данное завещание совершено при личном присутствии завещательницы и нижеподписавшихся свидетелей.
Составлено и внесено в актовую книгу Санкт-Петербургским нотариусом господином Липневым.
Свидетели:
— статский советник Барынский …
— коллежский советник Усков …
— надворный советник Лопатин …
Подписали сие:
Нежинская Нина Аркадьевна (подпись)
Нотариус — Липнев (подпись)
Свидетели (подписи)

Город Санкт-Петербург
29 августа 1892 года»

Завещание, как и письмо, было составлено две недели назад. Денег оказалось раза в три больше, чем «во сне» — сумма была громадной.

Штольман невозмутимо выслушал, закрыл окно в полной тишине.
— Виктор Иванович, мне нужна будет Ваша помощь в этом деле, — попросил он.
— Яков Платонович, извините, но я не могу…
— В полном отказе от наследства, господин Миронов, в счёт того же Общества. Дело будет непростым. А у меня свадьба скоро. — И он широко улыбнулся всем Мироновым.
— Господин Липнев, прошу в мой кабинет, — не скрывая эмоций сказал адвокат.
— Алексей Павлович, останетесь на ужин? — щебетала хозяйка дома.
— С превеликим удовольствием, — ответил Оленев, — но мне нужно на телеграф. Пётр Иванович, покажете город?
— Конечно. Кто в Затонске не бывал… — улыбнулся Пётр.
Все быстро покинули столовую, оставляя Штольмана и Анну одних.
Яков так и остался у окна, присев на подоконник. Анна подошла и, не говоря ни слова, прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею и обняв за талию.
— Анна Викторовна, мне нужно идти, — мягко сказал он, гладя её по плечам. — Пойдёмте до беседки, побудем немного вместе. Если хотите, можем поговорить о том, что произошло.

Почувствовав её отрицательный вздох, он только крепче прижал её к себе.
— Яков Платонович, — прошептала она, — это, наверное, неприлично — вот так, прилюдно. Но я не могу удержаться, когда вы рядом.
Штольман счастливо рассмеялся.
— Неприлично было, когда вы отвесили мне пощёчину посреди улицы, — напомнил он с усмешкой. — Или, когда «избили» на глазах у городовых. А сейчас всё в порядке. Вы — моя жена. Можно.
Он чуть склонился к ней и, улыбаясь, добавил тише:
— Мы ведь не про обнимание в лесу и саду говорим, да?
Анна улыбнулвсь сквозь смущение.
Крепко держась за руки, они вместе вышли из дома.
— После Управления заеду к себе собрать вещи, рано утром поезд. Часть багажа подготовлю к перевозке к вам. А у Вас, барышня, какие планы на пару дней, пока меня нет?
— Скучать по Вам, Яков Платонович, — вздохнула Анна. — Должна быть примерка свадебного платья, но портниха прислала записку, что пока не нужно. Странно как-то. Завтра зайду в гимназию и сообщу, что согласна на место.
— Если только Вы не передумали учить детей творить красоту и не раньше, чем через месяц после венчания, — напомнил жених. — Так, а мне переодеться надо. А то рубашка Петра Ивановича мне немного мала. Обниматься неудобно, уже трещит на спине. Мне пора, иначе до ужина не успею, будете волноваться. — И тихо поцеловал её, передавая всю свою нежность.

Анна подождала, пока её сыщик выйдет за ворота, и вошла в дом. Гостиная напомнила о вчерашнем вечере. Приезд Оленева со свитой, допрос и оглашение странного завещания слегка отвлекли Мироновых от ужаса, что творился здесь. Про завещание и письмо, которые так взбесили её жениха, она старалась не думать.

Вчера вечером после ужина мужчины ушли в кабинет вести интеллектуальную беседу под коньяк, а дочь с мамой остались в гостиной, чтобы почитать. Мария Тимофеевна пошла отдавать указания прислуге, а Анна осталась одна. Одновременно с сильным холодом и болью в животе она услышала неприятно знакомый голос, зовущий её. Поёживаясь от стужи внутри, она повернулась и увидела дух Нины Аркадьевны. Увиденное настолько шокировало молодую женщину, что она не могла вымолвить ни слова. У девушек в заведении Мадам одежды было куда больше, чем сейчас на полупрозрачной, нагло ухмыляющейся фигуре в гостиной.
— Анна, наконец-то мы с тобой поговорим, — как обычно фамильярно обратилась призрачная фигура, подплывая совсем близко. Девушка от холода и боли едва могла двигаться и дышать, молчала, скованная ужасом, слушая мерзкий монолог.
Нежинская говорила и говорила, скривив губы, с каждой фразой становясь всё более ожесточённой, добавляя гнусности и чаще произнося «мой Якоб». Анна, сковываемая холодным ужасом, словами и присутствием духа, едва стояла на ногах. На мгновение полупрозрачная фигура отвлеклась и посмотрела в сторону.
Остолбеневшая Мария Тимофеевна стояла рядом. Краем сознания Анна хотела верить, что мама не видит и не слышит гостью.
— А, вот и мать пожаловала, — презрительно улыбаясь, продолжила Нежинская.  Мама и дочь вздрогнули от резкости голоса. — Как раз на самое интересное успела. А маменька знает про ночь в гостинице моего Якоба с тобой, Анна? Ему очень захотелось разнообразить наши с ним отношения с влюблённой в него девственницей, в два раза младше его. А потом сразу пришёл ко мне …
На середине фразы Анна словно провалилась в стылую прорубь и услышала только истошный крик мамы:
— Аннушка! Яков Платонович! Виктор!
Дальше, как сквозь толщу ледяной воды, она почувствовала тёплые руки и голоса вокруг. Слыша постоянный шёпот о любви и звук его сердца, изредка выныривала, чтобы вдохнуть, и снова погружалась в ледяную бездну. Чуть придя в себя, хваталась за всё, чтобы быть ближе к тёплой груди, и почувствовала горячие губы на лице, шепчущие без остановки:
— Не верь… слушай моё сердце… люблю тебя.
Но на поверхности была недолго: дух Нежинской прошёл сквозь них, усилив холод в голове. Дышать и думать не было сил, сердце билось редко. Всё померкло…

Громкий звук сердца, тёплая тяжесть и нежный шёпот привели Анну в сознание. Чуть приоткрыв глаза и пытаясь дышать, она услышала родной голос:
— Аня, как ты всех нас напугала!
И тут же губы накрыли глаза, лоб и горячо стали целовать.
— А… Нина… Аркадьевна… где? — в перерывах между поцелуями успела спросить она.
— Пётр Иванович прогнал её и снова всех спас. Забудь, что она говорила, всё ложь. Я люблю тебя. — быстрый ответ, полный нежности.
С каждым поцелуем и движением Штольмана Анна забывала о Нежинской, пока окончательно не растворилась в нём.
***
Анна, встряхнув голову и осознав, что всё ещё стоит в гостиной, почувствовала, как холод вновь пробирает до костей. Она пошла наверх. На днях с мамой обсуждали, какие комнаты займут после свадьбы. Мария Тимофеевна открыла пустующую гостевую напротив и ввела туда дочь. Обычно перед дверью стоял диван, поэтому в комнату никто не заходил.
Анна вспомнила, как в детстве, во время протапливания или проветривания, она любила забраться в эту комнату, свернуться клубком на широкой кровати и объявить себя принцессой, затерянной в волшебном тумане.
Тогда казалось, что за окном — иной мир, где она ждёт своего рыцаря. Но рыцарь всё не приходил: быть может, спасал кого-то другого, быть может, сам нуждался в спасении. Наверное, сбился с пути в иных туманах.
У храбрых ведь столько дел на свете…
А если добрый молодец ещё и умен, и красив, то, пожалуй, все принцессы и ведьмы мира будут пытаться его остановить на пути к ней.
Иногда же ей думалось, что рыцарь вовсе не рыцарь, а заколдованное чудище, которое только она одна может вернуть к жизни.

— Ну вот, похоже, спальня именно вас и ждала много лет. Странно, что никогда и мысли не было пускать сюда гостей. Сейчас проветрим, а завтра Герасим днём протопит. Посмотрим, что нужно поменять. Кровать новая, никто не спал, уборку недавно делали. Но к свадьбе, конечно, всё ещё раз будет убрано. Тебе нравится? Я бы гардины поменяла.
— Мама, не надо ничего пока менять, мне нравится, — чуть покраснев, добавила она, — и Якова Платоновича всё устроит, уверена.
На кровать при маме старалась не смотреть.
Из девичьей комнаты Анны решили сделать их гостиную с кабинетом. Штольман заявил, что личный кабинет ему не нужен — для этого есть Управление.
В комнате надо будет поменять обои, уже ждали большой книжный шкаф, два небольших письменных стола и уютный диван с чайным столиком. Из старого оставили портреты Мироновых и музыкальные инструменты с мольбертом.

Анна свернула в комнату, из которой они вдвоём вышли к обеду. Закрыв дверь и сняв туфли, быстро забралась под одеяло. И, не смущаясь, стала вспоминать, как проснулась в объятиях Якова и была моментально зацелована, закружившись в потоке нежности:
— А чью уютную спальню мы так беспардонно заняли, Анна Викторовна?
— Нашу… Вам нравится?
— Очень. Здесь есть самое главное… Та, которая через несколько дней будет хозяйкой и днём, и ночью… Анна Викторовна, чем Вы там дышите? – спросил невесту, уткнувшуюся носом в его грудь и практически закрытую с головой одеялом.
— Вами… — ответила она его сердцу сонным голосом.
Проснувшись от голода, Анна поняла, что в комнате уже одна. Камин топился. Встрепенулась, испугавшись, что Якова рядом нет, и начала одеваться. Её одежда была аккуратно сложена на кресле, только нижняя сорочка была разрезана снизу доверху. Рядом лежала разорванная мужская рубашка и жилет без пуговиц. Её застал Штольман, входя с подносом, от которого вкусно пахло. Широко улыбаясь, поставил завтрак на стол и обхватил Анну, горя глазами.
— Доброе утро. Голодная? — и после обмена поцелуями, чуть не уволокших их обратно в постель, решили всё-таки поесть. Чай и блины быстро исчезли с подноса, а часть варенья ещё пригодилась для десерта.
Только после завтрака и очередной порции ласк она спросила, лежа в его объятиях под одеялом:
— Яков Платонович, а Вы как вообще здесь остались? А родители? — почти с ужасом, представляя папеньку с саблей и маменьку с ведром пустырника. — А если до свадьбы не разрешат совсем видеться?
— Тогда я буду приходить под окна и громко читать стихи Гёте о любви. В оригинале, конечно, для полного проникновения в сердца домочадцев.
Анна засмеялась, представив это. Кутаясь в объятиях, попросила всё-таки рассказать, что вчера было.
— Душевную беседу с духом можно упустить, я так понимаю? — тихо уточнил Штольман. — Не знаю, что она там вам наговорила, забудьте. В гостиницу к ней я тогда приходил только за документами. Мне верьте, а не обиженному призраку ревнивой женщины. Я люблю только Вас, моя Анна Викторовна.
Он не стал рассказывать всего, оберегая её от грязи и лишних страхов. Лишь намекнул, что Нина грозилась приходить каждую ночь и свести Анну с ума, а также что-то о лесе и тумане, где нужно было раньше убить.
—Пётр Иванович с Вашим папенькой справились с зеркалами. Кстати, как все могли её видеть и слышать? И Мария Тимофеевна… Видимо, сильный медиум какой-то научил. Призыв уйти она услышала только с третьего раза. Насколько помню, Ферзь исчез сразу после второго? Как только полупрозрачная дама пропала, я схватил Вас и понёс в комнату.
— Анна, Вы были… ледяной, — продолжал Яков, — мне казалось, что дыхание и сердце я уже не слышу. Мне было страшно… Очень. Родители и дядя бежали за мной. Мария Тимофеевна с лестницы крикнула, что надо не к вам, а напротив — в комнату, где топили сегодня. Виктор Иванович и Пётр Иванович ещё дров кинули, а мы растирали руки и ноги. Не помогало, Вы просто уходили от нас... Тогда Мария Тимофеевна велела мне греть Вас, как могу. Помогла раздеть, и я грел тебя — своим телом и любовью. Мне казалось, что сердце твоё уже не бьётся, и я боялся потерять тебя навсегда.
— А я иногда слышала Ваше сердце. И шёпот. А что Вы шептали мне? — тихо спросила Анна.
Яков наклонился к её уху, и его тихие слова пробежали по её коже, как шёпот ветра среди листвы. Теплота дыхания, лёгкое биение его сердца — всё это одновременно успокаивало и разжигало в ней трепет. Анна ощутила, как её тревога тает, оставляя место сладкой дрожи.
Уже ближе к обеду Анна накинула платье и босиком перебежала переодеться, привести себя в порядок. Вернувшись в их будущую спальню, она заметила, что Яков почти оделся, пытаясь снова застегнуть пуговицы на рубашке, которая была немного мала на широкой груди.
— Пётр Иванович свою утром закинул в комнату. Моя-то ещё вчера превратилась в ветошь. Это Вы, дорогая Анна Викторовна, дорвали, — загадочно улыбнулся он. — Но, увы, не так, как хотелось бы.
— Я помню! Нина Аркадьевна сквозь нас прошла… — Анне снова стало холодно, а Штольман заметно вздрогнул, вспоминая жуткое ощущение. — Мне надо было за что-то уцепиться, иначе она бы меня с собой навсегда утянула.
Анна подошла и уткнулась в его тёплую грудь, вдыхая его запах, чувствуя тепло и защиту.

— Анна! Аннушка, ты здесь? — заглянула мама, приоткрыв дверь в спальню. — А я тебя везде ищу. Просыпайся, скоро ужин. Дядя с господином Оленевым уже вернулись. И, кажется, заглянули во все трактиры по дороге. Не слышала их хохот?
— А Яков Платонович? — спросила Анна, почти придя в себя.
Дочь выскользнула из-под одеяла и, схватив туфли, побежала к себе.

Мария Тимофеевна села на край кресла, стараясь отогнать воспоминания о вчерашнем вечере.

Когда Яков Платонович внёс в комнату обессилевшую, побледневшую и ледяную Анну, она только и успела откинуть одеяло. Виктор и Пётр кинулись к камину, развели огонь — и вскоре ушли, чтобы не мешать.
А они со Штольманом раздели Анну до сорочки, накрыли одеялом и вдвоём начали растирать руки и ноги, стараясь вернуть тепло.
Яков бросал отчаянные взгляды на Марию Тимофеевну, которая уже понимала, что сегодня может потерять дочь.
Он сел на кровать и крепко прижал к себе безжизненную Анну, шепча ей что-то в волосы, держась так, будто боялся, что она вот-вот исчезнет.

Решение пришло сразу.
— Только Вы сможете спасти Аннушку, — прошептала Мария Тимофеевна, почти умоляя. — Согрейте её, Яков Платонович.
Полночи Мироновы просидели в коридоре, боясь, что Штольман выйдет и скажет страшное. Но он не выходил.
Мария Тимофеевна сначала отправила братьев, а потом и сама удалилась к себе.
Прислуге было велено гнать всех городовых мира ко всем чертям, если те осмелятся этой ночью искать Штольмана.
Рано утром они все были снова на ногах, но сверху никто не вышел. Домна убирала осколки, собирая отдельно пуговицы от жилета и рубашки. Мария Тимофеевна забрала из кабинета оставленный пиджак и попросила Петра Ивановича отнести его наверх, просто оставить у двери.
В руках у Миронова уже была свежая рубашка для Штольмана.

К концу завтрака Яков Платонович появился.
Пожелал всем доброго утра и сел, задумчиво постукивая пальцами по столу.
— Простите, что заставил волноваться, — тихо сказал он после короткой паузы. — Какой-то неспокойный жених достался вашему дому.
Мироновы переглянулись и дружно уставились в свои чашки.
Домна поставила перед ним кофе и тарелку блинов с вареньем.
— Яков Платонович, Анна Викторовна спустится? — невозмутимо уточнила она.
— Я сам отнесу наверх. Чай один, налейте, пожалуйста.
Он переставил на поднос свою нетронутую тарелку и две чашки.
— Яков Платонович, — окликнула Домна и, не дождавшись возражений, добавила ещё одну порцию, — Вам тоже есть надо.
Остановившись в дверях, Штольман обернулся:
— Виктор Иванович, можно Вас попросить отправить записку Антону Андреевичу? Если в уезде ничего более безумного, чем у нас, не произошло, то я позже зайду.

Мария Тимофеевна вынырнула из воспоминаний.

«А сегодня?.. — думала она, стоя у открытого окна. — День непростой: допрос Штольмана, письмо, завещание…
Я ещё не успела переварить услышанное, как вдруг — “полный отказ”. И эти намёки от господина Оленева про “истории” и “мечту”… Ох уж эти мужчины-баламуты!
А ведь безумные сутки даже ещё не закончились».

Она вздрогнула, вспомнив вчерашнюю «гостью» — назойливую и непонятливую фрейлину.

«Господи, что она несла? Какая больная фантазия! Понимаю, что они со Штольманом были знакомы давно, но хоть бы немного женской гордости! Уже тогда видно было — Якову Платоновичу неуютно от её присутствия в городе. Да и видели его в гостинице, значит, дело было государственное. Всё это прошлое — до Аннушки. И слава Богу.
Скорее бы день венчания… Что-то тревожно мне».
Забрав испорченную одежду «детей», Мария Тимофеевна прикрыла дверь в спальню, которую пара уже успела обжить за ночь и утро, ещё за неделю до свадьбы.

«Но, если бы не эта ночь… — думала она. — не было бы ничего: ни долгожданного венчания, ни семьи Штольманов, ни семьи Мироновых. Да… всё правильно я сделала».

В комнате напротив переодевалась молодая счастливая женщина. Подойдя к зеркалу, она делала причёску, улыбалась своему отражению. Бережно поправила лесной букетик на комоде, отщипнула пару ягод и съела их. Листья уже чуть потемнели, но брусника была яркая, сочная.

За день до явления духа в доме Мироновых.

Домна доложила, что прибыл господин Штольман.
Он ждал Анну у лестницы — и, когда она, не скрывая радости, почти бегом бросилась к нему, успел подхватить её в объятия. Отнёс в сторону от невольных глаз — для приветствия.
— Анна Викторовна… Доктор велел нам гулять. Пойдёмте в парк? — сказал он, поправляя выбившиеся из причёски пряди.
Анна прижалась щекой к пиджаку и покачала головой.
— Там люди. А я хочу быть только с Вами, Яков Платонович. Может, посидим в беседке? Там воздух тот же, но никого нет. Я чай накрою…
— Конечно, Анна Викторовна. С Вами — хоть в беседке, хоть на краю света. Даже выпить целый самовар, если потребуется, — улыбнулся Штольман, обнимая невесту и вдыхая её запах.
— Яков Платонович? А я не знала, что Вы пришли, — послышался голос Марии Тимофеевны, вышедшей из столовой.
Они чуть отстранились, но не разомкнули рук.
— Мама, мы пойдём пить чай в беседку. Доктор Милц велел мне дышать свежим воздухом, — сказала Анна и, хлопнув невинными глазами, добавила: — не хотите с нами?
— Нет, Аннушка. У меня дома дела. А вы гуляйте. Я попрошу Герасима и Домну помочь вам.
Скоро во дворе появились самовар, посуда, белоснежная скатерть. Дворник убрал листья, Домна принесла пирожки и плед.
Яков и Анна остались наедине, часто касаясь руками, будто случайно. Сидели рядом, повернувшись спиной к дому, пили чай и вполголоса говорили о пустяках, чередуя сушки с поцелуями и тихим смехом.
Когда Анна смеялась, и Яков ловил себя на мысли, что готов ради этого смеха совершить любую безумную глупость.
Выпив для вида по паре чашек и прихватив плед, они перебрались на плетёный диван.
Яков укутал дрожавшую от волнения Анну и сел рядом, чувствуя, как от неё исходит тепло — тревожное, живое, нежное.
Во взгляде её отражалось всё: и смущение, и счастье, и нечто невыразимо притягательное.
— Анна Викторовна… — произнёс он, чуть хрипло, — надо было всё-таки идти в парк. При виде Вас я уже не понимаю, где нахожусь. Это становится опасно.
Он усмехнулся, но в голосе звучало не веселье, а беспомощность.
— Господи… и Вы ещё боялись, что мне с Вами будет скучно?
Как Вы сказали? Без духов, без расследований, без подвалов и склепов?
Он покачал головой, всё так же не отпуская её руки.
— Нет уж, моя Анна Викторовна, скучать я и Вам не дам. Не надейтесь.
Анна не сводила с него горящих глаз. Яков на мгновение замолчал, будто борясь с собой.
— Прошу прощения… — тихо добавил он, опуская взгляд, — я совсем теряю голову при виде этих глаз… таких… и так близко. Даже разум молчит, когда рядом Ваше сердце.
Он взял её ладонь, горячую, и прижал к губам.
Помолчал, будто решаясь сказать вслух то, что уже звучало в сердце:
— Если бы я знал, что здесь живёт моя судьба, я бы давно вызвал весь мир на дуэль, лишь бы попасть сюда раньше. Найти Вас. Моя Анна… навсегда.

Слова застревали в горле.
Анна просто смотрела и молча, счастливо тонула — в его взгляде, в своих чувствах, в этом дыхании между ними.
Потом обхватила его руку обеими руками, прижала к лицу, едва коснулась губами и склонилась лбом — словно боялась, что всё исчезнет, стоит только вдохнуть громче.
— Анна… если это сон — не будите меня, — прошептал Штольман, склоняясь ближе.

И словно в насмешку над этой почти волшебной тишиной раздался бодрый, совершенно неуместно-живой голос:
— День добрый, племяннички! — громогласно объявил Пётр Иванович, подходя ближе. — Меня, знаете ли, снова отправили пить с вами чай. Даже графинчик не дали прихватить!
Яков с Анной одинаково посмотрели на дядю.
Анна вспыхнула, но, обменявшись взглядом с Яковом, рассмеялась.
— Да, ничего не меняется в Затонске… — проворчал Штольман, стараясь вернуть себе серьёзный вид.

Пётр окинул парочку взглядом и, со вздохом, добавил:
— Жарковато сегодня. Яков Платонович, походите пока — вредно перегреваться. А я посижу рядом с Аннет, чтобы не продуло.
Яков, усмехнувшись, вышел из беседки и облокотился локтями на перила с другой стороны, не сводя глаз с пунцовой невесты.
Дядя пригубил чай и важно заметил:
— Так, Мария Тимофеевна напомнила, что список гостей на свадьбу до сих пор не составлен. Предлагаю втроём прогуляться и спокойно обсудить. Аннет, бегом переодеваться, мы подождём.

В экипаже доехали до опушки небольшого леса.
— А теперь, дети, я пойду один — подумаю о вечном, — объявил Пётр Иванович. — И не забудьте сказать, что я шёл за вами по пятам! Иначе до венчания будете видеться только через стол. По чётным дням!
Он подмигнул, насвистывая, и скрылся между деревьями.

Пара осталась наедине. Они шли медленно по тропинке, держась за руки. Осень уже уверенно вступала в свои права: листья желтели и опадали, в лесу пахло сыростью и грибами.
— В Петербурге есть осенний ритуал — «гулять и шуршать листьями», — улыбнулся Яков. — Как раз успеем. Листьев ещё будет достаточно… если снег не выпадет раньше времени.
Он остановился, попросил Анну подождать и ушёл на небольшую полянку. Вернулся через несколько минут с охапкой алых и золотых листьев, в которых поблёскивали ягоды спелой брусники.
Анна счастливо улыбнулась, принимая его подарок. Но стоило ей поднять глаза — и всё остальное словно исчезло.
Он шагнул ближе, и уже не существовало ни леса, ни неба, ни времени.

— Яков Платонович… — прошептала она, не успев договорить.
Позже, когда они стояли, обнявшись и слушая шёпот осеннего леса, Яков подобрал из её волос прилипший клочок коры и бережно снял.
— Вот, — сказал он, улыбаясь, — память об осени.
— Или доказательство, — ответила Анна, смеясь, — что я всё это не выдумала.
Вдруг она заметила движение на поляне.
— Что там? — тихо спросила она.
— Журавли? Пойдёмте, посмотрим поближе.
Они подошли чуть ближе и остановились, обнявшись.
На поляне пара журавлей учила подросших птенцов расправлять крылья: взрослые птицы показывали пример, а две поменьше старательно повторяли за ними.
— Как Вы думаете, мы будем хорошими родителями? — вдруг спросила Анна.
— Уверен, Анна Викторовна, — ответил он мягко. — Мы научим своих детей любить, мечтать, летать и бороться за своё счастье. Своим примером.
Он поднёс к её губам ягодку. — Ещё брусники?
Анна рассмеялась, и Яков, глядя на её загадочно горящие глаза, тихо коснулся их поцелуем.

— Но, Анна Викторовна, — напомнил он с нарочитой строгостью, — думаем о приглашениях.
Иначе срочной телеграммой будет вызвана в помощь одна московская родственница.
Судя по Вашему испуганному виду, я правильно угадал. Уж она-то позаботится не только о свадебных традициях, но и о приличиях — в доме, в саду… и даже на прогулках.
Он улыбнулся краешком губ:
— А тётя — это вам не дядя.
Помолчал и добавил, чуть мягче.
— Ну что, начнём продумывать список? Или всё-таки… ещё ягод?

…А вечером, когда Анна вернулась домой, Мария Тимофеевна, помогая дочери расплести косу, вдруг выразительно нахмурилась и достала тонкий кусочек берёзовой коры.
— Что это у тебя в волосах, Аннушка?
Анна не смутилась, но глаза выдали её сразу.
— Осень, мама, — тихо сказала она. — Просто осень.

***

«Неужели всё это было только позавчера?» — пробежала мысль по голове Анны, и она невольно улыбнулась, отщипнув ещё пару ягод. Сердце учащённо билось, когда она бежала в сад, чтобы дождаться своего любимого полицейского.
Только дошла до беседки и укуталась в оставленный плед, как у ворот показался мужчина в котелке и с тростью. Её дыхание сбилось — каждый раз при его виде Анна теряла голову, и сейчас радость и трепет переполняли её. Она бросилась навстречу широкой, тёплой улыбке Якова. Он уже был гладко выбрит и одет во всё чистое и целое.

Когда Штольман и Анна вошли в столовую, все уже были на месте. Рядом сидели заметно подпитые Пётр Миронов и Алексей Оленев, которые при виде пары одинаково ухмыльнулись и отсалютовали бокалами.
— Поверенный отбыл в Петербург, — сообщил Виктор Иванович, — а я сам на днях собираюсь туда.
— Спасибо, Виктор Иванович. Пётр Иваныч, ты по всем любимым местам провёл нашего гостя? — с улыбкой заметил Штольман, помогая Анне сесть.

К концу ужина Алексей обратился к Штольману:
— Яков Платоныч, неполученный багаж вернулся на твою квартиру в Петербурге, — ехидно уточнил он: — Родительскую, на Васильевском острове, а не большую на Невском. Бедный Семён с ума сходит, где ты.
— Благодарю, очень своевременно. Завтра поеду с тобой, если не против, — спокойно ответил Яков, игнорируя шутки о квартире на Невском.
— Всегда рад твоей компании, заодно и с Ольгой Марковной повидаешься, — мельком взглянул на Якова и почти промурлыкал: — Она тебе сердечный привет передавала.
Все Мироновы, кроме Петра, удивлённо посмотрели на него, а потом на криво улыбающегося Штольмана.
— Что, всё про мою бурную молодость поведал новому приятелю? Предатель. И кстати, не забывай, что ты не в офицерском клубе заморской страны, а в обществе дам. И не просто дам, а моей невесты и будущей тёщи. Пожалей мою голову — недавно повязку сняли.

Мария Тимофеевна уже не знала, как реагировать на такую компанию, их шутки и тайны. Миронов старший понял, что раз Штольман не бесится, значит, дело не страшное.
— А можно узнать, что за милая барышня передаёт сердечный привет моему зятю?
Оленев с нетерпением начал:
— О! Это давняя история любви. Нам лет по пятнадцать было. В редкий солнечный день Якова как раз выпустили из карцера, и мы пошли гулять по городу. Идём, гимназистками любуемся… Ну хорошо, я любовался. А Яков, своим серьёзным видом воробьёв пугал. Вдруг моему другу на грудь бросается барышня с криками и слезами: «Это он, папенька!». Нас троих обхватывает могучий господин и тащит в экипаж. Я ничего не понимаю, Яков — красный как закатное солнце и молчит. Привезли в громадный дом, кинулись благодарить семейством. Я был не против, там барышень много было, но Яков упрямился и пытался сбежать.
Оленев уже хохотал, Штольман хмурился, а все с интересом ждали продолжение. Гость моментально посерьёзнел и продолжил. 
– Выясняется. Три дня назад моему другу на улице понравилась одна барышня, и он пошёл за ней следом. Молодая симпатичная особа сворачивает в переулок и попадает в окружение трёх пьяных матросов с … недобрыми намерениями. На счастье девушки, за ней по пятам так и шёл кадет Штольман и смело вступился. Как он сам не остался без своей кудрявой головы – не понятно. Но барышню влюблённый спас.
— Начнём с того, что не влюблённый, а заинтересованный. И барышня не промах — одного так стукнула книгами, чуть глаз не выбила, — вмешался Яков.
— Красавицу спас и проводил домой. С разбитым лицом и в разорванной форме опоздал в Корпус, за что был наказан тремя сутками карцера и поркой. Спасённая Ольга нас и увидела на улице, мы были схвачены её добрейшим папенькой и приволочены в их петербургское гнездо. Потом к ним несколько лет в гости ходили, вместе с барышнями гуляли в Летнем… Младшие сёстры той барышни без ума от героя, ну и от меня заодно. Сколько стихов и рисунков оставили в альбомах… А балы… — размечтался Оленев.
— Какая романтичная история, — заметила госпожа Миронова, — и что дальше?
— А дальше было ещё романтичней. — гость лопался от радости. — Ольга Марковна позже согласилась стать женой. Моей! Мы женаты почти двадцать лет. У нас двое детей. Сын — Яша.
— Мой крестник. — с улыбкой добавил Яков.
Все заулыбались. Штольман тормошил манжет, а Анна светилась, глядя на него.
Гость перестал улыбаться и обратился к Анне.
— Анна Викторовна, мне очень жаль, что я не участвовал в ваших поисках Якова. Мы были за границей несколько лет. Я ничего не знал. Вернулся только этой весной.
— И почти сразу меня нашёл и вытащил. Я тебе благодарен. – с заметным поклоном сказал Штольман.

Сразу зазвучали голоса, все начали говорить одновременно. Анна вопросительно посмотрела на Якова, тот с улыбкой кивнул. Она встала из-за стола, подошла к Оленеву и поцеловала его в щёку, шепнув:
— Спасибо Вам.
— Оставьте, Анна Викторовна. Штольман бы сделал то же самое, — Алексей убрал улыбку и, посмотрев на друга, продолжил: — Я ему обязан многим. И не только знакомству с женой и карьерой. Яков, не надо мне посылать знак с требованием заткнуться. Не буду. Я вот что ещё хотел рассказать. И напрямую это связано с сегодняшним спектаклем, как его назвал мой друг. Пусть эта тема больше для офицерских клубов, но уверен, что Анна Викторовна и Мария Тимофеевна меня простят.
— Алексей, хватит историй. Семья уже по горло сыта мной и моим тёмным прошлым, — холодно произнёс Штольман.
Он встал, отошёл к окну, затолкав кулаки в карманы брюк. Спина прямая, напряжённая.
— Яков Платонович Штольман не дал разрушить мой брак и жизнь, — начал Оленев, глядя на руки. — Без моей семьи я бы сразу покончил с собой. Какая бы репутация обо мне ни ходила… У нас как раз тогда родилась долгожданная дочь. Прошу прощения, дальше будет не лучше, чем вы сегодня слышали, но это многое объяснит.
Он сделал паузу, перевёл дух и продолжил:
— Не совсем понятно, почему в департаменте выбрали именно меня — семейного — на такое задание. Я должен был… общаться с госпожой Нежинской. Это подразумевало прилюдную связь, театры, салоны и прочее. У той особы был доступ к сведениям, необходимым нашему отделу: сплетни Двора, тайные салоны, завышенное самомнение. Как раз в это время Яков вернулся из Варшавы, а я был в отчаянии и всё ему рассказал. Как вы понимаете, от заданий охранки нельзя отказаться или просто уйти…
Глаза Оленева блеснули, он посмотрел на Якова у окна:
— На следующий день Штольман пошёл к полковнику и предложил себя вместо меня… в коллекцию брюнетов новой фрейлины Императрицы. Не зная всего, моя Ольга, впервые увидев их вместе в театре, была очень неприятно удивлена. Дома у неё была истерика, я никогда не видел свою супругу в таком состоянии. Она меня просила, умоляла и требовала, чтобы я образумил «нашего Яшеньку-старшего». Плакала, что он губит и себя, забудет не только саму мечту, но и то, что мечтать умел когда-то.
Алексей вздохнул и добавил:
— Слово «мечта» прозвучало раз десять — и это о довольно взрослом мужчине.

— Да не было у меня никакой мечты, пока не встретил Анну Викторовну, — совсем тихо сказал Яков и посмотрел на неё. — Да и тогда-то не смел.
Они встретились глазами и словно обнялись, так, как умеют только они, без слов и без лишних жестов — только любовь, доверие и тихое счастье.

Мария Тимофеевна достала платочек и промокнула глаза.
Виктор Иванович предложил мужчинам перейти в кабинет, пока в столовой убирают и готовят чай. Яков, поцеловав руку Анне, нехотя отпустил её.
В кабинете расселись за столом. Хозяин разлил коньяк, Оленев предложил сигары.
— Яков Платонович, ты так и не начал курить сигары? — спросил Алексей.
— Милый Якоб не курит, — промурлыкал Пётр Иванович.
— Штольман, я не понял, ты рассказал это?! — подавился коньяком Оленев, — Я-то случайно только один раз подслушал в театре.
— Нет, друг мой. Вся семья Мироновых сама это слышала из уст Нины Аркадьевны. Точнее – её призрака. Нежинская вчера явилась Анне. Думаю, появление всех в гостиной также входило в её план. Если так можно выразится о духе.
—  А как она явилась! Что говорила, я почти не слушал. Я только смотрел… ВиктОр, скажи, это было эффектно.  — Пётр не смог промолчать.
— Анну это чуть не убило. – ответил хмуро адвокат. – Но согласен с братом. Мадам выглядела экстравагантно, даже в виде призрака.
Штольман обвёл всех троих мужчин взглядом, ожидающих его реакцию, и криво улыбнулся, махнув рукой.
Оленев наклонился к младшему Миронову и громким шепотом просил рассказать подробности, как выглядело «приведение». Тот, ухмыляясь, показывал и также шепотом описывал, на что Штольман рукой прикрыл глаза и отвернулся. Оленев делал большие глаза и уважительно посматривал на друга.
— Виктор Иванович, прошу прощения за нескончаемый спектакль. — обратился Яков к главе дома, но у того самого улыбка была на лице.
– Пусть лучше смех в доме, чем слёзы. Главное, что всё закончилось. – ответил Миронов и тише добавил: — У меня, правда ещё много вопросов. Про покушение, например. Допрос этот странный, да ещё таким высоким чином.
— У меня тоже их немало, Виктор Иванович. Завтра едем с Алексеем Павловичем, попробуем вместе немного разобраться и не влезть никуда дальше.
— Яков Платонович, друг мой и родственник, — протянул Пётр Иванович, прищурившись, — мне интересно прямо до дрожи. Раз ты оказался таким... «бриллиантом» в коллекции вчерашней полуодетой гостьи, поделись с нами: от какого же особняка в Затонске ты так царственно отказался?
Штольман покрутил в пальцах рюмку, задержав взгляд на блеске стекла.
Голос его прозвучал спокойно, почти равнодушно:
— А попробуйте угадать, Пётр Иванович.
— Неужели… Разумовского? — приподнял бровь Миронов.
Ответом было молчание. Только лёгкое движение губ, как будто Яков собирался что-то сказать — и передумал.
Пётр расхохотался, откинувшись на спинку стула:
— Нет, господа, это действительно смешно!
Он хлопнул ладонью по столу и, уже мягче, добавил:
— Извини, конечно, Яков Платонович… Виктор, ты представляешь, какого соседа мы лишились?
Пётр Иванович вполголоса что-то объяснял Оленеву, делая вид, что шепчется.
Но остальные прекрасно слышали обрывки фраз: про подзорную трубу князя, запертую на пять лет принцессу в соседнем замке, парчовый халат с павлинами, закрытые балы, пересчитывание миллионов в сундуках и торжественный осмотр собственного табуна лошадей.
Виктор Иванович пытался скрыть улыбку, но уголки губ всё равно предательски дрогнули.
А сам виновник шуток, хмуро наблюдая за весёлой компанией, выглядел так, будто раздумывает — то ли налить себе ещё, то ли выстрелить в потолок.

— Господин штатский генерал, — произнёс он наконец с ледяным спокойствием, — вам, как всегда, утром будет стыдно.
Хохот только усилился.
Следом последовало ещё более неприличное обсуждение — о жизни богатого и холостого Штольмана.
— А как Ольга Марковна отреагирует, когда завтра при личной встрече узнает… Ой, боюсь представить… — протянул Яков, вставая из-за стола и разглядывая наградную саблю Миронова.
Оленев сразу перестал смеяться и с подозрением уставился на друга.
— Господа, вернёмся к дамам, — предложил хозяин дома, чуть подчеркнуто спокойно.

Штольман первым поднялся и стремительно вышел. За ним, продолжая наперебой о чём-то спорить, шли два балагура и адвокат.
Гостиная встретила их привычным теплом — звоном посуды из столовой, мягкими отблесками света от лампы.
Анна, сидевшая у рояля, повернулась, заметив их возвращение. В её взгляде мелькнул вопрос — короткое беспокойство, будто она чувствовала: произошло что-то лишнее.
Яков ответил ей короткой улыбкой — спокойной, почти будничной, — но рука, машинально поправлявшая манжет, выдала внутреннее напряжение.
Все вновь расселись за большой стол; Штольман с Анной сели чуть поодаль от гостя и дяди.

Мария Тимофеевна, заметив перемену в настроении, повернулась к гостю:
— Алексей Павлович, а что Вы там упоминали про мечту? У меня чисто женский интерес, — сказала она с лёгкой улыбкой, хотя внимательный взгляд выдавал: её любопытство куда серьёзнее.
За общим шумом разговоров никто не заметил тихого звонка в прихожей.
Домна впустила в столовую Коробейникова.
— Антон Андреевич! — воскликнули почти хором Мироновы и Штольман.
— Алексей Павлович, — произнёс Яков, поднимаясь, — позвольте представить нашего друга — Антона Андреевича Коробейникова, талантливого сыщика и, в прошлом, моего ученика. Он будет одним из поручителей на венчании, как и Пётр Иванович — со стороны невесты. Друг, поддерживавший Анну Викторовну все эти годы.
Коробейников, увидев, кому его представляют, на мгновение застыл. Щёки порозовели, а голос прозвучал чуть хрипло:
— Ваше высокоблагородие!
— Вы знакомы? — удивился Штольман.
— Честно говоря, — Оленев прищурился, — не припомню этого молодого человека. Оленев Алексей Павлович, — представился он и протянул руку. — Когда имел честь с вами познакомиться?
— Весной… в Тверской тюрьме, — неловко произнёс Антон. — Я тогда по службе был, допросить одного арестанта. А Вы… — он запнулся, — Вы тоже там…
— Ах, вот как, — усмехнулся Оленев. — Раз вы так меня запомнили, значит, слышали, как я начальнику тюрьмы… мягко, скажем, помог вспомнить кое-какие обстоятельства. Насчёт одного загадочного узника. Дело было срочное.
— Зная силу голоса и настойчивость господина Оленева, — спокойно произнёс Яков, — понимаю вашу реакцию, Антон Андреевич.
Он чуть улыбнулся и, словно стряхнув с себя ненужные мысли, вновь повернулся к Анне.
— Мы с Анной Викторовной тоже были там полтора года назад, но нам ничего не сказали, — негромко поделился с Оленевым Коробейников. — Она была уверена, что Яков Платонович именно там был в это время. — Голова сыщика качнулась, расстроенная.
— Жаль, что я ничего не знал. Втроём нашли бы Штольмана мгновенно.
— Антон Андреевич, что-то случилось? — спросил виновник разговора, глядя на Анну и прерывая беседу.
— А? Нет, Яков Платонович. Я, так сказать, по личному делу. Извините, что так… — Антон замялся. — Анна Викторовна, Яков Платонович, Нина Капитоновна попросила передать вам письма. Именно сегодня. Сказала, что это важно, и вы поймёте, от кого они. Я сначала подумал, что это от вас — почерк очень похож.

Он подошёл и передал Анне один конверт с надписью «Анне Мироновой», аккуратным женским почерком. Второй протянул Якову. На конверте было только: «Штольману».
— Раз это важно, и именно сейчас, мы тогда прочитаем, с вашего разрешения.
Яков и Анна одновременно открыли конверты и стали читать. Лицо Анны сначала озарилось улыбкой, потом на нём появилось лёгкое смятение и удивление. Штольман напротив, с самого начала сжал челюсть и нахмурил брови, пару раз быстро взглянув на Анну, затем уголки его губ дерзко приподнялись, и он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой.
После этого пара обменялась письмами. Штольман прочитал второе письмо быстрее, ухмыльнулся и кивнул Анне. Анна, читая своё, слегка покраснела, бросила виноватый взгляд на своего сыщика и нахмурила брови, обдумывая содержание.
Штольман оба письма с конвертами убрал во внутренний карман и, наклонившись к Анне, тихо произнёс:
— Потом мне всё расскажете. Я допрос устрою, готовьтесь.

Коробейников, заметив это, смутился и опустил глаза. Оленев, напротив, наблюдал за ними с загадочной улыбкой.
Штольман бросил на него грозный взгляд, словно хотел сказать: «Перестань на нас так смотреть!»
Но Алексей только чуть дерзко улыбнулся, не отводя глаз, продолжая любоваться парой.
— Антон Андреевич, не тушуйтесь. Даже родители уже привыкли, и я за вечер. А мне очень нравится такая картина. – потянувшись и закинув руки за голову с удовольствием наблюдал за счастливым другом и его невестой.
— Я не стесняюсь, а просто очень рад за Якова Платонович и Анну Викторовну. Мне кажется, что я больше всех знаю, какие они друг без друга. Это страшно.
Оленев понимающе кивнул и, надев маску нетрезвого весельчака, вновь обратился ко всем:
— Дамы и господа, мне продолжать? Мария Тимофеевна вопрос задала, а я не привык отказывать даме. Мы остановились на мечте некого молодого человека, — напомнил действительный статский советник. — Антон Андреевич, по ходу рассказа легко поймёте, о чём речь. Штольман, хватит хмуриться.
Мироновы закивали одобрительно, а высокий гость продолжил:
— Продолжаю. Моя супруга — та самая, которой Яков Платонович завтра не будет жаловаться на моё поведение, — слегка улыбнулся, — узнала, что я еду к Штольману и его невесте, и рассказала кое-что. У Якова и Ольги уже тогда в нежном возрасте завязались особые тёплые отношения. Над ними даже потешаться и ревновать неинтересно было.
Оленев на мгновение о чём-то своём подумал, но снова весело продолжил:
— Ольга ещё тогда спросила «нашего Яшеньку», почему же он за ней шёл? А наш скрытый, как гранитная скала, Штольман, открылся ей: она показалась ему похожей на девушку из его детского сна.
Штольман хмурился, пытаясь вспомнить.
— Да что могло присниться пятилетнему мальчику ещё при маме? Паровоз или красивая необычная девочка, — попытался отшутиться. — Я даже не помню.
— Ольга Марковна прекрасно рисует и попросила Якова описать образ из сна. Они долго рисовали, — продолжал Оленев, — Штольман даже злился: то подбородок не так, то локон, сам исправлял. Самое сложное — глаза. Мечтательный юноша взял на себя эту часть портрета. Супруга мне рассказала, что такого выражения лица у друга, когда он дорисовывал глаза, она никогда не видела. Долго любовался результатом, но рисунок не стал забирать.
Оленев встал и медленно подошёл к Штольману:
— Ольге сказал, что девочка у него и так навсегда вот здесь, — и тихо ткнул кулаком в грудь друга. — Было это больше двадцати лет назад.
Он достал из кармана толстый блокнот в дорогом кожаном переплёте и аккуратно выложил на стол небольшой листок бумаги. Все присутствующие замерли. Только милейший романтик Коробейников тихо ахнул.
На старом карандашном рисунке до мельчайших деталей была изображена барышня Миронова: с нежной улыбкой, счастливыми горящими глазами и выбившимся непослушным локоном из-под съехавшей шляпки.

********

Отредактировано Taiga (04.11.2025 13:51)