Утро или Всё не в том порядке

Анну разбудили тихие шаги по комнате. Всё ещё пребывая в сонной, тёплой истоме, она приоткрыла глаза и с нежностью посмотрела на мужа.
Яков как раз заканчивал бриться. Почувствовав её взгляд, он улыбнулся, подошёл и наклонился, легко коснувшись её губ.
— Доброе утро, мадам Штольман. Наш завтрак уже поставили под дверь.
Он сел на край кровати, подхватил её вместе с одеялом и снова поцеловал. В глазах зажёгся блеск, но тут же сменился недовольным прищуром.
— Вы со своим другом, Яковом-из-сна, признаться, нарушили мне весь сон и все планы на первое брачное утро, — сказал он с мягкой укоризной, нехотя отпуская её. — Ешьте, а я пойду в нашу гостиную — письмо напишу, пока вы меня окончательно не отвлекли.
Он поднялся, уже направляясь к двери, но обернулся с улыбкой:
— И да, благодарю за разобранные вещи. Приятно знать, что мне не придётся полураздетым бегать по коридору и открывать чемоданы, пугая родственниц…
Анна вскочила с кровати под его внимательным взглядом и поспешно накинула лёгкий халат.
— Я пойду с Вами, — решительно произнесла она. — Хочу завтракать за столом, а не здесь в одиночестве.
— Анна Викторовна, — заметил он, осматривая её, — если Вы выйдете в одной этой … материи, я, боюсь, утрачу дар речи. И письма тоже. И уверяю — мы вернёмся прежде, чем Вы начнёте замерзать. Хотя признаюсь… я уже почти забыл, зачем вообще куда-то собирался выходить. В сон клонит…
— Тогда я надену что-нибудь потеплее, — парировала она, сдерживая улыбку, — А Вы попробуйте не терять самообладания и поборитесь … со сном. Вдруг нам всё-таки удастся и позавтракать, и письмо закончить?
Яков тихо рассмеялся, но взгляд не отвёл.
Анна улыбнулась и скрылась за ширмой.
Когда платье было надето, она поправила волосы и обернулась к мужу:
— Всё готово. Теперь я могу идти с Вами — и нам не придётся завтракать по отдельности.
Взяв поднос с чайником и оладьями с вареньем, они перешли в соседнюю комнату, оставив обе двери открытыми. Яков сел за свой новый письменный стол, но взгляд его всё время возвращался к Анне — к тому, как она аккуратно накладывает оладьи, как свет играет в её глазах, как локон скользит по щеке, как пальцы едва касаются столовых приборов. А когда она поднесла чашку к губам, он окончательно перестал думать о письме.
Он нарочно сделал вид, что поправляет перо, но пальцы его чуть дрогнули, а взгляд — снова скользнул по её губам.
Анна с невиннейшим видом откусила горячий оладушек, посмотрела на мужа и спросила:
— Яков Платонович, можно я съем и ваши оладьи, пока они тёплые? Аппетит какой-то зверский. Кажется, вчера с утра я ничего не съела. Поэтому, наверное…
Штольман бросил бестолковое перо.
Он встал медленно, обошёл стол, наклонился к ней. Его голос стал ниже, теплее:
— Конечно, ешьте. Буду только счастлив. Набирайтесь сил… А Вы будете Анне писать?
Анна вспыхнула — легко, как солнечный блик, — но глаза её смеялись.
— Нет, не сейчас. Ваше письмо важнее. Только не сердитесь, но мне проще было бы написать Якову, — ответила она и махнула вилкой. — Допишу потом пару строк.
В этот момент в дверь постучали и сразу просунулась голова Петра Ивановича:
— Дорогие мои, к вам можно? — спросил он с улыбкой и лёгкой театральностью прикрыл глаза рукой. — Я услышал ваши голоса. Уже готовы к утренним гостям?
— Да, заходи, — откликнулся Яков, возвращаясь за стол.
— А я вот… записку тому Петру-из-сна написал. Думаю, ему проще будет разузнать что-либо о «дворцовом маге». В Астрал я не в состоянии выйти, столько больше не пью.
— Я тоже пытаюсь писать, но меня отвлекают, — заметил Штольман, бросив в сторону жены выразительный взгляд.
Анна, не поднимая глаз, лишь тихо рассмеялась и отпила чай.
Яков посмотрел на неё, вскинул брови и, словно вспомнив что-то, сказал:
— Подождите, я же вам обоим кое-что из Петербурга привёз.
Он вышел в спальню и вскоре вернулся с книгой, которую протянул Анне.
Она удивлённо взглянула на него, потом перевела взгляд на дядю.
— Не нравится? — спросил Яков, чуть смутившись. — Или вы уже читали?
Дядя с племянницей переглянулись — и рассмеялись.
На их смех из коридора заглянули Виктор Иванович и Мария Тимофеевна.
Миронова, с укором посмотрев на деверя, обратилась к зятю с мягкой улыбкой:
— Яков Платонович, они над Вами смеются?
Яков пожал плечами и перевёл взгляд на Анну.
— Папа, — улыбнулась она, — как вы думаете, какую книгу мог привезти мне и дяде Яков Платонович?
— Судя по тому, что вы оба втянули моего зятя в свой клуб спиритов… Это книга мистера Эбботта? — не задумываясь ответил Виктор Иванович.
Анна показала обложку: Flatland: A Romance of Many Dimensions, Edwin A. Abbott.*
Яков переглянулся с тёщей в лёгком недоумении, а остальные уже смеялись в полный голос.
Виктор Иванович подошёл, похлопал зятя по плечу:
— Добро пожаловать в нашу семью, Яков Платонович. Подождите, сейчас вернусь — не ожидал, что вы так рано встали.
Они с супругой вышли, а Пётр, подняв указательный палец, тоже поспешил к себе.
Анна подошла к мужу и поцеловала его:
— Яков Платонович, не обижайтесь. Пока Вы были в Петербурге, мы с дядей кратко рассказали папе о наших общих путешествиях во снах. Он вспомнил про эту книгу в Собрании и решил, что нам стоит её прочитать. Она как раз на эту тему. А я подумала… будет познавательно.
— С вами со всеми не соскучишься, — ответил Яков, крепко прижимая её к себе. — А мне уже самому стало интересно. Расскажите потом.
В это время вернулись братья Мироновы; Пётр уступил место старшему.
Виктор Иванович держал в руках большой лакированный футляр:
— Этот набор принадлежал ещё нашему отцу, — сказал он тихо. — Он видел немало писем — и серьёзных, и очень личных. Мы с Петром решили: теперь он Ваш, Яков Платонович.
Штольман, чуть смущаясь, открыл подарок.
Внутри — серебряное перо, чернильница, пресс-папье и нож для писем. Всё — старинное, с гравировкой.
Яков хотел пожать руку, но Виктор Иванович обнял его, похлопав по плечу.
Пётр, не желая уступать, поставил на стол продолговатый резной ящик.
— Ну что ж, племяннички, теперь и от меня.
Внутри — шахматы из слоновой кости и чёрного дерева.
Фигуры — миниатюрные скульптуры: короли и ферзи в доспехах, ладьи — башни, кони словно живые.
Яков провёл рукой по бархату, ощущая гладкость и запах старого лака.
— Спасибо, Пётр Иванович, — произнёс он сдержанно, и они обнялись.
В дверях появились Мария Тимофеевна и Домна с подносом — новый чайный сервиз.
— А это вам, мои родные, — улыбнулась хозяйка. — Пусть символизирует ваши совместные чаепития, мирную жизнь.
Анна бросилась к матери, обняла её, подзывая отца.
Они стояли втроём обнявшись, а Яков наблюдал за ними, не скрывая счастья.
Потом Анна обернулась к нему и весело сказала:
— Я хочу есть. А Яков Платонович так и не позавтракал. Давайте устроим чаепитие прямо здесь, из новых чашек. Пока мы будем заваривать чай, господин Штольман закончит своё важное письмо, — добавила она лукаво и вывела всех из гостиной.
----

Яков остался один.
Он разложил перед собой новый письменный набор, выровнял лист бумаги — но письмо не шло.
Мысли рассыпались, как золотые листья по ветру. В груди — тихая, почти детская радость от внимания семьи.
Он вспомнил, каким был их общий первый год: настороженность, разница в возрасте, его служба, её Дар, ссоры и опасности…
Теперь всё иначе. Мироновы изменились — или, может, изменился он сам.

Если бы у него была дочь — как бы он встретил ухаживания человека, похожего на него прежнего?
Фраза Оленева, как отца девочки, всплыла сама собой:
«Любой отец застрелил бы тут же — и был бы прав!»
Да, теперь он совершенно согласен.
И как крёстный Елены Оленевой, которая через несколько лет войдёт в возраст невесты — тоже.
На месте отца он бы, пожалуй, поступил именно так: сперва выслушал ухажёра — только из-за воспитания. Затем выгнал. Потом, немного успокоившись, выслушал ещё раз — и снова выгнал, но уже с оттенком педагогического смысла.
А если тот, не поняв намёка, продолжил бы ухаживания… и, не дай Бог, как он сам — с гостиницей…
Тут уж вариантов нет: застрелил, женил и снова застрелил.
Для порядка. Для верности. И, главное, для спокойствия семьи.

Мысль эта звучала иронично, но вовсе не без серьёзности — и Мироновых он теперь понимал куда глубже.
А вот ту самую безответственную декабрьскую ночь он себе не мог простить до сих пор.
Как и те визиты в соседний нумер, случившиеся задолго до этого…
Хоть и «вынужденные», хоть и мужчины, «свободного от обязательств», — формулировка сомнительная, толку от неё мало: совесть она не облегчала.
А ведь тогда и мысли не допускал о будущем с барышней-медиумом; напротив — старался отвести её подальше от себя и от другой опасной дамы, от всего того клубка обстоятельств, тайн и грехов.
Но даже спустя столько времени те встречи невольно напоминали о себе, словно вот эти следы от ножей в стене: не мешали жить, но и забываться не желали. Они давили на честь и совесть именно теперь, когда он точно знал, что такое любовь — и что такое преданность.
В декабре, когда всё висело на волоске, Мироновы поняли главное: выбор Анны сделан — без оговорок, на всю жизнь.
Его искали. Его ждали.
И уж точно не для того, чтобы застрелить «для порядка и спокойствия».
С момента его возвращения в Затонск их усадьба стала для него настоящим домом — не временной пристанью, не гостевым кровом, а местом, где его не судили за прошлое, где он нужен. Где он — часть семьи.
Две недели — всего лишь две недели, а все они успели сблизиться так, как иной раз не сближаются за годы.
В отношении семьи чувствовалась тихая, родственная забота. А с Петром — настоящая мужская дружба.

Счастье Анны, несмотря на тени и камни его прошлого, стало для него даром, данным свыше.
Он любил свою Анну Викторовну — всей полнотой последней, глубокой любви — такой, где каждое слово и прикосновение священно.

Теперь он должен жить долго — ради её покоя и счастья, ради их будущих детей.
И всё, что касалось ребёнка — их будущего ребёнка, — вызывало в нём дрожащую, совершенно незнакомую нежность.
Этой маленькой «брусничке» всего ничего, но оба знали: это — девочка. Их дочка. Она уже растёт, чувствуя их любовь.
В тот страшный миг у церкви он видел перед собой всё дорогое: любимую, венчанную женщину и продолжение жизни, спрятанное под её сердцем.
Если бы те секунды оказались последними — он умер бы счастливым.
В свой недавний визит к отцовскому поверенному он внёс пункт в завещание — о признании ребёнка, если бы брак не успел совершиться, а ночь после явления «болтливой дамы» дала бы результат.
Тогда ведь будущей тёщей было велено лишь согреть и спасти…
А он снова повёл себя безответственно, как пылкий юнец…
Но сейчас не время для мрачных «если бы» и ругать себя за потерю контроля.
Он должен защитить их всех — от прошлого, от опасной службы, от всего, что может разрушить их мир.

Касательно службы у него появилась одна интересная мысль… Надо будет обсудить с Путилиным. И в Министерстве. И, конечно, с полковником.
Яков прошёл по комнате, потянулся, взгляд скользнул к окну — к беседке.
Он невольно вспомнил первые дни после долгого расставания: тогда всё между ним и Анной вспыхивало мгновенно, как сухая трава от искры, и каждое прикосновение было не просто желанным — почти опасным. И это наполняло его тихим наслаждением и ожиданием.
Теперь же у них было полное, законное, благословлённое право ни в чём себя не ограничивать.
Только…
Надо будет у доктора Милца спросить… на сколько…
Анна уж точно таких подробностей не знает, да и не сможет задавать такие вопросы.
А он, по части женского организма, читал только профессиональную литературу — сухую, медицинскую, по долгу службы.
И вот теперь, как назло, ему требовалась информация совсем иного рода, куда менее официальная. Но чрезвычайно важная.
Он сел на новый уютный диван в углу, вытянув ноги и уже начиная снова зевать.

Да, встали они неприлично рано, зато молодая жена успела позавтракать и теперь была совершенно готова … к продолжению дня.
Впереди у них целый месяц: он обещал показать Анне свой любимый город, свозить на воды… И просто быть рядом. Наконец-то — без оглядки.
Всё внутри как будто качнулось, наполнилось нежностью, почти щемящей.

Штольман коротко выдохнул, словно возвращая себе твёрдость, встряхнул головой и решительно подошёл к письменному столу.
С края стола Анны на него смотрел томик Тургенева.
Он покосился на книгу почти укоризненно.
Да, надо будет наконец расставить свои книги по полкам — для порядка в доме и, главное, для порядка в голове.
В любой момент сюда поднимется вся семья кормить его. А он… как какая-то кисейная тургеневская барышня после первого бала с поцелуем, сидит и погружается в воспоминания.
«Делом займись, Штольман… а не о поцелуях думай.»
Он фыркнул под нос, признавая справедливость собственного внутреннего окрика.
Он снова сел, поправил перо в пальцах.
Письмо нужно написать.
Предупредить того Якова — того, из Аниного Сна, из иного пути — об опасности.
Предотвратить беду, если судьба вдруг решит подбросить им обоим одну и ту же ловушку.
Если можно изменить хоть что-то… почему бы не попытаться?
Перо Ивана Миронова удобно легло в руку.
Свежие чернила блеснули густым, бархатным блеском.
Мысли становились ясными и точными.
Строчка за строчкой письмо выстраивалось в строгие, полицейские фразы. Без сентиментов — но написанное сердцем.

А где-то внизу, сквозь тепло и шум дома, поднимался звонкий, счастливый смех Анны.
Самое надёжное доказательство, что всё, ради чего он выжил — теперь рядом.
Что всё было не зря.

******

Штольман уже дописал письмо, когда услышал шаги в коридоре — прямо в их сторону. Он встал, вышел навстречу и, на ходу закрывая дверь в спальню, сразу понял, кто это.
— Доброе утро, Олимпиада Тимофеевна.
— Яков Платонович, можно с вами поговорить?
Он жестом пригласил даму в гостиную. Тётя вошла, огляделась.
— Да, Нюшину комнату совсем не узнать… Яков Платонович, я сегодня возвращаюсь. И… хотела… извиниться перед вами. Вы меня поймёте, я верю. Я Ню… Анне желаю только добра и счастья. У меня нет семьи, они — всё, что есть у меня. Не держите на меня обиды.
— Никаких обид, Олимпиада Тимофеевна, — Штольман слегка улыбнулся и поцеловал даме руку.
Не дожидаясь, пока все толпой и с самоваром ввалятся в их гостиную, Яков сам спустился в столовую — и чуть не столкнулся с женой. Они совершенно случайно обхватили друг друга руками и крепко прижались.
— Яков Платонович, а я за вами собиралась, правда, немного задержалась. Вы дописали письмо?
— Да, написал. И даже готов поесть.
Анна радостно взяла его за руку и повела за стол ко всем.
В этот момент во входную дверь постучали. Санька стремительно подскочил, с кем-то переговорил и важно вошёл в столовую.

— Виктор Иванович, Вам записка из гостиницы «Мадрид».
Хозяин дома открыл конверт с золотой эмблемой и объявил:
— Это от Алексея Павловича. Они приглашают нас всех на обед в три часа, в ресторан «Мадрида».

Яков достал из кармана часы, невольно обхватив пальцами маленький компас от Анны, и взглянул на время. Было только десять. Он поймал взгляд жены на своей руке с кольцом и её подарком — и улыбнулся только ей.
Домна налила ему кофе и положила свежую порцию пышных горячих оладий с брусничным вареньем.
Виктор Иванович, улыбаясь в бороду, но сохраняя суровый тон, произнёс:
— Яков Платонович, жду Вас сегодня вечером в кабинете. Разговор серьёзный.
Штольман удивлённо посмотрел на тестя, затем на жену.
— Конечно, Виктор Иванович…
— Дам вам подсказку. Больше двух недель назад вы просили руки моей дочери…
Яков перевёл взгляд на руку Анны, где блестело кольцо, потом на свою.
— Я, кажется, вчера женился на Анне Викторовне, как и давно собирался. Ну, с приключениями… как водится. Или я снова попал… куда-то… в сон?
Анна положила свою руку поверх его ладони, успокаивая. Яков тихо выдохнул и вновь повернулся к хозяину дома.
— Нет, дорогой Яков Платонович. Вы более двух недель уходите от вопроса приданого. Причём намеренно — это вам как адвокат говорю. А то получается… всё не в том порядке у нас происходит.
Анна не удержалась и тихо захихикала в чашку.
Пётр спрятался за книгой.
Виктор Иванович обвёл взглядом семью и снова посмотрел на смущённо улыбающегося зятя.
— Извините, Виктор Иванович, но… это моя реплика, — пробормотал Яков. — Но я с Вами полностью согласен — действительно не в том порядке. Каюсь.
Пётр уже громко смеялся.
Его брат, переглянувшись с женой, покачал головой и тоже уткнулся в свою чашку, стараясь скрыть улыбку.
Мария Тимофеевна смотрела на дочь, и лицо её светилось тихой радостью — за Анну, за всю семью.
Какая теперь разница, в каком порядке пришло это счастье.
****
В столовую заглянула тётя Липа — уже в дорожном, с саквояжем.
— Я попрощаться. Яков Платонович, Аня, когда будете в Москве — заходите ко мне. Буду рада.
— Непременно, Олимпиада Тимофеевна. В Сокольниках живёт моя крёстная, давно хотел её навестить.
— В Сокольниках? А кто ваша крёстная, господин Штольман?
— Заветина Елена Владимировна**, дальняя родственница моей матери.
— Жена Аристарха Георгиевича? У них ещё две дочери-близняшки и свора собак? Уже и внуки есть. Знаю такую семью. Маша, ты помнишь большой красивый дом возле парка?
— Да, это они, — улыбнулся Штольман.
Тётя Липа посмотрела на него ещё более уважительно, попрощалась со всеми, и Виктор Иванович поехал провожать её на вокзал.
Пётр Иванович, сверкая глазами, ушёл к себе, потряхивая новой книгой.
— Анна Викторовна, вы хотели пару строк дописать, — мягко намекнул Штольман.
— Да, это важно. Пойдёмте, Яков Платонович. — подхватила Анна и взяла его за руку.
Пара направилась наверх, практически догнав на лестнице дядю. Тот, увидев их, шутливо приподнял воображаемую шляпу и, насвистывая лёгкий мотивчик, свернул в свою комнату.
У открытой гостиной Анна остановилась:
— Я письмо всё-таки возьму.
Яков молча зашёл за ней и прикрыл за собой дверь.
Анна подошла к большому столу, взяла в руки незапечатанный конверт.
— Анна…
Она обернулась, отложив обратно письмо:
— Да, Яков Платонович? Почему у вас такой голос… странный и взгляд? — Она подошла ближе, тревожно заглядывая ему в глаза и поглаживая плечи. — С вами всё в порядке?
Яков взял её руку, поднёс к губам и прикрыл глаза. Анна погладила его по кудрявой голове — мягко, осторожно: вдруг и правда заболел?
— Да что случилось-то, Яков… Платонович? — уже всерьёз встревожилась она.
Он открыл глаза, притянул её ближе и тихо, нежно поцеловал — в глаза, в щёки, в губы. Потом просто обнял так крепко, будто боялся, что она растворится. Анна обняла его в ответ. И почувствовала такое спокойствие, такую нежность, что защипало в носу, и слёзы сами подступили.
— Яков Платонович, — прошептала она, — вы меня до слёз довели! Немедленно рассказывайте! Вы заболели? Устали? Обиделись?
— Нет, моя драгоценная Аня, всё хорошо. Хотя… пока мы шли к лестнице, я хотел вас сразу в спальню утащить — как долгожданную добычу в берлогу.
— И почему передумали? — спросила Анна, то ли смеясь, то ли плача, вытирая слёзы.
Яков быстро помог ей, нежно касаясь пальцами её щёк. Ладони его оставались на её лице, взгляд стал глубоким — и всё же Анна никак не могла понять, что с ним происходит.
— Не передумал… Вы всегда будете желанны, Анна Викторовна… Я, пока пытался писать письмо, углубился в какие-то дебри мыслей и воспоминаний…
— Хороших?
— Разных, скажем так. О том, что случилось за эти две недели. Но больше — о том, что было во время моего первого приезда в славный Затонск.
— И вы успели всё это обдумать за те четверть часа?
Яков с лёгкой улыбкой кивнул. Его пальцы уже утонули в её волосах, а глаза зажглись тем самым любимым ей огоньком.
— И что же надумал мой любимый Яков? — мягко спросила Анна.
Штольман смущённо улыбнулся.
— То, что моя жизнь без Вас, моя Анна, была бы…
— Иной? — подсказала она, прижимаясь к нему чуть крепче.
— Она была бы пуста.
Анна сделала вид, что задумалась, руки её уже обвивали его за шею.
— Эту реплику я уже слышала от Вас — в прошлой жизни. Тогда это было… как признание.
— Я прекрасно помню тот день. Но сейчас — это больше, чем слова любви, Анна. Вы наполнили меня смыслом, теплом, надеждой… и тем, что я — нужен. И не только Вы, моя Анна Викторовна, — он улыбнулся, — но и вся ваша семья.
Анна тронула его лицо ладонью:
— Яков Платонович, Вы до конца осознали, что ни я, ни моя семья теперь от Вас никогда не отстанем? Не устанете от этого счастья?
— От Вас — моя Анна — никогда, — ответил он, слегка наклонившись к её губам. — А от родственников… ну, мы всегда сможем спрятаться.
Он наклонился к её уху и шепнул:
— В берлоге напротив, например…
*****

Анна проснулась и несколько секунд пыталась понять, утро какого дня сейчас. Сквозь раскрытые шторы пробивалось осеннее солнце. Аккуратно выбираясь из объятий Якова, чтобы не разбудить его, она подошла к комоду посмотреть время.
Два часа!
Через час им всем нужно быть в «Мадриде»!
В комнате было прохладно, и Анна подумала, что стоит попросить Герасима протопить к вечеру. Подошла к кровати, легко положила ладонь на лоб мужа — проверяя. Уж больно странный у него утром был голос… Не простыл ли, стоя без фрака на ветру возле церкви? Когда он возвращался к ней после боя, от него буквально валил пар.
Нет, лоб тёплый, приятный.
От её прикосновения Яков чуть приоткрыл один глаз.
— Яков Платонович, третий час! Скоро обед!
— Вы решили меня откормить? — пробурчал он, зевнув и не сводя с неё взгляда. — Мы же недавно завтракали…
— Ресторан… Яков Платонович! А я ещё даже не решила, что надену!
Штольман засмеялся, но из-под одеяла вылезать не спешил.
— Напишу записку, что мы не придём. Во-первых: мы не одеты. Во-вторых: мне никуда не хочется идти. Так и быть, пусть Алексей позаботится и пришлёт десерт нам сюда. Говорят, там он замечательный.
— Яков Платонович… Без нас никто не поедет. Вставайте. И… что вы сказали? Десерт? Помогите мне одеться, пожалуйста.
Она выглянула в коридор — у двери стоял кувшин с горячей водой. Снизу доносились голоса. Приведя себя в порядок, Анна открыла гардероб и быстро выбрала подходящий наряд.
Яков всё так же лежал, закинув руки за голову, и внимательно наблюдал за ней. Посмотрел на часы, тяжело вздохнул и всё-таки спустил ноги на пол.
— Не могли на пять часов позвать…
— Не ворчите. Это обед, а не чай у королевы, — отозвалась Анна из-за ширмы. — Тем более, Оленевы сегодня уезжают. Яков Платонович, поможете застегнуть платье? Только… наденьте на себя что-нибудь — прохладно.
Штольман хмыкнул и — как был — заглянул к жене.

--------
— Аннушка! Яков Платонович! — раздался мамин голос. — Почти три часа уже. За нами давно прибыл экипаж. А Алексей Павлович грозился подняться!
Анна приоткрыла дверь, снова полностью одетая, и сообщила, что они сейчас спустятся.
Братья Мироновы и Оленев курили сигары в саду, когда наконец из дома появились Яков и Анна.
Алексей, увидев выспавшегося и помолодевшего друга, даже говорить ничего не стал — только широко улыбнулся и с ехидцей пожелал:
— Доброе утро, мои дорогие.

***

Продолжение будет…

(**) О поездке маленького Якова к крёстной в Москву можно ознакомиться в драббле «Перекресток тропинок в Сокольниках», там же есть и маленькая связь с «Мечтой».