Оленев

21 сентября 1892 г.
г. Затонск, ресторан гостиницы «Мадрид».

Одним взмахом брови жена – любимая Ольга Марковна, – отправила его вон «подышать».
И он безропотно подчинился, как всегда. Четверть века она имела над ним колоссальную власть.
Только она и он — Яков — могли влиять на него. Только с ними Алексей был собой, без светской маски, навязанной службой в контрразведке. Без той личины, которую пришлось освоить ещё в детстве, терпя насмешки от братьев, когда они жили в Оленевке — родовом гнезде старинного рода.
Он мог перечислить своих предков по мужской линии до Смутного времени. Но не мог припомнить ни одного по-настоящему счастливого дня в усадьбе. Строгий отец, которого почти не было дома; мать — вечно утомлённая приёмами. Со старшего — Александра, наследника — требовали невозможного. Сашка от этого становился нервным, вспыльчивым, плохо учился, а в тринадцать уже бегал в деревню к девкам. А пухлый Митька — просто был младшим.
Когда в усадьбе поселились два кузена-погодки — ровесники Александра — Алексею жить стало и вовсе тошно. Девятилетнего его задевали и дразнили «девчонкой» за то, что любил читать и мечтать. Он мечтал о дальних странствиях и подвигах. В книгах были битвы и путешествия, дружба — настоящая, братская. И немного глупой любви.
Однажды он сам подошёл к отцу в кабинет. Вытянулся в струнку, запинаясь от тяжёлого взгляда, и сказал, что хотел бы стать военным.
Возможно, в тот момент отец впервые за девять лет заметил среднего сына. Великан Павел Оленев подошёл к нему, внимательно посмотрел и неожиданно стал экзаменовать по языкам и наукам. Выслушал мальчишеские мечты о подвигах — и одобрил.
Осенью отец сам отвёз Алексея в столицу и определил в Первый кадетский корпус. Пожал руку — по-мужски, коротко — и молча ушёл.
Алексей так и стоял посреди плаца с узелком, который собрала старая няня.
Из-за угла вышел чернявый щуплый мальчишка. Увидел растерянность новенького, подошёл.
— Кадет Штольман.
— Кадет Оленев. Алексей, — ответил будущий офицер, пожимая крепкую руку.
— Яков. Пойдём, покажу казарму. Через час занятия…

***

Отец никогда не ограничивал денежное содержание семьи — и сына-кадета тоже. Алексей, не умея обращаться с деньгами, пытался сорить ими во все стороны. Его порыв на корню пресекал гордый Яша, отказываясь даже от кренделя за его счёт. Поэтому Алексей покупал самый большой и делил пополам. Только так — и то не всегда — удавалось угостить Якова.
В такие минуты Лёшка был счастлив: когда они, вымазанные сахаром, стояли на набережной и смотрели в мутную Фонтанку, загадывая, чья ветка быстрее поплывёт.
С тринадцати лет на них стали обращать внимание девчонки. Яков хмурился и смущался. Алексея же переполняла глупая павлинья гордость — он начинал шутить, старательно изображая взрослого офицера. Получалось неловко и не смешно. Яков в такие моменты хмурился ещё сильнее.
Их объединяла и любовь к книгам. В свободные часы они пропадали в кадетской библиотеке, читали почти всё подряд. На спор осилили латынь. Языки Алексею давались легко; к выпуску он знал пять. Немецкий — благодаря Штольману, владевшему им свободно.
Когда интересующее было прочитано, а душа требовала нового, они шли в книжную лавку. В первый раз Алексей скупил всё, на чём останавливался пытливый взгляд Якова. Пришлось соврать, что и его это интересует. От химии Алёшка засыпал… от физики у него всё чесалось… но смотреть, как Яшка взахлёб читает, растрепав свои кудри, — было радостно.
Алексей пел в хоре корпуса. Там его заметил преподаватель и начал заниматься с ним отдельно. Голос крепчал, становился сильным — настолько, что у самого дух захватывало. Офицер-преподаватель военной тактики уважительно кивал и нередко просил озвучить приказы для отделения.
Однажды они со Штольманом и чуть постарше кадетом – Милием Аничковым* встали на разных берегах Невы. Алексей пообещал докричаться до друга. Яков уверял, что услышал. Аничков, которому было уже шестнадцать, мотал головой: мол, враки. Кричал, разумеется, самые отборные ругательства, которые приличные кадеты «не знали» вовсе.
Прохожие услышали, возмутились и подали жалобу.
Алексея вызвали к старшему офицеру-воспитателю, отправили в карцер с поркой, а потом приказали подготовить речь о манерах в общественных местах и назначили дополнительные уроки светского обхождения. Штольман заявил, что орал тоже, за что также подвергся наказанию.
Единственный предмет, который обоим казался наказанием и тратой времени, — Закон Божий. Яков был материалистом, хоть и крещённым. Алексей тогда не задумывался об этом, но друга поддержал. За спор с батюшкой их отправили… на горох. Не по Уставу, но запомнилось крепко. Особенно мыши, которые шуршали вокруг. От этого было так смешно, что и боль, и обида отходили.
Позже, на старших курсах, их пути в корпусе немного разошлись.
Штольман — по личному разрешению директора, генерал-майора Евгения Карловича Баумгартена,* — перешёл на гражданское отделение, чтобы изучать юридические дисциплины.
Алексей… Алексей не хотел отделяться от друга и не смел бросить свою мечту об армии.
И, к ужасу офицеров-преподавателей, решил закончить оба отделения сразу — военное и гражданское.
Старший Оленев похлопотал, бумаги подписали, и сын получил разрешение.
В 1867 году они выпускались из Первой Санкт-Петербургской военной гимназии, но для них корпус навсегда остался под своим первым, почти сказочным названием — Рыцарская академия.**
В пятнадцать они познакомились с Арсеньевыми***. С Олей… Это была любовь с первого полувзгляда. Девочка, пытаясь чуть отстраниться от него в объятиях батюшки, положила ладошку ему на грудь — как раз туда, где билось горячее сердце. И Алексей понял, что всё. Никто больше ему никогда не будет нужен. Все эти гимназистки и институтки на балах — далёкими и странными. В доме Арсеньевых была толпа девчонок — весёлых, красивых. Они стайкой ходили за ним и Яковом. Но все, до единой, были влюблены в спасителя старшей — в Якова. А тот от них бегал, словно от холеры и смущался и прятался в кабинете главы этого девичьего государства или в библиотеке, если Арсеньева не было дома.
Алексею же внимания доставалось предостаточно — когда он всеми силами пытался отвлечь от друга Её. Девчонки охотно хохотали над его шутками, восхищались его необычным голосом, поневоле подзадоривая его самолюбие и щедро балуя вниманием.
К концу учёбы Оленев уже почти всегда один ходил к Арсеньевым — на правах жениха.
Яков — очень редко.
А после начала учёбы на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета и вовсе появлялся только ради встреч с Арсеньевым, тщательно избегая общества подросших девиц.
Обычно он брал у хозяина книги, — и исчезал в своей маленькой родительской квартире на Васильевском острове, под ласковым надзором старого денщика его отца, Семёна.
Тот смотрел на Якова так, будто судьба вернула ему утраченного мальчишку, и молча оберегал его покой.

***

Ольга всегда смотрела на Яшу каким-то особенным, тихо-тёплым светом. И он, смущаясь этого взгляда все года, едва поздоровавшись с дамами, направлялся к Арсеньеву старшему — обсуждать законы, реформы и прочие серьёзные вещи, где чувствовал себя естественнее.
Для Алексея же существовал совсем иной взгляд.
Сначала — робкий, едва уловимый; позже — горящий, проникающий прямо в сердце и дальше густо, сладко растекающийся по крови в каждую клетку юношеского тела.
И ведь уже тогда, в свои четырнадцать, Ольга умела одной поднятой бровью усмирить его глупейшую остроту или… — это позже — остановить на пороге, схватить за руку и утащить в графский сад, где они целовались до одури.
Оля была его первой и единственной женщиной. Ему и в голову не приходило увлечься кем-то ещё. Но его нарочито развязная манера — щегольство, бравада, игра — создала ему славу дамского угодника. Иногда это даже забавляло, подталкивало дальше входить в роль. Пока не стало мешать.
Видимо, поэтому и задание по «охмурению» молодой фрейлины дали именно ему***.
Сначала он решил, что ослышался. Даже пролепетал, что не может. Но старший повторил приказ — жёстко, подробно: с кем она связана, какие сведения нужны охранке.
Он всего лишь недавно был переведён из армии в департамент и отказаться не мог. Сыну пять лет, дочь недавно родилась. Любая тень скандала — и его жизнь летит в пропасть. Ольга не простила бы измены. Даже во имя службы. И пусть они бы не развенчались — но счастье кончилось бы.
Он попытался напиться. Удалось бы уронить тройку тяжеловозов — но не его. Только голову ломило, и хотелось умереть. В таком состоянии его и нашёл Яша. Только что вернувшийся из Варшавы, с вокзала — да прямо к ним. С задания охранки. И с любовным провалом, о котором сам же и рассказал, присоединившись к безнадёжной пьянке в бывшем кабинете Арсеньева.
А потом… через полгода… театр.
Они с Олей увидели Нежинскую и привыкшего к своему «заданию» Штольмана рядом с ней.
Яков их не заметил. Он лишь изредка, по правилам хорошего тона, поглядывал на свою даму, но было видно, что мысли его блуждали далеко.
Они стояли совсем недалеко.
И Ольгу, уже настороженную этим неожиданным обществом, окончательно добила капризно-протяжная фраза, долетевшая до них:
— Мой Якоб…
Жене стало плохо, пришлось её срочно увозить домой. Настоящая истерика — такая, о вероятности какой он и не подозревал, началась уже в их экипаже. Алексей отнёс жену по лестнице в спальню, закрыл дверь перед испуганными детьми, держал на руках и целовал. Они не выходили из спальни несколько часов, он не давал ей думать ни о чём, кроме них двоих.
О его любви.
О его ревнивой, почти звериной нежности.
О его страсти, которая принадлежала только ей.
***

И тогда перед Яковом возникли вина… и злость.
И ревность.
Вспомнилась мерзкая записка, сводившая его теперь с ума: будто бы Оля… будто бы Яша не его сын. Истерика Ольги подлила масла в огонь.
И имя сына, названного в честь Штольмана… Её идея, которую он счастливо когда-то поддержал.
Выворачивали душу девичьи взгляды, которые до сих пор не проходили при встречи их двоих.
Да, по Якову видно — он смущается, как мальчишка. Но Алексею легче от этого не становилось. Буря внутри только разрасталась.
Визиты Яши стали редкими. Тот почувствовал перемену — в доме Оленевых, в их отношениях, к нему. Алексей видел это. И мучился. Как же ему не хватало друга — его усмешки, его спокойной иронии, просто его присутствия. Без него становилось хуже, злее.
Оля не понимала, что происходит со всеми ними и расстраивалась.
Алексей негласно знал о жизни друга, его успехам по службе он радовался. Рассказывал о нём жене, если виновник давно не показывался в их доме. Чаще всего, он приезжал и забирал крестников с собой. Иногда наоборот, оставался в доме с детьми, когда Оленевым уходили на очередной приём. Тогда и началась шахматная партия двух Яковов, окончившаяся только на днях.
Когда Штольман был ранен, они с Ольгой примчались прямо с рождественского бала во Дворце — получив записку. Яша с забинтованной головой лежал без сознания и не знал, что они рядом. Алексей вытряс из врача обещание, что всё обойдётся… и что о визите Оленевых никто не узнает.
Всей больнице было доставлены подарки, чтобы в палате у друга было Рождество. Как полагается.
Только в Москве на похоронах Марка Антоновича Арсеньева они втроём спокойно смогли пообщаться. Но Ольга и Яков были в глубоком трауре.
Арсеньев и Яша… они были близки, почти как отец и сын. К самому Алексею папенька Ольги относился несколько иначе — просто принял выбор горячо любимой старшей. Но не более.

***

На задание на Кавказ он вызвался сам.
Тифлис, Баку — борьба с контрабандой оружия, надзор за офицерами, подозреваемыми в симпатиях к «вольнодумцам». Бесконечные поездки в горы, снова служба плечом к плечу с военными, грязь, кровь, смерть. И Марков, который однажды буквально вытащил его из-под кинжала.
Ольга с детьми терпеливо ждала его в чужих жарких городах, в душных временных домах. Менялись домашние учителя, няньки, помощники. Дети взрослели.
Связи со столицей сначала не было, а потом и вовсе была запрещена. Это сводило его с ума.
Только сухие приказы — всё дальше, всё глубже, всё без выбора. Само произносилось «Так точно».
Потом — Европа.
Чистая, светская служба при консульствах в Риме и Неаполе, в Софии на Балканах. На деле — наблюдение за эмигрантами и революционными центрами, допросы задержанных российских подданных.
Оленев становился хищником — ехидным, злым. Маска всё плотнее прирастала к лицу, он снимал её только в спальне. Ольге приходилось играть тоже. Она и свыклась: её бестужевская родня была бы в восторге от такой светской, холодно-сдержанной дамы.
Кожа Алексея загрубела и потемнела под южным солнцем. Ольга и дети тоже приобрели стойкий загар, как бы девочки ни прятались под зонтиками.
Чины росли стремительно, статус, сундук с наградами. А вместе с этим — тоска. По дому, по родной земле, по питерской сырости. И больше всего — по Якову.
Скучала вся семья. Но вслух об этом никто не говорил.
Алексей случайно увидел, как Ольга с дочерью рисуют ЕГО портрет.
Утром написал рапорт. На возвращение. На любую должность. Срочно.
Ответ пришёл военным курьером от Варфоломеева — с припиской о Якове.
Алексей сорвался. Через неделю, прямо с дороги, ворвался в Министерство, рвал и метал, не выбирая выражений. Даже с полковником не удержался: ляпнул, как тот умудрился потерять своего человека.
Тот простил — понимал — и лишь хмуро объяснил. После чего положил на стол дело Штольмана.
Так Алексей впервые узнал и об Анне Мироновой, медиуме из уездного города — девушке, с которой Яков начал отношения незадолго до исчезновения.
Но он всё равно не мог до конца понять полковника. За всю службу штатский генерал Оленев не потерял ни одного подчинённого; за каждого был готов разорвать глотку или заплатить мешок золота, как бывало на Кавказе. И они за него были готовы на то же и даже более.
Двое суток, прокуренный до костей и злой как шатун, Алексей почти не выходил из кабинета Варфоломеева — там же и спал, прямо на диване.
Только на третий день добрался до пустого, громадного дома, отмок в ванне и рухнул поперёк кровати. Продремав пару часов, полуодетый и шатающийся, спустился в кабинет. Там стоял большой сундук, доверху засыпанный корреспонденцией семьи за пять лет отсутствия. Именно это ему и было нужно.
Продолжая пребывать в полудрёме, не выходя из беспорядочных мыслей, он откидывал в стороны приглашения и неличные письма и всё размышлял:
Как Яков мог вдруг оказаться совсем один?!
Немыслимо.
В огромной Империи, где у него знакомых больше, чем… блох при Дворе.
Друзей — да, особо не было, кроме Оленевых и старшего Арсеньева. Олины сёстры, кузины и младшие тётки не в счёт — все давно замужем, разъехались; да и после переезда семьи в Москву прошло уже двадцать лет. Хотя… возможно, кое-кто из них помнит свою детскую влюблённость и по-дружески поддерживал с ним переписку?
Оградить мир от Штольмана мог бы только старый граф Бестужев — по нраву, по силе, по возможностям. Но он уже лет десять как кормит червей. Безумный тиран прожил почти сто лет.
А наследник титула — дальний родственник — ещё тот проходимец и интриган… но с Яковом он едва знаком, и причин вмешиваться у него нет.
Не понимая уже, за окном день или ночь весеннего Петербурга, он два часа разбирал письма, раскидывая их по кучам. Посреди этого хаоса и нашлось главное — три письма от Штольмана. Два с затонским штемпелем были явно вскрыты. Усевшись за стол и согласившись, наконец, хоть что-то поесть, он начал с первого.
Яков кратко писал о дуэли с князем, понижении и переводе. Описывал город, новых интересных людей — всё очень сдержанно, но тепло, без имён и подробностей. Между строк — тоска по ним всем. Указан адрес служебной квартиры.
Алексей почти рыдал, переходя ко второму письму. Там подробностей тоже не было, но между строк читалось напряжение и скрытое предупреждение о возможных неприятностях. В зашифрованных фразах била тревога… и что-то ещё.
Третье письмо было без даты и адреса. Зарычав на весь дом, Алексей позвал прислугу.
Да, сам господин Штольман приходил, спрашивал о семье, оставил письмо. Когда? Осенью… года два с половиной назад.
На рявканье, почему не отложили отдельно, никто ничего толком сказать не мог — все поспешно ретировались.
Алексей раскрыл конверт — и взвыл, как раненный медведь.
Всё было настолько запутанно и опасно, что Яков просил Оленевых… позаботиться и при необходимости помочь одной молодой особе. Анне Викторовне Мироновой.
Таких солдатских выражений стены дома Бестужевых не слышали со времён основания города.
Он винил только себя.
Успокоился немного лишь тогда, когда поднял глаза на укоризненный взгляд с портрета Марка Арсеньева. Алексей подошёл к раме и прижался лбом, всё ещё держа в руках чуть смятое письмо.
— Я найду его, Марк Антонович… Я верну нам вашего сына, клянусь. Но… помогите мне…

Дальше в письме Яков сообщал, что за полтора года службы не получил ни одного личного послания, кроме как от Нежинской. В петербургской квартире — пусто. Не было даже открытки от крёстной, а такого просто не могло быть. Почту в Затонске он проверил лично — там служили трое, и не похоже, чтобы дело было в них.
Дальше пробиться он не мог.
Под одобряющим взором тестя с портрета, раскидав стопы корреспонденции, Алексей вытащил письмо от Ольгиной тётки. Точно зная, что жена на него за это не обидится в таком крайнем случае, он вскрыл конверт.
Анастасия Николаевна, младшая тётя Бестужева — почти ровесница Алексея — из всех многочисленных графских родичей всегда лучше остальных ладила с Оленевыми и со Штольманом.
Быстро пробежав глазами обычные женские вести о детях и хозяйстве, он нашёл нужное место.
Настя писала, что видела Якова в Петербурге —тогда же осенью. Он выходил от ювелира с футляром в руках. Решила тогда, что у него всё хорошо. Глаза — да, уставшие и не очень счастливые, но уверял, что в порядке.
Спрашивал про Оленевых, искренне удивился и расстроился, узнав о запрете переписки. Словно хотел добавить что-то ещё — но привычно по-Штольмановски улыбнулся и умолк.
Теперь, спустя два года, не получив от него не строчки, хотя обещал написать, Настя жалеет, что не встряхнула его. Как в юности, когда вытаскивала Яшу из библиотеки в гостиную. Постеснялась: она теперь вдова, а он — взрослый мужчина… всё такой же милый мальчишка…
Дальше Алексей читать не стал, опасаясь девичьих секретов.
Он вскрывал письма от сестёр, читая поперёк. Ничего, кроме пустяков. Но вот — нашёл.
Одна сообщала Ольге, что с мужем была в театре и невольно подслушала разговор пары…
Дама — подробно расписан наряд… «той самой, Яшиной придворной»…
Кавалер — описание такое, что хоть сейчас портрет пиши…
Штемпель — месяц назад.
Перебрав стопку дальше, Алексей нашёл и старое письмо из Москвы от крёстной Якова — Елены Владимировны. Она писала Оленевым, что беспокоится: Яшенька не отвечает на её послания.
До своих собственных писем он так и не добрался — их было слишком много. Велел к его возвращению разобрать всё по датам и отправителям.
Через час Оленев, раскидывая чиновников и секретарей, ворвался к Варфоломееву и выложил всё, что узнал, и свои версии.
Полковник молча встал и жестом велел следовать за ним. Канцелярские крысы Министерства разбегались от двух широким шагом идущих мощных фигур.
После того как секретарь попытался преградить путь словами, что «их сиятельство не принимают», тот полетел в сторону, а полковник распахнул нужную дверь. Алексей остался в приёмной, готовый к бою. И поднять свой Кавказский полк.

***

Механизм поиска уже вовсю двигался, хотя всё началось лишь несколько дней назад.
Подняты были все связи. Старший Оленев, будучи уже в отставке, подключил своё влияние, только увидев чёрного от загара и усталости сына на пороге и выслушав краткий рассказ. Алексей в отчем доме не был с восемнадцати лет, с похорон младшего брата. Больше он братьев отнять не позволит.
Первая зацепка нашлась в больнице Ярославской пересыльной тюрьмы.
Потом — по цепочке — Тверь.
И когда там Оленев услышал фразу про ещё незнакомую тогда Анну, сказанную неподобающе*** — его прорвало. Неудивительно, что Коробейников его запомнил.
Орал и бил он так, словно за плечами не было ни воспитания, ни службы в масках, ни звания.
С Варфоломеевым и тремя доверенными людьми, лично знающих Штольмана, они быстро проверяли все тюрьмы столицы, а также гауптвахты, военные и даже военно-исправительную тюрьму для моряков. Все политические, в том числе и следственную тюрьму Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, полковник в первую очередь сам проверил ещё два года назад.
В пересыльной тюрьме в Демидовом переулке, открывая окошко каждой камеры, Оленева уже тошнило от усталости, дороги и запаха арестантов. Одну камеру отказались открывать — сославшись на какие-то чёртовы распоряжения, что арестанта увозят сегодня.
Алексей сказал всё, что думал о приказах, о служащих, и о том, что исполнит лично — если не откроют сейчас же. Забрав ключи у помощника начальника тюрьмы, он распахнул не узкое дверное окно, а саму дверь.
Он шагнул в камеру с крошечной рамой с решёткой под потолком — и обнял худого, кудрявого, но родного до боли человека.
Ощупал голову, как слепой, сдерживая слёзы — неположенные по чину, возрасту и всей его вымуштрованной жизни.
— Да я это, я, Алёшка. — только услышав хриплый голос, он отпустил Штольмана.

***

Немного успокоенный и выспавшийся, Оленев на следующий день прибыл в тюрьму.
Около камеры к нему почти в ноги бухнулся надзиратель, едва не выронив ведро с мутной жидкостью.
— Ваше благородие, не погубите… Не велено пущать. Вчерась бумага у вас была, а сегодня никак нельзя…
Под гневным взглядом великана тюремщик поспешил объяснить:
— Так пересыльные они все… видеться запрещено. Не погубите. Узнают — выгонят. Мы и так еле концы с концами сводим… — причитал он, стоя навытяжку, помня вчерашнее бесноватое поведение этого господина.
— Родня в деревне с голоду пухнет, — не выдержав, выдохнул тюремщик. — Я только поможу им…
Оленев, много лет служивший рядом с простыми солдатами, даже для своего чина удивительно понимающе относился к таким речам.
— Объясни, братец. Почему родня голодает?
Солдат оглянулся и тихо сказал:
— Так, ваше благородие… голод второй год. А зимой тиф деревни косил. Мужики в города подались. Есть нечего. Не губите…
Алексей только сейчас осознал, сколько нищих видел на улицах — раньше в этом водовороте событий он просто не обращал внимания.
— А чем… вы кормите арестантов?
Надзиратель молча ткнул пальцем в ведро, которое Оленев сперва принял за отхожее — только без вони. Он зачерпнул ковшом, посмотрел: даже спрашивать не стал, что это.
— Кто ведает продовольствием?
— Помощник начальника… тот, которого вы вчера… ну… того… грозились.
— Проводи, служивый, меня к начальнику.
В кабинете сидел пожилой человек с густыми бакенбардами, кашляющий почти непрерывно. Он поднял глаза и устало кивнул.
— Я слышал вас вчера, ваше высокоблагородие. Вы нашли своего человека. Пока это всё, чем могу помочь.
Оленев помолчал, оценивая.
— Вопрос с дополнительным питанием можно решить?
Начальник фыркнул:
— Да хоть из ресторана щи носите — имеете право. Но! Без встреч, разговоров и записок…
— Нет, — перебил Алексей. — Я — всей тюрьме. И надзирателям.
Начальник удивлённо поднял брови.
— Тюрьмы принимают помощь от благотворителей … церквей.
— Сегодня же доставят продовольствие. Всем.
— Здесь около двухсот душ, ваше высокоблагородие…
— Буду иметь в виду. И ещё… если узнаю, что кто-то ворует у арестантов… передайте своим людям: будут сидеть рядом и хлебать ту жижу лаптями.
К вечеру к тюрьме прибыл обоз — крупы, мясо, хлеб, овощи. Всё под надзором управляющего Оленевых.
Ещё полгода после освобождения Штольмана арестанты и тюремщики получали нормальное питание.
Штольман ничем не выделялся — разве что дополнительной тёплой одеждой да осмотром врача.
На улице Оленева уже ждал Марков, прибывший после госпиталя.
— Юрий, — начал Алексей, — про голод что знаешь? Я, как видишь, ещё не успел окунуться в жизнь столицы и Империи.
— По дороге сюда видел толпы беженцев. Засуха, неурожай в прошлом году. Потом тиф. По деревням мрут семьями, больше в Приволжье. Работы нет…
В поместье отца и в его деревнях такого не было — Оленевы всегда берегли своих людей.
Когда они ехали по улице, Алексею бросилась в глаза огромная надпись над входом: «Возлюби ближнего, как самого себя».
— Стой! — крикнул он и, не дожидаясь остановки, спрыгнул прямо на ходу.
Верный Марков, чуть прихрамывая, поспешил за ним. Вокруг толпились люди, а сёстры милосердия раздавали похлёбку.
Оленева провели прямо к баронессе.
Императорскому Человеколюбивому Обществу он пожертвовал огромную сумму золотом — в помощь голодающим и обездоленным.
Сделал это быстро, почти буднично.
Потому что иначе он просто не умел.

****

Найти Якова оказалось даже не самым трудным. Бюрократическая рутина остановила простое открытие двери камеры. Штольман больше двух лет числился под чужим именем — разжалованный офицер Дмитрий Михайлов, осуждённый за убийство на дуэли. Теперь надо было вернуть ему его собственное имя.
И тут помогли связи старшего Оленева, который впервые за много лет выбрался из поместья. Вид двух разъярённых великанов в коридорах мгновенно очищал помещение — тишина и пустота возникали сами собой.
Павел Оленев видел Якова лишь раз в жизни — на венчании сына, — но прекрасно понимал, как важен этот хмурый отрок для его Алёшки и внуков.
Алексей в сотый раз пожалел, что Марка Арсеньева уже нет.
Если бы был жив — Яша бы не пропал. И с карточным долгом бы разобрались.
Да, тяжело было бы Якову просить денег у названного отца…
С девочками или с крёстной Яков точно не стал даже начинать разговор о деньгах — Алексей не сомневался. Крёстная души в нём не чаяла и просто дала бы без разговоров, но её муж…
Скорее поэтому Яков и не просил.
Про крёстного Алексей помнил — тот погиб вместе с отцом Якова.

****

Читая старое дело и снова наткнувшись на имя бывшей фрейлины, Алексей почему-то поехал к её адресу. Официального разговора быть не могло, он и сам пока не понимал, что бы сказать без рапорта. Так и стоял и месил весеннюю жижу на Невском, борясь с желанием просто достать верный пистолет…
Из задумчивости его вывел голос, от которого у него мгновенно перекосилось лицо. Перед ним, выходя из парадной, застыл призрак из прошлого — Кирилл Барынский, мерзавец, которого в своё время выгнали из корпуса буквально перед выпуском.
За то, что на учениях он «случайно» выстрелил в сторону позиции Оленева и Штольмана. Яков тогда успел только толкнуть друга. Пуля лишь скользнула — зацепив обоих — но оставила каждому по очередному шраму.
Барынского от трибунала спасли — «вступились сверху». Его просто отчислили.
— Оленев, ты оглох? — наглый голос царапал нервы, поднимая ярость. — Ты тоже сюда, ваше высокоблагородие?
Алексей сжал массивную трость и шагнул ближе. Барынский ухмылялся, но глаза оставались ледяными.
«Вот он — очередной кавалер Нежинской из письма сестры».
Из экипажа вышел Марков и встал рядом, положив руку на эфес.
— Как семья? — лениво бросил Барынский и, не дожидаясь удара или выстрела, растворился в потоке прохожих.
***
Убедившись, что Штольману восстановили имя и вскоре выпустят, доверив довести дело полковнику, Алексей летом уехал за семьёй. Жену и детей он не видел почти три месяца.
Они с Яковом так и не смогли поговорить — до того самого допроса в гостиной Мироновых***.

Когда семья Оленевых вернулась домой, Штольман уже получил новое назначение и накануне их приезда выехал.
Он оставил Оленевым тёплое письмо с надеждой на скорую встречу. Ольга расстроилась и потом несколько раз перечитывала его строки.
Зверюга по имени Ревность пять лет как свернулся клубком и спал — ждал своего часа.
И дождался, когда Яков появился в их гостиной.
В первый же день службы Алексей узнал о самоубийстве Нины Аркадьевны — и искренне удивился.
Смерть особы, приближённой ко Двору, передали в Департамент.
Делом занимался Уваков — ещё один их бывший однокурсник.
Это же имя мелькало и в деле о задержании Штольмана по обвинению в убийстве Разумовского.
Этот же князь всплывал и в других документах — связанных и с Нежинской, и с Яковом, и с городом Затонск.
Из того же уезда шли странные сведения о покупках и мгновенных продажах земли и усадеб. Что между этим всем общего?
Встреча с Барынским не выходила из головы. Чутьё подсказывало связь, но какую?
Алексей добился просмотра рапортов по делу о самоубийстве.
В тонкой папке — осмотр места смерти: квартира, кровать, вино, конфеты… скучно и бесполезно.
Вскрытие тоже не дало нового: редкий яд неизвестного происхождения. От одних химических названий — у него зачесался нос.
Но на отдельном листе, без печатей и резолюций, лежали чёткие указания по проведению допроса… Штольмана и приказ вызвать на него поверенного Нежинской. Без подписи.
Это заинтересовало его куда больше.
Он перехватил Увакова прямо в коридоре Департамента, осыпал обаянием и лестью, и вытянул в ресторан — «вспомнить молодость». Следователь, польщённый вниманием чина повыше, сопротивляться не стал.
От того, что потом нёс пьяный Уваков в отдельном кабинете ресторана, Алексею стало неприятно.
Сначала внезапно поднялась отцовская злость и обида за девушку, связавшуюся со Штольманом.
Он выкуривал уже третью сигару и обдумывал.
Не может быть правдой то, что трепал этот болван.
Не мог Яков морочить девочке голову и продолжать отношения с Нежинской. Не такой он. Человек чести, хоть умри. Был…
Но Уваков уверял, что сведения — «из надёжного источника». Руки чесались спросить точнее, но разум подсказывал: только один человек мог «поделиться тайной».
И точно не сама Нежинская нежно шепнула это Увакову на ушко.
Барынский.
Он и Уваков когда-то водились вместе…
Клубок рос, но не распутывался.
Цепкого ума Якова сейчас не хватало отчаянно.
Алексей уже слишком привык работать грубо, без нюансов —как в горах, как в трущобах портовых городов.
Он схватил протрезвевшего Увакова за грудки, пригрозил всеми возможными последствиями для карьеры и здоровья — и велел молчать.

Полковник был у себя. Выслушал доклад — без подробностей от Увакова.
Дело тут же передали Оленеву. Для официальности прописали ему неопределённую должность: следователь по особо важным делам при прокуроре округа.
Утром пришёл чиновник из соседнего Министерства — с бумагами и важными подписями. Он же — «секретарь» на допрос. С ухмылкой сообщил: из Затонска поступила информация из филёрской сети — Штольман назначил день венчания с той самой Анной.
Значит, допрос пойдёт в присутствии семьи не просто «обманутой девушки», а невесты.
И не просто невесты — молодой женщины, которая два года ходила по тюрьмам, моргам, канцеляриям.
«Штольман… куда ж ты вляпался, друг? Откуда столько внимания к тебе и провинциальной девочке?» — думал Алексей, отправляя секретаря к поверенному Нежинской.
Он заходил по кабинету, размышляя.
Придвинул к себе толстую папку дела Штольмана и пролистал рапорты филёров и следователей.
Версия убийства князя: ревность, месть… бред какой-то.
Имеем две дуэли. С первой понятно, по второй причина не указана…
Секунданты: Антон Чехов и французский подданный Ласаль (написано неразборчиво).
Имя француза записал с свой рабочий блокнот, надо будет уточнить и отправить запрос в Париж своему человеку.
Чехов… неужели тот самый? Тот, чьи пьесы Ольга читает вечерами? Она рассказывала, даже что-то про дуэль было. Интересно. Придётся прочесть. В последние годы ему было не до литературы.
А вот следом интереснее… Дуэль сорвали девица Миронова и… Нежинская.
Весело, значит, Яков жил в Затонске.
Штольман и Разумовский… У князя оставался выстрел.

А что его со Двора потянуло в провинциальный уезд? И Нежинскую туда же? Волшебный воздух реки?
Папка по шпионажу вокруг полигона — едва не уничтоженная три года назад. Учёный Браун, инженер Бусе (снова неразборчиво. Специально?).
Это — потом.
Нежинская — частая гостья у англичанина. Да уж, дама… активная.
Пропажа всех документов инженера и учёного-химика.
Уж не их ли ищут до сих пор?
Он снова раскрыл папку Якова.
Гостиница, декабрьское утро…
Отличный рапорт, составил некий Коробейников. Есть даже фотографии, ай да молодцы затонцы. Школа Штольмана.
Следы крови… много… Особенно у нумера семь, потом дорожкой – к пятому.
Алексей сжал зубы, представляя, как раненный Штольман ползёт по коридору и практически умирает, судя по количеству крови.
Кто ночевал в этим номерах? Конечно. Барышня и фрейлина.
Один из вопросов допроса – как раз об этой ночи.
«Вы не могли выбрать хотя бы другой этаж?..»
Что-то в фото было не так.
Ещё один номер рядом — кровь начиналась оттуда.
Там жил некий Петров.
Это он обсудит уже с Яковом.
Рано утром — поезд.
Но Алексей так и не понимал смысла предстоящего допроса.
Только унизить и Штольмана, и семью девушки. Но кому это нужно?
Чьи эти вопросы? Немного их сократим, но так, чтобы потом не было причины возвращаться.
Только по делу.
Просмотрев до конца бумаги, Алексей не поверил своим глазам. Покушение в поезде?
Багаж загружен, Штольман сел в поезд и ... снова пропал.
Допрос задержанного в купе: ему заплатили … по описанию – старый знакомый, ни с кем не спутаешь.
Но главное — зачем?
«Нежинская… и Барынский…» — Алексей невольно сжал пальцами переносицу.
Если эти двое вместе — опасный дуэт. И это уже может быть не интрига ради старой мести или ревности. Это политика. Это большие деньги. Это влияние.
И это значит, что Штольман оказался для кого-то опаснее, чем сам подозревал.
Дальше донесение филёра, что Штольман спустя четыре дня прибыл в Затонск вместе с Петром Мироновым, местным дворянином…, снова раненный.
Миронов?
Родственник Яшиной барышни сердца? Надеюсь, у всех них есть алиби. Хотя дело уже почти закрыто, но пусть будет.
Но прежде — старый Семён.
С тех пор как вернулся багаж, старик, наверняка, извёлся весь, воображая самое худшее. Самому бы заехать… да времени всё нет.
Весной, когда Алексей впервые с юности пришёл в квартиру друга, старик с рыданиями бросился ему на грудь, уткнувшись в пыльный мундир.
Оленев обнял его, успокаивая, уверяя — найдёт Якова. Семён, ты верь.
Денщик покойного отца Штольмана — того самого, что смотрел на них сейчас с портрета на стене — только вытер глаза рукавом и почти спокойно ответил.
Верит.
Что молодой барин жив. Жив и вернётся.
Что не может человек погибнуть, так и не встретив свою мечту.
Чтобы отвлечь старика, Алексей спросил: что за мечта, о которой ему, ближайшему другу, ничего не известно?
Семён улыбнулся — тихо:
— Это мечта барина… которую он мне поведал ещё пятилетним мальчишкой. Сон был. А сон тот — вещий. Да простит Господь, больше не скажу. Нельзя. А то сглазим.
В квартире было чисто, пахло крепким чаем, яблоками и тем спокойным, что называется просто «дом».
Алексею тогда даже показалось: стоит лишь обернуться — и дверь откроется.
Зайдёт он, стряхивая капли дождя с пальто и котелка, иронично улыбнётся, бросит своё короткое замечание о погоде любимого города…

***

Алексей снова стоял у окна, глядя на Петербург, в который опускались синие сумерки.
Вчера были пышные похороны. Душещипательная статья в «Ведомостях» — хоть носовой платок доставай — писана так, будто автору платили золотом за каждую слезу читателя.
«Трагическая утрата… нежная душа… Её Величество в трауре…»
Да кого они пытаются обмануть?
Самоубийство — да.
Но чистоты в этой смерти не было ни крупицы.
Как и в самой жизни Нины Нежинской. Грех один.
Это не моё дело.
Алексей брезгливо передёрнул плечами.

От одной только мысли о ней хотелось умыться.
И в церковь зайти, свечку поставить — как после грязной сплетни, которую услышал вопреки собственной воле.
После вчерашней беседы с Уваковым он так и сделал.
И правда стало легче — будто выдохнул грязный воздух.

Так, о деле.
Слишком много нитей, слишком много вопросов, которые завтра могут превратиться в проблемы посерьёзнее.
Яков не был в Петербурге в тот день. Это факт.
Но версия о «помощи» бывшего любовника — главная версия.
Тем более, если он — ещё и наследник.
Вот для чего нужен Липнев, тот самый поверенный: чтобы формально придать подозрениям вид законного интереса.
Откуда сведения, что Яков — наследник Нежинской? Уже всё известно до оглашения....
Унизительный допрос — как прелюдия.
После него — наследство.
Не мстит ли эта дама Якову?
Такая смертельно обиженная женщина, которая хочет не просто унизить — уничтожить?
Но тогда зачем завещание?
Не сходится.
Слишком… театрально.
Слишком красиво, даже по меркам столичной трагедии.
Слишком женский, мстительный, истеричный сценарий.
И тут мысль, как молния, прорезала туман его рассуждений.
Женский… истеричный…

Ольга.
Её реакция, когда она впервые увидела ту пару — испуганные глаза, дрожащий голос, внезапная истерика…
Даже если отбросить девичьи мечты и романтику — там было нечто большее.
Страх за друга юности?
Отвращение?
Или… знание?
Ольга бывала при Дворе. Не часто — но бывала.
Бестужевы умели вызвать её туда, когда требовалось.
И если она уже тогда что-то знала о Нежинской…
«Болван… надо было сразу расспросить».
Он снова посмотрел в окно.
Домой — и сразу спросить.
Но как?
Как спросить Олю о том, о чём сама она, кажется, говорить не хочет — и давно?
В дверь постучали.
Вошёл поручик с подносом из ресторана, молча поставил еду.
«Нянька», — ехидно подумал Алексей, отлично понимая Маркова: приказ жены накормить его перевешивал даже гнев командира.
Марков открыл окно, впуская свежий воздух, и, щёлкнув каблуками, вышел.
Еда на подносе снова напомнила о бедствиях в Империи — к голоду в губерниях прибавилась холера…
По возвращении надо обязательно заехать к баронессе, узнать, чем ещё можно помочь.
До позднего вечера Алексей просидел над бумагами. Домой вернулся, когда весь дом уже спал.
Кроме жены.
Ольга, как всегда, ждала его — с книжкой в кресле, но, услышав шаги, тут же вскочила. Подошла быстро, почти бегом. При его поцелуе едва заметно сморщилась: он весь пропах сигарами — одежда, волосы, кожа.
— Устал? — её голос прозвучал мягко и уверенно. — Сделать тебе ванну?
Ответа она и не ждала — взяла за руку и повела наверх, в спальню: их личное маленькое убежище, где они наконец могли быть самими собой. Пока он устало раздевался, в ванной уже журчала вода — горячая, с паром, пахнущим мятой и ромашкой.
— …Алёша… ты сейчас или утонешь, или замёрзнешь, — Оля почти растормошила его. Он и правда уже клевал носом, согнувшись в остывающей воде.
Её тёплые, уверенные руки прошли по плечам, по груди — тихо, заботливо, привычно.
Вставая из ванны, он поймал её за талию, прижал к себе и, не выпуская из рук ни секунды, поднял — понёс в спальню.
Мысли о Нежинской, о Якове, о делах, о бумагах — растворились, исчезли в ночи.

****

Рано утром он сообщил жене, что едет «по делам к Штольману и его невесте».
Ольга задумалась, поискала в альбоме и принесла рисунок — тот самый, который он мельком видел раньше и вспомнил лишь теперь, сопоставив с её рассказом.
— Девушка, — сказала она тихо. — Та, что приснилась Яше в детстве. Мы с ним её вместе рисовали. Помнишь, я рассказывала?***
Он сжал дорожную бритву, вспоминая — да, как же она тогда говорила! С какой живостью вспоминала, как Штольман вырисовывал глаза девочке своей мечты. И как сама помогала ему оживлять её на бумаге.
— Алёша, ты меня слышишь? — Ольга коснулась его рукава. — Просто сравни. Я уверена, что это она. Если так — обязательно отдай рисунок Яше. И… пожалуйста, без глупостей. Я ведь узнаю, как всегда.
Он хмыкнул, коротко кивнул и аккуратно убрал маленький рисунок в рабочий блокнот.
Симпатичная… Кого-то напоминает — но думать было некогда.
Он поцеловал жену, подхватил саквояж и умчался на поезд в такой весёлый город Затонск.
«Надо было хоть на карте глянуть, где это…»

***

Друг детства и юности.
Ближе — кроме жены и Яши — никого.
И, кажется, именно поэтому рядом с ними обоими я превращаюсь в глупца.
Знаешь человека тридцать лет.
Знаешь, как он вздыхает, когда злится; как сдвигает брови, когда готовится спорить; как молчит — когда что-то болит.
Смотрю на него — и вижу сразу двух.

Того, с кем мы бегали по плацу, фехтовали и мечтали о подвигах.
И того, кого я однажды оставил. По собственной дурости.
Ревность проклятая, злющая…
Человек живёт, делает ошибки — ну подумаешь.
Но именно эта ошибка — вырубила мне на душе яму глубиной в Кавказ.
Да, я увёз жену. Да, ревновал. Да, трусливо бежал от того, что сам себе придумал.
Но как же я не понял, чем обернётся это для него — для того, кто всегда шёл только прямо, только честно.
А я… я тогда выбрал самое лёгкое.
И теперь расплачиваюсь.

Потому что я — его друг.
И должен был быть рядом.
Должен был вытащить его из того карточного капкана.
Должен был быть рядом, когда он лежал раненный после дуэли с князем.
Должен был убить этого чёртова князя ещё до того, как замаячила вся эта шпионская грязь.
Должен был придушить ядовитую Нежинскую ещё до того, как она встретила Анну — чтобы потом не было призраков, подарков, ловушек. Нет, лучше пристрелить. Руками прикасаться к ней…, мараться…
Должен был быть недалеко, когда он пропал.
Должен был найти, вломиться, продать душу — раньше.
Теперь, глядя на него, я всё время думаю:
успеваю ли я?
Успеваю ли вернуть то, что когда-то упустил?
Могу ли я хоть чем-то заменить те годы, когда он шёл в одиночку?
Слова в поезде, а потом — дуэль. Наша. След от удара шпаги совсем рядом со шрамом с учений.  Он ещё немного тянул под сорочкой, напоминая о тяжести слов, которые я сказал…
Которые и в глубине души даже не думал.
Никогда себе не прощу.
Ревнивый, усталый, раздражённый — старый дурак, вот и всё моё достоинство в тот день.
Он тогда посмотрел на меня так…
Так смотрят на того, кто предал что-то общее, тихое, не проговариваемое вслух.
И это сидит в груди до сих пор.
Анна…
Она уже живёт у меня в сердце с Яшей, будто они одна душа на двоих.
Чистый, смелый человек с тяжёлым Даром.
Она словно ангел: укрывает Яшу крылом, вытаскивает из тени, сверкая мечом.
А я снова делаю не то.
Но иначе не умею.
Покупаю им дом, дурацкие билеты…
Да знаю я, что выглядит глупо. Навязчиво.
Я ничего не искупаю, не заглаживаю —
всего лишь пытаюсь снова быть рядом.
Теперь уже с ними обоими.
С родными мне Штольманами.
Я люблю Яшу как брата — настоящего, на всю жизнь, до смерти.
И не жду, что он поймёт. Он и не обязан.
Но, если ему станет хоть немного легче жить — значит, всё было не зря.

Если я начну говорить — по-настоящему, как есть, — он не даст договорить.
Скажет, хмурясь: «Алексей, прекрати».
И я… прекращу.
Потому что он прав — всегда.
Поэтому я дарю.
Поэтому я лезу и опекаю.
Поэтому беру его дела, от которых «сверху» несёт смертью.
Поэтому, схватив жену, рванул в Затонск, когда услышал о нападении на дом Мироновых.
Поэтому глупо шучу и нагло ухмыляюсь.
Он никогда не скажет: «Хватит. Мы квиты».
Но мы не квиты.
И не будем.
Потому что дружба — не про счёт.
А про то, когда, друг падает, ты обязан подать руку раньше, чем он успеет качнуться.
Сейчас, глядя на него рядом с Анной…
я впервые за много лет знаю точно: мой брат счастлив.
И тогда я могу выдохнуть.
Хотя бы до следующего раза.

***

Вылезая из омута несвязных мыслей и тени здания, Алексей наконец вышел на свет.
Недалеко от входа в «Мадрид» разговаривали двое мужчин — зять и тесть: Яков и Виктор Иванович.
Штольман почувствовал взгляд, обернулся — и тут же нахмурился, слегка отвернувшись. Невежливо, да. Но честно. Как всегда.
— Яша… Прости меня, дурака.
— За что, ваше высокоблагородие? — Штольман повернулся и с хмурым интересом ждал ответа.
Миронов лишь кивнул и деликатно отошёл.
— Можно я не буду перечислять, господин следователь, — тихо выдохнул Алексей. — А просто… попрошу прощения.
Яков ухмыльнулся, сделал шаг вперёд.
— Проси, господин следователь по особо чёрт знает каким тайным делам.
Алексей подошёл ближе. Он никогда не нависал над другом — наоборот, держался чуть в стороне. И сейчас последний шаг сделал как прыжок. Схватил Якова в медвежьи объятия — как тогда, в камере. Как тогда, на учениях.
— Отпусти. Я не барышня, — проворчал Яков, но похлопал по плечу. — Хорошо, прощаю. За всё сразу. Доволен?
Алексей отступил.
Позади негромко покашлял Пётр Иванович.
— А, и вас отправили подышать чарующим затонским воздухом? — поворачиваясь к нему, усмехнулся Оленев.
— Да, там у дам начался обмен женскими секретами.
Мужчины дружно засмеялись.
— Что, Штольман, владелец домов и земель столичных, когда едешь?
Яков недоуменно посмотрел на родственника.
— Что? — Яков нахмурился. — Поясни, Пётр.
Но тот уже осёкся, поймав укоризненный взгляд брата.
Яков медленно повернулся к Алексею.
— Алексей, друг мой… — голос стал сух, как полено для огнива. — Что за бумаги сейчас читает моя жена?
— Яша… я делаю, что могу. Как умею. Может, коряво. Подарки… билеты… дом — я просто хотел помочь.
— Господин Оленев, я вас не узнаю. Где ваше красноречие, светская беспечность? Подожди… дом?
Штольман шагнул ближе, и стал как будто выше Алексея.
Алексей поднял руки, сдаваясь.
— Да. Я выкупил вам оставшиеся квартиры. Времени на подарок было мало — перевод на носу. Спешка, суматоха… решение быстрое, только моё. Но от чистого сердца.
Штольман тихо застонал и отошёл.
Братья Мироновы предусмотрительно ретировались.
Пропустив мимо посетителей ресторана, Яков опустил голос:
— Алексей… ты мне друг. Ты мне брат.
Оленев чуть наклонил голову, слушая.
— Пообещай… дай слово чести, — требовал Яков. — Что больше не будешь нас опекать и одаривать. Если я сам не попрошу. Я или Анна. Ты мне ничего не должен.
Алексей вздохнул.
— Обещаю… попробовать. Слово чести.
— Алексей!
Появившийся мальчик в форменной курточке спас ситуацию:
— Господа, вас дамы ждут-с.
Алексей улыбнулся другу и широким шагом пошёл внутрь. Мироновы последовали за ним.
Поспешил к жене и Штольман.
В ресторане три прекрасные женщины мирно пили чай и при появлении мужей расплылись в улыбках.
Яков подхватил Анну в объятия, откровенно жалея, что вокруг столько народу. Они сразу стали о чём-то шептаться. Алексей им счастливо улыбнулся.
У Ольги во взгляде мелькнуло предупреждение мужу: разговор будет. Жаркий. С метанием предметов.
Оленев подошёл совсем близко и тихо ответил:
— Оля, я готов хоть сейчас. Только гостей проводим… — достал часы, посмотрел на время; взгляд перевёл на жену, — вещи упакованы, до поезда два часа. А продолжить разговор можно и в купе…
Жена шутливо укорила взглядом и улыбнулась Штольманам.
На столе так и лежали большие конверты. Яков посмотрел на друзей и молча забрал. По дороге передал их старшему Миронову.
Одевшись, все дружной толпой вышли на улицу.
— Кузен Алексей, можно вас на пару слов?
— Конечно, милая кузина, — подыграл Оленев, подавая локоть Анне и слушая её щебетание.
Через пару минут он остановил её и устало сказал:
— Оставьте, Анна Викторовна. Я понял, что им надо поговорить. Догадываюсь — о чём и о ком. Давайте просто пройдёмся.
— Алексей Павлович, с вами всё хорошо? Вы… какой-то другой.
Он посмотрел на неё и чуть улыбнулся.
— Это я настоящий. Не хочу перед вами притворяться.
— А я вас видела таким. Вчера, на крыльце, когда влетела в вас, — улыбнулась Анна.
— Не ушиблись? — подхватил Алексей.
«Меня Яков пожалел», — подумала Анна. Алексей прочёл всё по глазам и улыбнулся шире.
— Господи, неужели это было вчера? — удивилась она и оглянулась. Алексей понял намёк и уточнил — разговаривают ли ещё их супруги.
Анна кивнула.
— Анна, я вам говорил, что счастлив нашему знакомству?
— Кажется, говорили, — аккуратно ответила она. — Я тоже рада познакомиться с друзьями Якова Платоновича.
Оленев рассмеялся. Штольман заметно оглянулся в их сторону, но Ольга ему что-то говорила. Дёрнула за рукав, разворачивая к себе.
— С нами, обоими? — тем временем продолжал Оленев, — Да от нас надо держаться подальше. Ничего хорошего — только обижаем и смущаем.
— Зачем вы так говорите? — искренне возмутилась Анна. — Мне нравится общаться и с вами, и с Ольгой. И меня вы точно не смущаете.
— А Якова я обидел. Знаю. Я всегда, когда хочу ему помочь, делаю всё неправильно. Все тридцать лет. Не возражайте — вы многого не знаете.
Они молча прошлись вокруг экипажей. Анна остановилась, положила ладонь на холку каурой, та довольно фыркнула.
— Он откажется от подарка? — спросил Алексей, проводя рукой по гриве другой лошади.
— Мы ещё не разговаривали. Но… можно было подарить что-то поскромнее.
— Например? — заинтересовался Алексей, снова подавая ей локоть и уводя чуть в сторону.
Анна подумала и, пряча улыбку, предложила:
— Вазу, например.
Оленев опешил.
— Вазу?! — переспросил он уже почти трагическим шёпотом.
Но, увидев смешинку в её глазах, принял тон серьёзной рассудительности:
— Благодарю за идею. Обязательно попрошу Ольгу Марковну присмотреть подходящую… в Новом Эрмитаже.
Анна звонко рассмеялась. На них обернулись Штольман и Ольга.
— Ну всё, Анна Викторовна. Меня сейчас точно на дуэль вызовут. А столько планов на вечер…
Он достал часы.
— У нас поезд скоро. Анна, выкиньте те билеты к чёрту. Или отдайте кому-нибудь — так лучше. Пойдёмте, а то ваш ревнивец мне затылок уже испепелил.
Они вернулись ко всем; её тут же перехватил Яков, крепко прижав к себе.
— Виктор Иванович, вы когда хотите приехать в Петербург? — спросил Оленев.
— Честно говоря, мне и так надо было к поверенному Липневу. Завтра, наверное.
Анна слегка сжала локоть мужа. Тот понял, достал билеты.
— У нас планы поменялись. А билеты есть — на завтра. И… кажется, два купе.
Виктор Иванович взял билеты — брови удивлённо взлетели, но он промолчал.
— Послезавтра утром вас встретят на вокзале, — добавил Оленев, помогая Марии Тимофеевне сесть.
— Алексей, я же просил, — начал Яков.
Но друг невозмутимо возразил:
— Ты просил не опекать тебя и твою жену. А тут дело касается родственницы моей жены. Мария Тимофеевна, вас встретят — там и решите, где остановитесь, — тихо добавил Алексей.
— Благодарю, Алексей Павлович. Ольга Марковна, до встречи в Петербурге. Аннушка, вы домой?
— Нет, мама. Нам надо к Нине Капитоновне, но скоро будем. — ответила Анна, крепче хватаясь за руку Якова.
Виктор Иванович подошёл к Штольману:
— Яков Платонович, мне ваши документы в сейф положить?
— Я хотел попросить вас с ними ознакомиться. Мне важно ваше мнение.
Миронов кивнул, и они, попрощавшись с Оленевыми, уехали.
У гостиницы остались две пары. Женщины первыми заговорили — тепло и искренне прощались.
— Подождите минутку. — попросил Алексей, — Дорогие мои, я хотел бы кое-что… немного поменять.
Все с любопытством повернулись к нему.
— Как вы смотрите на то, чтобы приём назвать не в вашу честь, — Алексей кивнул Штольманам, — а в честь нашего возвращения из дальних краёв и… скорого отбытия на новое место? Так вы сможете спокойно пообщаться и познакомиться с родственниками и знакомыми — и при этом не окажетесь, Яков Платонович, в центре вашего нелюбимого внимания.
Ольга из-за плеча мужа бросила Якову быстрый взгляд:
«Видишь? Я же говорила — он исправляется».
Яков усмехнулся и перевёл взгляд на Анну.
— Думаю, это самый дипломатичный выход из ситуации, — откликнулась она.
Алексей, неожиданно для всех, даже не подумал отвечать остротой и просто слегка поклонился — искренне.
— Благодарю. Я рад, что так лучше.
Яков протянул ему руку:
— Мы на днях зайдём к вам. Анну Викторовну с крестниками познакомлю.
До встречи, Алексей. Оля…
Они тепло распрощались, и Штольманы отъехали от «Мадрида».
Алексей сразу схватил жену за руку и почти бегом повёл в гостиницу.
Чуть отъехав, Яков притянул к себе Анну и поцеловал — с недовольным ворчанием: «ждал этого весь день».
Нехотя отпустил, посмотрел серьёзно:
— Анна, если мы сегодня поедем, вам хватит времени собраться?
— Да, конечно, Яков Платонович. Пары часов мне вполне достаточно.
— На вокзал, к кассе, — велел Яков и тут же наклонился к жене вновь, целуя так, словно весь мир перестал существовать. Но, на миг оторвавшись, всё-таки вставил важное замечание:
— Заметьте, я даже не спрашиваю, о чём вы с ним смеялись.
— И правильно делаете, Яков Платонович… Всё равно не поверите — о вазах Эрмитажа.
Он оторвался от её губ, чтобы заглянуть ей в глаза — будто проверял, дразнит она его или нет.
И, не выдержав, рассмеялся коротко, тихо, совершенно искренне.
— О вазах… — повторил он, удивлённый и умилённый одновременно. — Ну разумеется. С вами обоими иначе и быть не может.
Он прижал её к себе крепче, устроив её голову у себя на плече. Анна мягко уткнулась носом ему в шею — тепло, доверчиво, по-домашнему.
Экипаж мягко покачивался; город медленно сползал в золотистые, почти прозрачные тона осеннего заката.
Слышен был лишь стук колёс да довольный, ещё не улёгшийся смешок — спокойный, счастливый.

****
продолжение будет