В путь

Вечер 21 сентября 1892 г.
Экипаж подкатил к Затонскому вокзалу. Яков, нехотя отпуская Анну из объятий, сказал:
— Побудьте пока здесь, я скоро.
Он выпрыгнул и быстро скрылся в здании вокзала.
Анна поёжилась — без него сразу стало пусто и прохладно. Не прошло и пары минут одиночества, как она услышала своё имя, произнесённое одновременно двумя мужскими голосами. Обрадованная, она подала им обоим руки, ступая на привокзальную площадь.
— Анна Викторовна, добрый вечер! — Коробейников улыбался во весь рот.
Доктор Милц чуть поклонился. Его внимательный профессиональный взгляд скользнул по ней, оценивая — и снова радуясь тому, что за две недели она так невероятно изменилась. Окрепла, расцвела, стала спокойной, уверенной — и по-настоящему счастливой молодой женой его друга.
Другом Штольмана он стал называть ещё тогда, когда постепенно сблизились по службе, по разговорам, по общим делам. Он видел, как тянулись друг к другу эти двое. И вчера они обвенчались… и, судя по тому, что экипаж стоит у вокзала, уже сбегают от всех.

— Господа, рада вас видеть, — Анна улыбнулась, но тут же насторожилась. — Что-то случилось?
— Нет-нет, — Коробейников покачал головой, — всё в порядке. Мы были по делам службы, ничего серьёзного, мелочи. А вы уезжаете?
— Сейчас вернётся Яков Платонович, он всё расскажет.
Штольман вышел из здания вокзала и, завидев компанию, усмехнулся: ну разумеется, его жена вновь в мужском обществе — и снова среди тех самых людей, кому он доверяет.
— Александр Францевич, Антон Андреевич… Что-то произошло?
— Всё в порядке, — снова заверил Коробейников.
— Тогда мы можем спокойно уезжать, господа, — мягко сказал Яков.
Посмотрев на Антона, он вдруг спросил.
— Антон Андреевич, вы домой?
Тот неопределённо кивнул, смущаясь.
Штольман достал из внутреннего кармана два письма и протянул ему.
- Отдайте, пожалуйста, их Нине Капитоновне, она поймёт. И передайте, что мы зайдём к ней на чай —сразу, как только вернёмся.
Антон взял конверты — и невольно задержал взгляд на надписях:
«Штольману» и «Петру Миронову».
— Яков Платонович?.. — он поднял ошеломлённый взгляд.
Доктор тоже заметил надписи, но даже бровью не повёл — всё понял.
Всего лишь письма тем Якову Штольману и Петру Миронову — из другого места, другого мира-сна. После того, что с ними случилось, в этом не было ничего странного. Они выбрались, справились, в трактире посидели… те двое снова кого-то спасли. И даже живыми вернулись.
И, как сказал Пётр Иванович, «немного целыми».
Только Анна Викторовна, бедная голубушка, тогда чуть не слегла от волнения.

— Яков Платонович?.. — повторил Антон, всё ещё не понимая, почему никто вокруг не считает это странным.
Штольман положил ему руку на плечо:
— Антон Андреевич, просто передайте их тёте. А мы, когда приедем, всё объясним. Советовал бы сперва поговорить с Петром Ивановичем — он может понятнее рассказать… даже нарисовать для наглядности. Но он тоже уезжает на днях.
— Антон Андреевич, —Анна улыбнулась озадаченному молодому сыщику, — мы всё расскажем. А доктор поможет.
— О нет, — доктор развёл руками. — Я в таких материях не силён. Вот по медицинской части — это ко мне.
Доктор выразительно, сверкнув очками в свете фонарей, глянул на молодожёнов.
Антон Андреевич попрощался, и, покраснев, сказал, что ему уже пора.
Анна успела поймать мужа за рукав — он уже хотел отойти с доктором обсудить некоторые важные вопросы — и тихо сказала:
— Всё в порядке. И нам пора.
Милц подступил ближе, уловив беспокойство Якова, и сказал:
— Жду вас у себя через месяц. И… Яков Платонович, молодой здоровой женщине можно всё. Отдыхайте. Это я вам как доктор рекомендую.
Он слегка махнул докторским чемоданчиком и тоже откланялся.
Анна повернулась к мужу:
— Всё хорошо. Чувствую. Не беспокойтесь… за нас. Мы едем сегодня?
Яков обнял её, кивнул:
— Да, ночным. До поезда пять часов. Поспешим, а то Оленевы скоро сюда примчатся. Да и у нас ещё много дел.
Он помог Анне сесть в экипаж.
— На Царицынскую. Анна, нам придётся ехать по почтовому тракту… вёрст сто. С остановками, конечно. Не трудно будет?
— С каких пор я стала… как ваза, — довольно строго спросила Анна, — которую надо беречь от тряски, Яков Платонович?
— С тех пор, моя Анна Викторовна, как вы родились — раз. И как оказались в моих руках — два.
Анна уютнее устроилась в его объятиях:
— Ну хорошо. С вами — мне всё легко. Тогда скажите: почему мы так внезапно срываемся в дорогу? Что-то срочное?
- Нет. Вот, если бы я в ресторане схватил вас, как и мечтал, и увёз на вокзал, — вот это было бы «внезапно». А то там… — он поморщился. — У меня от слов «наследство» и «дома» шерсть дыбом встаёт на загривке. Уже начал бояться, что я — оборотень. Чуть третий раз за две недели в волкодава не превратился. Мне не нравится такое состояние.
Анна провела рукой по его затылку, потом кончиками пальцев вниз по шее к воротнику — и сразу увидела реакцию.
— Шерсти я не чувствую, — сказала она. — А вот мурашки есть. Вам… холодно?
Его взгляд ответил лучше любых слов.
— Анна… пока едем, продумайте тёплую одежду, — голос у него сделался хриплым. — Здесь ещё тепло, но в дороге будет прохладно. Возьмём с собой вещи на пару дней, остальное родители завтра захватят… Аня, ты меня слышишь? Взгляд такой, будто не со мной.
— Я с вами, Яков… Платонович. Даже ближе, чем кажется.
Экипаж остановился. Яков посидел немного, приходя в себя, и вышел. Подав Анне руку, сжал её неожиданно крепко — не больно, но ощутимо. Анна удивлённо подняла бровь с озорной искоркой.
Стараясь не смотреть ей в глаза, Яков полез за монетой, но возница испуганно отшатнулся.
— Не велено брать, ваше благородие.
— Это ещё почему?
— Господин один уже заплатил. И строго наказал с вас не брать более.
Анна взяла деньги из рук начинающего хмуриться мужа и спросила возницу:
— Семья есть?
— Есть, барыня. Трое детишек…
— Вот, — она вложила монету ему в ладонь, — это не тебе, а деткам. Купишь им чего вкусного на ярмарке. Бери, бери.
— И жене не забудь, — буркнул Яков, подхватывая Анну под руку.

***

Мироновы были все в гостиной — что-то оживлённо обсуждали, но, увидев молодожёнов, сразу притихли и разом тепло улыбнулись.
— Яков Платонович, Аннушка, составите нам компанию? — мягко спросила Мария Тимофеевна. — Чаю попить. После такого обеда ужинать никто не решился… но вы, может быть…
— Нет, мама, спасибо. — Анна подошла ближе к лестнице. — Мне собираться надо, у нас поезд скоро.
Улыбка у Марии Тимофеевны погасла. Она тревожно оглядела дочь и зятя:
— Что-то случилось? Такие сборы впопыхах…
— Мария Тимофеевна, всё хорошо. — спокойно ответил Яков. — Просто есть дела до поездки в столицу. — Он взглянул на семью и, чтобы окончательно развеять тревогу, улыбнулся чуть шире: — Честное слово, ничего не произошло. Мы заедем к Путилину, мне нужно с ним переговорить. Анне Викторовне тоже будет интересно познакомиться.
Это подействовало: Мироновы расслабились и снова дружно улыбнулись.
Только Виктор Иванович посерьёзнел и, встретившись с Яковом взглядом, строго указал головой на кабинет.
Яков вздохнул, обнял Анну и поцеловал в висок, задержав прикосновение чуть дольше.
— Собирайтесь. Я скоро присоединюсь.
Он нехотя отпустил её и прошёл вслед за тестем.
— Мама… вы поможете мне собраться?
Дамы, обсуждая дорожный гардероб, поднялись наверх.
Пётр Иванович, стоявший в углу гостиной, бросил взгляд на наливку, поморщился, будто от тяжёлой мысли.
Надел пальто и вышел на крыльцо.
Что-то не давало ему покоя. Нет — не тревога, не предчувствие опасности, а наоборот: какое-то странное, непривычно тёплое ощущение.
Он прошёл в беседку и сел, задумчиво глядя на жёлтый огонёк фонаря. Взял в руки маленький цветок — один из тех, что украшали беседку вчера, на свадьбе. Он медленно вертел его, словно пытаясь понять, откуда взялось это лёгкое, неясное, но приятное беспокойство.

***

— Яков Платонович, теперь — о приданом. Да, я всё понимаю. И я не Брут, — усмехнулся Миронов, наливая Якову немного коньяка. — Но это вам нужно просто выслушать. Я сам, признаться, когда-то от Тимофея Алексеевича бегал, как от огня.
Он налил себе, сел в кресло, скрестив пальцы, и взглянул на зятя — недовольного, но смирившегося.
— Времени у вас мало — начнём.
Яков посмотрел на часы и коротко кивнул.
Миронов, привычно уже деловым тоном, перечислил:
— Дочь у нас одна, единственная внучка и Мироновых, и Арсеньевых. Итак. От нас с Марией Тимофеевной — две тысячи рублей деньгами. Приданое от обеих бабушек — пять тысяч: часть в Затонском общественном банке, Арсеньевская — в Московском, в ценных бумагах. Икона от прабабушки Анны — Екатерины Павловны.
Он посмотрел на Якова поверх стакана:
— По завещанию Ангелины Никаноровны вам также отходит трюмо, оно у вас в спальне. И наконец, по воле Тимофея Алексеевича…
Миронов поднялся и плеснул коньяка себе и Якову. Присел на край стола и спокойно, почти буднично продолжил:
— …Третья часть особняка Арсеньевых в Москве, в Сокольниках.
Яков залпом выпил коньяк и провёл рукой по затылку.

***

Анна закрыла ещё один чемодан и сразу узнала родные шаги в коридоре.
В спальню заглянул Яков — задержал на ней тёплый взгляд, но обратился к тёще:
— Мария Тимофеевна, можно вас на пару слов?
Он открыл дверь в малую гостиную. Отодвинул даме стул у Анниного стола и, чтобы не нависать, сел напротив.
— Прошу прощения, если вопросы покажутся личными… Но это в интересах следствия.
— Я слушаю вас, Яков Платонович, — Мария Тимофеевна поправила на столе разбросанные карандаши и подняла на него внимательные глаза.
— Почему вас с сестрой не было на похоронах Марка Арсеньева? — спокойно спросил Яков. — Вы ведь… родные кузены, если я правильно понял вашу семейную связь.
— Да, Марк был моим двоюродным братом. Наши папеньки —родными братьями. А не были мы… потому что нам не сообщили. Даже Липе — Олимпиаде Тимофеевне — не написали ни строки. Она узнала случайно. Я была… удивлена и самой смертью всегда здорового брата и тем, что от нас скрыли.
— Но вы же переписывались? Хоть иногда? О существовании Ольги — знали?
— Да, мы иногда обменивались письмами — именины, Рождество. Он писал о дочерях… но фамилия Оленева никогда не упоминалась.
— А Бестужев? — спросил Яков чуть резче.
— В письмах — нет. Но фамилию, конечно, слышала.
— И с графом вы никогда не встречались?
— Отчего же, было.
У Якова глаза чуть прищурились — профессионально, заинтересованно.
— Когда? Мы говорим о старшем — Михаиле Николаевиче?
— Да. Я видела его с Марком в Москве… лет двенадцать назад. Я приезжала к Липе, послала брату записку — он приехал, но не один. Гость важный такой…
— И презрительно на всех смотрит, — мрачно подсказал Яков.
— Именно. Марк тогда сам не понял, зачем граф с ним поехал. Олимпиада только горда была таким визитом…
— Что он говорил? Спрашивал?
— Ничего. Просто оглядел нас всех, мельком комнату — и ушёл, не простившись.
Яков покачал головой — точно такой портрет он и ожидал.
— Мария Тимофеевна… вы и на венчании старшей дочери Марка Антоновича не были. Вам тоже не сообщили?
— Нет. Мне никто ничего не написал.
— Но ведь… Олимпиада Тимофеевна не могла не видеть в московских газетах? Помолвка внучки графа… Я помню эту чрезмерно помпезную статью.
Мария Тимофеевна задумалась, потом удивлённо вскинула глаза:
— Яков Платонович, а ведь Липу тогда врач отправил лечить нервы — почти насильно. На полгода. И как раз за это время была помолвка и свадьба.
Яков потер переносицу.
В этот момент тихо заглянула Анна. Он улыбнулся ей и взглядом пригласил войти.
Она прошмыгнула к его столу и села — и теперь просто смотрела на мужа, который пытался выглядеть серьёзным, но уже слегка смущался под её взглядом.
Мария Тимофеевна продолжила, не обращая внимания:
— Я видела графа на свадьбе Марка и Елены Михайловны… я была девочкой, но хорошо помню. И тогда он был точно такой же. И ещё — кузен приглашал нас на крестины внучки… не помню, какой дочери. Мы уже собрались, но Аннушка резко слегла. И мы остались дома. Зато Олимпиада пошла. Вот там они с Ольгой Марковной и познакомились. Хотя, думаю, Липа и раньше бывала у Арсеньевых, когда они приезжали в Москву… Тут лучше у неё спросить.
Яков взволнованно взглянул на Анну, будто она сейчас «слегла», а не много лет назад.
Она успокоила его взглядом.
— И последний вопрос… с новым графом вы не встречались?
— Нет. Я даже не знаю, как его зовут.
Он кивнул, поблагодарил.
Мария Тимофеевна бросила тёплый взгляд на молодых — и вышла.
Яков остался сидеть, нахмурив брови.
Анна уже хотела подойти, обнять, поцеловать — но решила не мешать его мыслям.
Просто смотрела — переводя взгляд с его глаз на губы.
И те вдруг растянулись в улыбку. Только для неё.
Она тут же радостно подошла со спины, обхватила его плечи руками и мягко коснулась губами макушки.
— Анна… — задумчиво начал он, гладя её руки, — а вы встречались хоть с одним графом Бестужевым?
— Со старшим — точно нет. А с новым… не знаю ни имени, ни как он выглядит.
— И смотреть на него нечего. Мразь… прошу прощения.
Анна задумчиво запустила пальцы в его волосы — и внезапно замерла.
Муж тут же почувствовал и вывел её перед собой.
— Что? Анна? Размышляйте вслух, пожалуйста.
— Яков… Платонович… а как много в Министерстве может быть графов, князей, баронов? Тех, к кому обращаются «ваше сиятельство»?
— Немного, — ответил он, уже насторожённый. — Если речь о тех, кто служит. Продолжайте.
Анна прошлась по комнате, хмуря лоб:
— Мы с папой в прошлом году были в столице… В Министерстве снова кого-то ждали в коридоре. И вдруг — шум: несколько человек, суета. Нас даже к окну попросили отойти.
Анна замолчала, погружаясь в воспоминание. Её знобило — не от холода. Яков поднялся и подошёл ближе. Она обняла его за талию, уткнулась лбом в грудь, и слова продолжили звучать уже тише:
— И мне вдруг стало так плохо… будто дух явился. Как раньше бывало, но иначе. Совсем иначе. Папа едва успел меня подхватить. Но я точно видела и слышала… тому, кто стоял ближе к нам, сказали: «ваше сиятельство».
Она на мгновение сжала пальцы.
— И он смотрел на меня… Неприятный. Губы… пухлые, кривил так…
Яков напрягся почти незаметно. Его руки сомкнулись крепче, согревая, удерживая. Он поцеловал её в макушку и спросил тихо:
— А в каком министерстве это было?
— Юстиции…
— Принял к сведению, — сказал Яков очень спокойно, почти ровно. Потом мягко добавил: — Аня… я говорил, что вы необыкновенная?
— Да… но давно, как-то.
Он взглянул на часы — и довольно улыбнулся.
— У нас ещё два часа. Вы поможете мне собрать вещи? Раз сами уже готовы?
Анна улыбнулась в ответ.
— С удовольствием… мой Яков Платонович.

***

В коридоре уже стояло несколько чемоданов — их завтра увезут Мироновы.
Из спальни вышел Яков: в руках — небольшой дорожный чемодан, саквояж и тёплое пальто. Следом появилась Анна в плотном дорожном платье; на руке — осеннее короткое пальто.
Мария Тимофеевна настояла на пледе, и Яков, согласившись, прикрепил его к саквояжу.
Пара была полностью готова к своему первому совместному путешествию.
Анна светилась, поглядывая на мужа — и он, встречая её взгляд, неизменно отвечал тем же.
Мироновы отвезли молодых на вокзал, расцеловали Анну и попрощались до скорой встречи.
Когда Анна вошла в купе, вдруг остановилась.
— Что такое? — забеспокоился Яков, помогая снять верхнюю одежду. — Не так роскошно, как было бы завтра… Анна, что с тобой?
Он обнял её, не дожидаясь ответа.
— Ничего… Просто вспомнились свои прежние поездки: с папой, с дядей… В Петербург. И та — в другой Затонск, где вас не было.
Штольман сильнее прижал её, мягко распуская волосы.
— Я рядом. Всё то осталось в прошлом.

***

Николаевский вокзал Петербурга встретил их шумом — несмотря на раннее утро. Носильщики, нищие, пассажиры, городовые — всё двигалось, перекликалось, жило.
Яков крепко подхватил Анну под локоть и уверенно вывел на улицу. Она сразу почувствовала сырой, более холодный воздух столицы и порадовалась, что оделась тепло.
— Анна Викторовна, — чуть насмешливо спросил он, — вы любите утренние визиты?
— Яков Платонович, ещё шести нет… Только не говорите, что мы к Оленевым!
Он рассмеялся.
— Нет, к ним — на днях. Даже мне бы не простили такой визит, если спасать не надо. Хотя, уверен, ни слова бы не сказали. Алексей, пожалуй, мрачно буркнул бы, что я, мол, без него знаю, где столовая и моя комната — и ушёл бы досыпать. Но проверять не будем: они вернулись глубокой ночью.
Штольман остановился и серьёзно добавил:
— Однако учтите: если что — к ним сразу, и в любое время. Обещаете?
Анна кивнула.
— А сейчас нам недалеко. Пройдёмся. Не волнуйтесь: в этом доме давно уже все на ногах.
Они шли по ещё полутёмной улице; дыхание клубилось паром.
Из ближайших лавок тянуло запахом свежего хлеба, сдобы и рыбы.
Под ногами шуршали осенние листья. Дворники лениво сгребали их в кучи, но ветер по-хозяйски снова разбрасывал, возвращая всё на круги своя.
Где-то вдалеке звякнула конка, лениво откликнувшись колокольчиком.
Яков остановился у массивной парадной двери под высоким фонарём и, не колеблясь, позвонил.
Через пару мгновений дверь распахнулась, и их молча впустили.
— Доложите: Штольманы к полковнику.
Анна огляделась. Просторное светлое фойе, несколько закрытых дверей, большое зеркало. Она взглянула на отражение: после ночи в поезде — вполне прилично.
Успела полюбоваться и на Якова — пока тот не поймал её взгляд и не приобнял, шепнув короткую, тёплую нежность на ухо.
В таком положении их и застал хозяин дома.
Варфоломеев уже был в мундире, подтянутый, как будто проснулся первым во всём Петербурге.
— Доброе утро, дорогие гости. Чем обязан, Яков Платонович, такому раннему визиту? Я вас ждал только послезавтра. Анна Викторовна, счастлив вас видеть.
— Обсудить кое-что необходимо, — коротко пояснил Яков.
— Пройдёмте в кабинет.
Открылась другая дверь, и появилась пожилая строгая женщина.
— Накормить, — распорядился полковник, бросив взгляд на Анну.
Она хотела возразить — но встретила две абсолютно серьёзные пары мужских глаз и подчинилась.
В отдельной комнате был накрыт стол — явно только для неё.
И Анна, к собственному удивлению, почувствовала лёгкий голод. Решила: так уж и быть.
Домнину снедь, заботливо собранную на дорогу, молодожёны не попробовали — вскочили с купейного дивана почти при прибытии поезда.
Дорога ещё долгая — успеют.
Поев, Анна быстро начала скучать по мужу.
Наконец боковая дверь открылась — вошли Яков и полковник.
Штольман хмурился, а Варфоломеев продолжал начатую тему:
— Возьмёте мой личный экипаж. Не спорьте. Супруга с внуками на водах, мне он сейчас ни к чему. Закрытый, рессоры лучше, чем на станционных тройках. Быстро доставит вас до Шлиссельбурга и там подождёт столько, сколько понадобится. По воде назад не советую — на Ладоге уже штормит.
Они вышли к входу — там стоял их скромный багаж.
— Яков Платонович, я не тороплю… Но как только всё выясните — сразу ко мне. Мы с Алексеем Павловичем тоже без дела сидеть не будем. Бумаги я выдал. Господину Путилину — поклон.
Яков всё это время молчал; Анна даже не думала что-то спрашивать и уточнять.
— Пойдёмте, — сказал Варфоломеев, — я сам вас провожу.
Они вышли не через парадную дверь, а во внутренний двор.
Там стоял большой крытый экипаж — почти карета, тяжёлая, надёжная.
На передке сидел крепкий возница с явной военной выправкой; оружие он не прятал, и по его виду было понятно — человек не просто возит, а сопровождает.
Он коротко кивнул Штольманам и взялся за вожжи.
Лошади нетерпеливо били копытом, ощутимо рвались вперёд.
Полковник галантно поцеловал Анне руку и накинул ей на колени что-то тяжёлое, мягкое — и тёплое, будто медвежья шкура.
— С Богом! — сказал он и закрыл дверцу.
Рессоры мягко скрипнули; ворота распахнулись.
Через пару минут пара мощных вороных уже мчала экипаж по Невскому проспекту, разгоняя пешеходов, — в сторону Шлиссельбургского тракта.

***

Анна с живым интересом смотрела в окно на мелькавшие дворцы и доходные дома, лавки, скверы и храмы. В прежние её поездки в столицу ни сил, ни желания разглядывать было. Теперь — совсем иначе.
Яков взял её за руку, нежно сжал пальцы:
— Потом погуляем спокойно. Всё покажу.
Экипаж чуть притормозил у Александро-Невской Лавры, пропуская прихожан на раннюю службу, а потом вновь понёсся вперёд. На смену городской роскоши пришли деревни, серые поля да оголённые осенние рощи.
Яков, заметив, что жена утратила интерес к бедному пейзажу петербургского уезда, наклонился и поцеловал её в висок:
— Анна, подремлите. Сейчас тепло и почти не трясёт. Дальше дорога хуже. Но интересно будет, обещаю.
— Яков Платонович, вы же голодны.
— Я не хочу. Главное, что вы поели. Я на станции позавтракаю. Отдыхайте.
Он откинулся в мягкий угол экипажа. Анна, скинув сапожки и спрятав ноги под шкуру, устроилась у него на плече, уткнувшись носом в тёплую шею.
Яков тихо хмыкнул — от этого прикосновения по коже пробежали мурашки. Он укрыл Анну, крепко обнял… и сам незаметно уснул, убаюканный дорогой и её ровным дыханием. О задании полковника он подумает позже.
— Яков, я люблю тебя… — послышалось среди стука колёс, то ли во сне, то ли наяву.
Он открыл глаза — в экипаже уже стало светло. Анна кончиками пальцев гладила его лицо.
— Это я вас разбудила?
Яков чуть выпрямился, разминая затёкшую шею. Пряча улыбку, ответил:
— Нет… Мне приснилось, что кто-то признавался мне в любви.
— Кто ещё? — возмутилась Анна и схватила его за лацкан, смеясь глазами.
— Не разобрал. Такой нежный голос… который я готов слушать всю жизнь.
— А почему это не могла быть я, Яков Платонович?
Он склонился ближе к её губам — мысль оборвалась сама собой.
— Потому что этот кто-то впервые не назвал имени моего уважаемого батюшки.
Экипаж стал замедляться. Через минуту он остановился. Супруги одинаково разочарованно выдохнули и сели ровнее, обменявшись взглядом «ну почему сейчас».
В дверь постучали.
— Станция, ваше благородие. Постоим полчаса, — прогудел возница.
Яков спрыгнул на землю, помог выйти Анне.
Она огляделась и ахнула:
— Как… красиво.
На фоне чистого осеннего неба шумел старый сосновый лес. Пахло свежеспиленным деревом и смолой. Вдали гудела лесопилка. Неподалёку стояла обычная ямская суета: фыркали лошади, переговаривались мужики, в воздухе висел ненавязчивый мат. Собаки рыскали по двору; трёхцветная кошка на перилах лениво щурилась на солнце, совершенно равнодушная к движению вокруг.
Из здания станции вышла пожилая жена смотрителя, вытирая руки о фартук.
— Ваше благородие, прошу! Самовар готов, кулебяки, калитки — всё свежее. Супругу вашу накормите — сами сыты будете. А там и в дорогу веселее.
Следом показался сопровождающий и мужичок в полушубке. Завидев гостей, тот мигом снял шапку. Пошёл кормить лошадей.
Анна огляделась:
— Я бы поела на улице. И подышать… И красота такая — хоть рисуй.
Человек Варфоломеева что-то быстро сказал хозяйке. Через минуту их позвали под навес у сосен, чуть в стороне от пыльного двора.
Яков недовольно проворчал:
— Опять няньки повсюду…
Анна взяла его под руку:
— Пойдёмте.
При виде дымящегося чая Яков смягчился и сел на лавку, перехватив аппетитную кулебяку.
— Яков Платонович, а что такое калитка?
— Карельский ржаной пирожок. Попробуйте. Мы в Ингерманландии, исконной земле прибалтийско-финских племён. Здесь много инкери-финнов. И хозяйка, по всему видно, из них. Сейчас уточню.
Он подозвал женщину и произнёс несколько фраз на странном певучем языке. Та удивлённо, почти девичьим смехом рассмеялась и мягко ответила. Яков развёл руками:
— Всё. На этом мои знания и заканчиваются.
Хозяйка подлила им чаю и поспешила к воротам встречать почтовый экипаж, застучавший по тракту.
Штольман отхлебнул чаю, посмотрел на Анну и важно сообщил:
— Её зовут Лемпи.
Анна звонко рассмеялась. Яков, довольный произведённым эффектом, не сводил с жены глаз.
— Яков Платонович, несть числа вашим талантам. И волшебным языкам тоже…
— Я не потеряю в ваших глазах романтики, если скажу, что это всё — из-за Оленева?
— Никогда. Рассказывайте, мой Яков Платонович.
Он чуть улыбнулся, вспоминая:
— В корпусе Алексей поспорил с двумя кадетами, что осилит и финский. Я за компанию выучил несколько фраз, Оленеву удалось больше. Ему это куда больше пригодится — особенно скоро, на новом месте.
Анна тем временем съела ещё две калитки и огляделась вокруг:
— Какое живописное место… Мы на обратном пути тоже здесь остановимся?
— Да. Но погода может испортиться. Хотите, принесу альбом и карандаши? — тихо, с искрой в глазах сказал Штольман. — Вижу, ваш порыв сменился другим — творческим.
— Он только усилился, — так же тихо ответила Анна.
Яков улыбнулся и пошёл к экипажу. Вернулся с альбомом. Анна поблагодарила, устроилась поудобнее и принялась делать быстрые, уверенные штрихи — ямской двор, их экипаж, собака, сосны, тянущиеся в небо.
Штольман наклонился, будто просто заглядывает через её плечо. На деле — едва коснулся дыханием её шеи. Анна невольно замедлила движение карандаша. Чуть наклонив голову, она прижалась виском к его подбородку и прикрыла глаза — совсем ненадолго, но достаточно, чтобы Яков почувствовал.
— Вам не холодно, моя Анна? — спросил он хрипловато, слишком близко к уху.
— Нет… — Анна взяла себя в руки. — Не думала, что в тёплой одежде будет так хорошо уже в конце сентября. У нас… и шкура есть, если будет прохладно.
Подошёл возница. Он остановился чуть поодаль, глядя не на них, а в сторону, на светлеющее небо — чтобы не вторгнуться в их интимность.
— Ваше благородие, готовы следовать дальше? — ровно спросил он. Голос спокойный, почти официальный.
— Пять минут, пожалуйста, — попросила Анна и ушла к хозяйке.
Сопровождающий коротко кивнул и уже собирался идти к лошадям, но его остановил негромкий голос Якова:
— Постойте. Как вас зовут?
Мужчина обернулся чётко, почти по-военному, и ответил, глядя в глаза:
— Зовите меня Ильёй, господин Штольман.
Яков едва заметно прищурился: интонации были слишком ровные, звуки — отточенные, манеры — дисциплинированные.
— Что скажете о дороге, Илья? Успеем засветло? — спокойно спросил Штольман.
— Думаю, да, — ответил тот без тени раздумья. — К полудню мы уже будем в Шлиссельбурге, возможно — раньше. Это половина пути. Дальше состояние тракта хуже: разбитые участки, старые мосты. Рекомендую сделать два привала. В Шлиссельбурге у меня родственник жены извозом промышляет. Если не уехал, я вас ему доверю.
Яков достал часы – половина десятого.
— Илья, не надо гнать. Мы не на выезд едем, у нас… отпуск.
— Как прикажете. Сбавлю. Тогда точно — не раньше полудня. На подъезде к городу стукну вам.
Показалась Анна, она улыбнулась мужу.
— Господа, можно ехать.
Через минуту Илья закрыл за парой дверь, легко взлетел на козлы и душевно свистнул так, что собаки взвизгнули и бросились наперегонки лаять. Мужики одобрительно засмеялись. Кошка приоткрыла один глаз — и тут же отвернулась.
Вороные пошли ровным, уверенным шагом, увозя целующихся Штольманов дальше на север громадной Империи.

***

Около полудня со стороны козел раздался отчётливый стук — ровно настолько громкий и заранее, чтобы дать супругам время привести себя в порядок и придать лицам вполне приличное выражение.
Экипаж въехал на брусчатку — загудело, загремело. Лошади сбавили ход и плавно остановились. Послышался прыжок вниз, и кованные каблуки армейских сапог гулко отозвались по камню. Илья покашлял, постучал в дверь.
Штольман вышел первым, подал руку Анне. Сделал несколько движений плечами, разминая затёкшие мышцы.
— Шлиссельбург, Яков Платонович, — доложил человек Варфоломеева, спокойно оглядывая окрестности. — Я буду здесь несколько дней. Если меня не окажется рядом в момент вашего возвращения — хозяину скажете, он знает, где меня искать. Сейчас поищу родственника… вон его тройка стоит. В ближайшем трактире кормят хорошо. Уху местную рекомендую.
Он чуть наклонил голову и жестом попросил Якова отойти в сторону. Анна осталась возле лошадей, гладя вороного по шее.
— Если понадобится помощь… или что-то поменяется, — Илья говорил негромко, — В Новой Ладоге есть телеграф. Здесь, в полицейской части, тоже.
— Понимаю, — Штольман хмуро кивнул, затем тише: — Как указывать адресата? Просто: «Илье от Штольмана»?
— Да, этого достаточно. Если через четыре дня вас не будет — выеду навстречу верхом.
— Надеюсь, не понадобится.
Илья коротко поклонился и пошёл в сторону станции.
Яков вернулся к жене, взял её за руку:
— Прогуляемся?
— Конечно, Яков Платонович, — откликнулась Анна. — Расскажите мне об этом месте. Судя по крепости, оно древнее. А река — как живая. Вы чувствуете… силу?
Она взглянула на мужа.
— Яков Платонович… что с вами?
Штольман стоял, не сводя глаз с мощных каменных стен, поднимавшихся там, где бурная река делилась надвое.
— Всё в порядке, Анна. Это устье Невы. Дальше уже Ладога — Ладожское озеро, или Ладожское море.
Помолчал.
— А перед нами русская крепость Орешек… Пётр Алексеевич переименовал её в Шлиссельбург — «город-ключ» с немецкого. Государь лично принимал участие во взятии города, когда отбивали у шведов. Сейчас здесь… политическая тюрьма, одиночные камеры. Крепость лет сто принимает тех, кто в немилости: от царевны до декабристов.
Голос его стал почти отрешённым.
— Сырость, скудный паёк, из книг — только Библия.
Он тихо процитировал:
— «…я раб, я мертвец, я труп. Однако я не упадал духом… погребённый заживо…»**
Анна вздрогнула, шагнула к нему. Развернула мужа от вида древних стен и крепко обняла, вцепившись в пальто:
— Яков… прошу. Не надо.
— Прости, — он выдохнул и притянул её ближе. — Задумался.
Он постарался улыбнуться.
— Хочешь ухи? Я бы поел.
Анна, вытирая слёзы тыльной стороной перчатки, слабо засмеялась:
— Мы же ели недавно… Но я согласна. Рыбы очень хочу.
Она прижалась к его руке.
— Всё что угодно, только пойдёмте отсюда, мой Яков Платонович.

***

Сзади почти неслышно подошёл их сопровождающий и тоже посмотрел на стены «Орешка».
— Да… место мрачное, — произнёс он ровно. — А с виду и не скажешь. Я был внутри два года назад, с полковником. Все камеры открывали. В лицо каждому смотрели.
Штольман медленно обернулся. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом — без тени удивления. Илья этот взгляд выдержал. В нём не осталось ни простоты, ни ямской вольности. Он выпрямился, чуть подобравшись, и отчеканил:
— Осмелюсь доложить, Яков Платонович: тройка для дальнейшего пути найдена. Выезд через час. Вещи переложу сам. Буду у экипажа.
Анна непонимающе взглянула на мужа. Тот лишь улыбнулся — спокойно, ободряюще — и, взяв её за руку, повёл прочь от воды и ветра.
— Пойдёмте, — сказал он просто. — Надо вас накормить.
Уха и впрямь оказалась волшебной — густой, наваристой, с прозрачным бульоном и свежей рыбой. Анна почувствовала, как настроение окончательно возвращается, а тревожные мысли отступают. Яков, заметив это, тоже словно отпустил что-то внутри.
— Анна, — спросил он с лёгкой улыбкой, — готовы и дальше следовать со мной?
— Я уже говорила, — Анна улыбнулась лучезарно, — хоть на край света. Поздно спрашивать, господин Штольман. Мы теперь навсегда вместе. Это я вам как госпожа Штольман заявляю.
У экипажа их ждал Илья. Рядом стоял молодой парень в расстёгнутом полукафтане — широкоплечий, жилистый.
— Яков Платонович, — доложил человек охранки, — это Еремей. Родственник. Довезёт до следующей почтовой станции, часа через два с половиной будет. Здесь дорога самая плохая, разворовали. Потрясёт изрядно.
Он переложил багаж в тройку.
— Честь имею. Я буду ждать вас здесь.
Илья сам подал руку Анне, помогая сесть. Яков отстегнул от саквояжа мироновский плед, укрыл ей колени и сел рядом.
Еремей взлетел на передок, обернулся:
— Если остановка понадобится — по плечу меня. Так не услышу.
Он махнул Илье рукой и стегнул лошадей.
Тройка, погрохотав по городской мостовой, выехала на пыльный тракт. Анна с интересом смотрела по сторонам, замечая, как поменялся лес — уже не высокий сосновый, а смешанный, более светлый. Она хотела об этом сказать, но Яков сидел молча, нахмурив лоб.
Анна сняла перчатку и осторожно коснулась его щеки. Яков поймал её ладонь, поцеловал, но взгляд остался серьёзным.
— Яков Платонович… — тихо спросила она. — Я правильно понимаю, что у нас… не совсем отдых?
Он посмотрел на неё искоса и кивнул.
Анна наклонилась ближе:
— Полковник снова дал вам задание? И сопровождение Ильи — не случайно?
— Вы правы, Анна Викторовна… почти во всём, — ответил Яков негромко. — Только задание не мне. А вам.
Она удивлённо развернулась к нему:
— Мне? — прошептала она одними губами.
Яков наклонился и ответил почти у самого уха:
— Вам будет интересно. Уверен. Всё потом.
В кибитке было прохладнее и шумнее, чем в крытом экипаже Варфоломеевых. Дорога вскоре стала ухабистой, лошади сбавили ход. Яков крепче обнял Анну, стараясь уберечь от тряски. Мысль сойти и нести её на руках — хоть до Новой Ладоги, хоть дальше за горизонт — мелькнула и не покидала.
— Скоро легче пойдём, ваше благородие! — крикнул Еремей, обернувшись. — Вёрст десять всего так.
И правда — вскоре повозка пошла ровнее, поддужный колокольчик зазвенел веселее, тройка прибавила шаг.
Анна на мгновение пожалела об ухе, но, положив голову Якову на плечо и прикрыв глаза, почувствовала, как становится легче. Она задремала. Яков поправил плед и прижал её крепче.
Сам он не спал.
Мысли уже были у предстоящего разговора с Учителем. И у задания для Анны — напрямую связанного с этим клубком совпадений, интриг и смертей.
«Слишком много нитей, — подумал он. — Прямо дворцовый узел…»

***

Показались деревенские дома. Пара собак неслась рядом, громко доказывая, что здесь они хозяева. Лошади не обращали на них внимания и перешли на шаг.
Издалека доносился тяжёлый шум Ладоги. Ветер тронул полы пальто, коснулся щёк — холодно и свежо, как перед штормом.
На станции — маленьком деревянном доме с покосившимся навесом — им вынесли громадный самовар и стаканы в подстаканниках. Горячий сладкий чай пах дымом, кипятком и чем-то родным, почти домашним.
Один ямщик спорил с другим о цене на овёс, громко пересказывая, «что в столице творится, мать честная», и упомянул нового новоладожского городового, который «совсем без толку, только свисток зря носит».
Анна слушала вполуха. Штольман — наоборот, отмечал всё.
Он стоял рядом, так близко, что она чувствовала тепло его плеча. Мир сузился: шум ветра, пар от самовара, её пальцы на стакане, его дыхание рядом. Она подняла глаза. Их взгляды встретились — коротко, слишком близко. Анна опустила ресницы. Яков осторожно накрыл её ладонь своей.
Между столами важно прошли гуси. Один гоготнул на воробья в пыли — резко, неуместно. Анна вздрогнула и улыбнулась. Яков тоже улыбнулся — уголком губ.
Еремей, кашлянув, подвёл мужичка в летах. Тот моментально снял шапку и поклонился Штольманам чуть ли не в пояс.
— Ваше благородие, куды ехать изволите?
— До Новой Ладоги, а потом в деревню Оснички.
Мужик радостно закивал:
— Мигом доставлю, прямо в Оснички. У меня там сестра старшая живёт — проведаю заодно. К кому из господ в гости едете? К Кельчевским*** али к Путилиным? Оба важные полицейские чины в прошлом. Дороги в порядок привели — век помнить будут.
— К господину Путилину.
— Не извольте беспокоиться, барин. Часа через три уже чай пить будете с хозяевами.
Договорились о цене. Штольман расплатился с Еремеем; тот перенёс вещи в тройку попроще. Лошади — разномастные, но ухоженные. Повозка старая, крепкая.
Яков покосился на Анну. Она дорисовывала станцию — длинную, чуть покосившуюся, но удивительно уютную. Тройку Еремея, гусей у колёс.
Она перевернула лист и снова взялась за карандаш. Линии ложились уверенно: старые каналы, лодки у пристани, кучерявые облака.
Анна почувствовала его взгляд и улыбнулась. Ещё один перевёрнутый лист. Несколько быстрых штрихов — и появился он: силуэт, котелок, плечи.
Карандаш скользил по бумаге, но глаза почти не опускались — они смотрели только на мужа.
Яков стоял неподвижно, не решаясь даже вдохнуть глубже, и смотрел на свою необыкновенную женщину.
И так они снова замерли — среди гусей, дыма, чужих голосов, — словно вокруг больше никого не было.
Ямщики, мельком взглянув на барина с женой, понимающе хмыкнули. Один, закуривая, выдохнул вместе с дымом:
— Молодые…

***

Продолжение следует…

Отредактировано Taiga (30.12.2025 19:04)