Встречи на Одере                 Операция "Князь"
             

     Май сорок пятого года подходил к концу. Оказывается, что и в мирной жизни время летит также быстро и незаметно, как и на войне. Хотя какая она мирная эта жизнь, и Виктор Яковлевич легонько повел левым плечом, но боль от раны тут же разлилась по всей грудной клетке. Полковник Штольман был ранен всего две недели назад во время осмотра развалин механического завода.

     Никто из его охраны не обратил внимание на выскочившего из развалин оборванного пацана лет 14-15. Таких бездомных подростков бродило по городу множество, и они были еще одной головной болью недавно назначенного коменданта города полковника Штольмана. Виктор Яковлевич не ожидал выстрела, тем более в спину, от неожиданности он, высокий мужчина пятидесяти лет, не удержался на ногах и упал. Одновременно с ним упал на землю стрелявший в него мальчишка и горько зарыдал. Штольман все же успел крикнуть "Не стрелять" подбежавшей к нему охране.

     Когда Штольмана переложили на носилки лицом вниз, и медсестра разрезала на спине китель, он, повернув голову в сторону, все пытался рассмотреть худого, оборванного, с искаженным от ужаса лицом немецкого подростка, на врага совсем не похожего. Сколько таких ребят, как этот мальчишка, бродит по городу... Что с ними делать, как вернуть их к мирной жизни и вычистить из голов фашистскую ненависть к русским? Да, Макаренко из него вряд ли получится...

     Пуля застряла под левой лопаткой, молодая женщина-хирург быстро удалила ее, но потребовала, чтобы он провел в госпитале целую неделю. И хотя дел у него было много, он, к собственному удивлению, спорить с ней он не стал и согласился. Видимо, в благодарность за то, что все обошлось без скандала, она каждый день сама приходила его перевязывать. У Штольмана это ранение было уже шестым, он за войну успел полежать в разных госпиталях и хорошо знал принятые там порядки - перевязывали всегда медицинские сестры, а не сами хирурги.

     С Анной Михайловной все было не так - она приходила в палату одна, перевязывала его не спеша, очень аккуратно, ласково касаясь плеча и спины, и почти всегда краснела после перевязки, когда он почему-то задавал ей глупые вопросы про погоду и обстановку в городе. Он душой чувствовал, что ей совсем не хотелось уходить из его палаты, и она, смущаясь, тоже в ответ несла какую-то ерунду про весеннюю погоду и цветение яблонь. Разбираться в этой ситуации он себе запретил, объяснив ее смущение тем, что милая капитан медицинской службы просто радовалась первой за четыре года войны мирной весне. Конечно, она радовалась только весне, а он, старый дурак, радовался каждому ее приходу, но скоро его выпишут, и весь этот весенний дурман закончится. Но получилось по-другому.

     Выписать его капитан Звягина разрешила, только вот уже неделю каждый вечер сама приходила в комендатуру и лично делала перевязки, а он... он ждал ее прихода, ждал, когда ее тонкие и теплые пальчики будут касаться его спины, а тихий голос будет просить то поднять, то опустить руки. Как же это неловко, что рана его была под левой лопаткой, и она все время стояла у него за спиной... а ему так хотелось смотреть на ее лицо. Держалась она у него в комнате отдыха строго, почти официально, от чая отказывалась, но он чувствовал, что сразу уходить ей очень не хотелось. 

     Надо что-то решать, хватит придаваться глупым мечтам, товарищ полковник, надо с ней поговорить, убеждал он себя. В кабинете резко зазвенел телефон, он снял трубку и включился в разговор. До перевязки оставалось еще целых два часа.

                              *             *            *

     После телефонного разговора дверь кабинета приоткрылась и на пороге появился лейтенант Смирнов, адъютант полковника Штольмана.

     - Товарищ полковник, к вам товарищ из французской миссии, вы ему обещали личную встречу, когда принимали их делегацию три дня назад.

     - Он представил какие-нибудь документы?

     - Так точно, вот, - адъютант чуть помедлил и неуверенно прочитал имя французского гостя на визитной карточке, - Месье Мещерский, Серж... Выходит, что он русский? А почему из французской миссии? - по всему лицу лейтенанта растекалось, как масло по горячей сковородке, полное недоумение, - может отказать?

     - Нет, приглашай. Кажется, я его знал в детстве, - Штольман отошел от стола и направился к двери кабинета встречать гостя из детства.

     Высокий, изможденный мужчина лет 60, с копной седых волос, опираясь на палку, медленно вошел в кабинет и на чистом русском языке представился:

     - Сергей Борисович Мещерский, сын князя Бориса Борисовича Мещерского. Он был саратовским губернатором в то время, когда ваши родители Яков Платонович и Анна Викторовна жили в Саратове.

     - Вы тот самый французский сын губернатора, о котором он часто беседовал с моей мамой? Вот так встреча! - Штольман покачал головой, пожал протянутую гостем руку и пригласил его сесть на диван, - А ведь мы с вами встречались пару раз в Петербурге, когда приезжали в гости к дяде и навещали Марию Алексеевну Мещерскую. Не помните?

     - Честно говоря, не помню. Я был немного постарше вас и вашего брата, здорово задавался и не горел желанием общаться с малышами, - виновато развел руками  Сергей Борисович.

     Минут пятнадцать они еще вспоминали свое детство и родителей, попивая горячий чаек, принесенный в кабинет лейтенантом Смирновым. Потом Мещерский оперся двумя руками на палку и стал, сдерживая эмоции и слезы, рассказывать. Речь его звучала плавно, с уместными паузами для создания эффекта размышлений говорящего, чувствовалось, что была она тщательно продумана... и хорошо отрепетирована.

     - Вам, Виктор Яковлевич, видимо, от родителей известно, что Мария Алексеевна Мещерская приняла меня в качестве законного наследника своего мужа. Удивительная была женщина! А когда в 1904 году князь Мещерский умер после тяжелого сердечного приступа, Мария Алексеевна стала для меня и отцом, и матерью, - Сергей Борисович замолчал на какое-то время, заново переживая трагические моменты своего детства.

     - Только русские женщины способны так открывать свои сердцам детям, даже если они им не родные. Я до конца своих дней буду благодарить княгиню Мещерскую за ее воистину материнскую любовь ко мне.

     Штольман слушал Мещерского внимательно, время от времени кивая головой в знак согласия с его словами.

     - Я, видите ли, Виктор Яковлевич, с детства интересовался химией. И после окончания гимназии уговорил Марию Алексеевну уехать в Париж, чтобы поступить там в университет и изучать химию.

     - Разве в Санкт-Петербургском университете плохо преподавали химию? А великие Бутлеров и Менделеев? Они же были учеными с мировыми именами, - прервал рассказ Сергея Борисовича Штольман.

     - Да, - улыбнулся Мещерский, - знаменитые русские ученые, но к 1911 году они уже умерли, а серьезных научных школ так и не сформировали, все время потратили на вражду между собой из-за разного отношения к спиритизму. Нет, как хотите, а французская научная школа тогда была самой передовой в мире.

     - Мы хотели вернуться в Россию после окончания учебы, но началась 1-я мировая война, потом Революция... Париж наводнили русские эмигранты, они рассказывали такие ужасы, что Мария Алексеевна даже слышать не хотела о нашем возвращении в Петербург. А я уже нашел работу в одной из исследовательских лабораторий и занялся научной работой. Я, можно сказать, жил своими исследованиями, - Мещерский замолчал и нахмурился, - вот такая одержимость наукой, какой же я был дурак! Думал, что внешний мир не имеет для меня никакого значения и существует только чистая наука... Когда немцы пришли в Париж и потребовали результаты исследований моей лаборатории, я решительно отказался их предоставить, за что и был арестован, а потом отправлен в Бухенвальд.

     - А в какой области химии вы проводили ваши исследования? - поинтересовался Штольман.

     - В какой области химии? - переспросил Сергей Борисович, с удивлением посмотрев на своего
собеседника, - а вы интересуетесь химией, товарищ полковник?

     Штольман не ответил, а только улыбнулся.

     - Поражаюсь широте интересов офицеров Красной Армии. Чтобы рассказать о моих исследованиях, мне потребовалось бы часов десять, а может и больше. Для нашей встречи это непозволительная роскошь... Скажу коротко - химия высокомолекулярных,- ученый покраснел и закашлялся, немного отдышавшись, он продолжил, - соединений, а также методы их синтеза, - Мещерскому опять пришлось сделать паузу, чтобы продышаться, - или говоря проще - химия полимеров.

     - Да, тяжело даже говорить об этом после двух лет в концлагере Бухенвальд, а как же трудно будет вернуться к работе! - Сергей Борисович грустно посмотрел по сторонам, - не вижу фотографий вашей семьи, Виктор Яковлевич. Вы ведь женаты? И дети есть?

     - Увы, нет, - Штольман встал, подошел к окну, приоткрыл его и закурил.

     - Что так? - в голосе Мещерского звучало искреннее сочувствие, - неужели в СССР не стало хороших девушек?

     - Да служба у меня была военная и суровая - длительные командировки и частые переезды... Где уж тут создавать семью...

     - Да, с такой фамилией, как ваша, в столице СССР не служат... - Мещерский быстро одернул себя, - но вы храбро воевали, я вижу у вас два ордена Красного Знамени! В каком роде войск сражались?

     - В пехоте, в родной пехоте... а теперь вот после очередного ранения решили сделать из меня хозяйственника-коменданта, а я в Академию собирался, но, видно, не судьба, - усмехнулся Штольман, - А вы нашли в Париже свою судьбу?

     - О да! - разулыбался ученый, - и знаете, кого встретил? Анну Урусову, дочь геройски погибшего еще в Первую мировую войну Дмитрия Александровича Урусова. Его супруга с детьми бежала от революции в 1920 году и нашла приют в нашем доме в Париже. Урусовы ведь были дальними родственниками Марии Алексеевны, мы их приютили, вот невеста и оказалась у меня под боком, даже время тратить на поиски не потребовалось, - Мещерский тяжело вздохнул, - пока не знаю, где они, как пережили немецкую оккупацию... У меня есть дочь - Машенька Мещерская-Урусова. Она тоже увлекается химией, мечтает поехать в Петербург и поступить там в Университет... упрямая девица, только туда хочет поехать... Как вы, Виктор Яковлевич, думаете - получиться или нет?

     - Ленинградский Университет - один из лучших в стране, пусть приезжает, - Штольман вернулся к письменному столу и стал листать бумаги, - Если будут проблемы, может обращаться ко мне, поможем!

     Гость Штольмана уловил, как он нетерпеливо перебирал бумаги на столе, и стал прощаться.

     - Я очень рад нашей встрече, Виктор Яковлевич, словно в счастливом детстве и юности побывал. Спасибо за то, что уделили мне время, может никогда больше и не встретимся, - Мещерский тяжело поднялся, опираясь на палку.

     - Мне тоже было очень интересно с вами, Сергей Борисович, встретиться, и где? В Германии, на Одере! Не ожидал, никак не ожидал, - Штольман пожал протянутую ему руку, - вам еще трудно ходить, я готов отправить вас на нашей машине, не возражаете?

     - Что вы, товарищ комендант, - улыбнулся Мещерский, - буду очень признателен!

                                *           *           *

     Когда машина с красным флажком на капоте отъехала от здания ратуши, Штольман стал незаметно разглядывать молодую женщину, стоящую на противоположной стороне площади. Фрау смущенно щелкала замком небольшой дамской сумочки, который никак не хотел закрываться. Наконец она справилась с непокорным замком, защелкнула сумочку и торопливо пошла в противоположную от ратуши сторону.

     - Какие же американцы технически одаренные люди - вмонтировать фотоаппарат в маленькую дамскую сумочку, - пронеслось в голове у Штольмана, - Молодцы!

     Виктор Яковлевич неторопливо оглядел тщательно подметенную площадь перед ратушей. В нескольких домах около площади блестели на солнце чистые, хорошо промытые окна.

     - А вот еще в два дома вернулись хозяева, - отметил про себя Штольман, - скоро в городе не будет пустых и заброшенных домов, возвращаются жители, возвращаются, значит - не боятся, хотят здесь жить по-новому...

     Сбоку кто-то тихо покашлял, отвлекая его от "хозяйственных" мыслей. Штольман обернулся, рядом стоял его адъютант, лейтенант Смирнов, сжимая в руках лохматый букет сирени.

     - Вы что-же, товарищ лейтенант, по чужим садам лазаете и сирень воруете? - притворно сердитым голосом спросил комендант.

     - Никак нет, товарищ полковник! Выменял у одного немца за пачку папирос. А цветы для Анны Михайловны, точнее, для вас, чтобы вы... - лейтенант запутался и покраснел, - Сегодня у вас последняя перевязка.

     - Последняя? - удивленно посмотрел на него Виктор Яковлевич, - почему последняя?

     - Доктор вчера сказала, что ваша рана уже затянулась и перевязывать больше не надо, - печально вздохнул лейтенант.

     - Ладно, идите! Спасибо за внимание... - Штольман не договорил и махнул рукой.

     Идти в кабинет сразу расхотелось, лучше еще немного постоять на улице. Штольман заметил справа от входа в ратушу заброшенную клумбу, на которой солнечным шариком распустились одуванчики. Он еще раз осторожно оглядел всю площадь - никого не было видно. Виктор Яковлевич подошел к клумбе и аккуратно сорвал семь одуванчиков.

     - Ну и влюбленный дурак же вы, Herr Commandant, - усмехнулся Штольман и вошел в ратушу, пряча за спину маленький букетик.

                      *            *          *

     На массивном дубовом столе в его кабинете уже стоял в стеклянном кувшине веник сирени, добытый лейтенантом Смирновым. Штольман не любил этот бывший кабинет бургомистра города, гораздо милее ему была небольшая и по-домашнему уютная комната отдыха, соединенная с кабинетом незаметной дверью в стене.

     Виктору Яковлевичу в ней нравилось все: легкие золотистые шторы, маленький столик у окна под белой скатертью, на который Анна Михайловна раскладывала свои "орудия пыток" перед перевязкой, узкая кровать, застеленная стеганным одеялом и мраморная раковина с мутноватым от времени зеркалом над ней. Был удобно расположенный небольшой шкаф, где хранилась пара чистого белья, несколько рубашек, брюки-галифе и запасные хромовые сапоги. Необычным предметом был в этой комнате только громоздкий черный аппарат - телефон спецсвязи, стоящий на тумбочке около кровати.

     Штольман налил в стакан воды, поставил в него свой букет одуванчиков, сел на кровать и снял трубку. Через пять минут треска и шипения до него долетел из Москвы знакомый голос его старого друга по совместной службе в военной разведке.

     - Докладываю: встреча с агентом "Князь" прошла в соответствии с разработанным планом; запись беседы сделана; письменный отчет и мои личные выводы будут готовы сегодня вечером. Курьер может вылетать завтра, - голос Штольмана звучал сухо и сдержанно.

     - Спасибо Виктор Яковлевич! Рад, что мы снова работаем вместе, правда, в этот раз ты действуешь в другом качестве.

     - Я тоже рад оказать содействие старым товарищам.

     - Какое у тебя мнение об агенте? Мне интересна твоя оценка.

     - Агент - опытный, умело отказался от разговора о нашей детской встрече в Петербурге;  актер - хороший, с трудом назвал область исследований Мещерского, изображая болезненное состояние памяти после концлагеря; импровизирует легко, сыграл на моей немецкой фамилии, узнав от меня о трудной военной службе. Считаю, что некоторые его проколы вызваны нехваткой биографического материала о Мещерском и срочностью подготовки. Чувствуется, что всю информацию о Сергее Борисовиче он получил только из материалов его допросов в гестапо, - Виктор Яковлевич тщательно подбирал слова.

     - Да разве это срочность?  - возмутился его московский товарищ, - Прошел целый месяц с тех пор, как в городе появился комендант Штольман. Вот у нас была срочность, так срочность! Когда ты доложил, что переводчик французской миссии настойчиво просит о личной встрече с тобой, у нас было в распоряжении только три дня, на более долгий период откладывать ваше свидание было нельзя, могли заподозрить проверку этого лже-Мещерского.

     - Повезло, что информация о гибели Мещерского и его завещании была нам известна, а то мне пришлось бы импровизировать все время встречи, - согласился Штольман.

     - Да, они были уверены, что мы ничего не знаем о его судьбе. Когда союзные войска вошли в Париж, и французы во главе с де Голлем устроили шествие по Елисейским полям, американские спецслужбы в это время вывозили уцелевшие немецкие архивы. Так они узнали об аресте, допросах и отправке в Бухенвальд французского ученого-химика с русскими корнями Мещерского.

      - Потенциальный агент для дальнейшей разработки, особенно в конце войны, да еще и в Париже, где многие русские эмигранты участвовали в движении Сопротивления фашистам, - уточнил Штольман, - Как не поверить такому человеку, если он сам или его близкие захотят вернуться на Родину.

     - Вот именно! Только американцы не могли знать, что перед арестом Мещерский попросил французских товарищей по Сопротивлению передать его письмо и папку с результатами исследований в СССР. С помощью югославских партизан они выполнили его просьбу уже в конце 44 года, и папка оказалась у нас. Обидно, что сам Сергей Борисович не дожил до победы, а умер в концлагере от болезней и истощения еще год назад. А жену и дочь его расстреляли в тюрьме  после долгих мучений... - оба офицера замолчали, отдавая дань уважения погибшим.

     - А какую цель наши союзнички преследовали, организуя вашу встречу? Твое мнение изменилось после встречи с агентом "Князем"?

     - Нет, не изменилось - создание сети "спящих" агентов на территории СССР. В сентябре ждите приезд на учебу "Княжны", а потом и ее просьбу о советском гражданстве. Разве ей откажешь? Отец - русский князь, участник французского Сопротивления, узник Бухенвальда, ученый с мировым именем... Умер, вернувшись из концлагеря, но успел рассказать о своей мечте полковнику Штольману, который может это подтвердить... Да, еще... когда я провожал "Князя" у машины, нас активно фотографировали.

     - Вот сволочи-союзнички! Война только закончилась, а уже табачок врозь!

      Штольман мысленно с ним согласился.

     - А что ты хотел? Поучится в Университете такая "Княжна", войдет в мир науки, может еще и женит на себе какого-нибудь талантливого ученого, а в нужный час ее активируют, - усмехнулся Штольман.

     - Не будет она у нас учиться, и гражданство наше не получит, а вот на Лубянке с ней побеседуют, - насмешливо произнес московский товарищ, - Спасибо тебе за помощь. А как твои дела на новом месте службы?

     - Терпимо, - комендант Штольман не стал продолжать эту тему.

     - Это хорошо, что терпимо. Ты наш девиз, девиз военных разведчиков, помнишь?

     - Девиз? - удивленно переспросил Виктор Яковлевич.

     - Когда нас десантировали в тыл немцев, что мы всегда говорили друг другу перед прыжком?

     - Выше нас - только звезды! - голос Виктора Яковлевича неожиданно повеселел.

     - Все верно. Выше нас - только звезды! Так и живи, Штольман!

Отредактировано Nora Brawn (20.12.2025 09:03)