Судьба

Суббота. Кадеты сначала шли чинно по плацу, согласно Уставу корпуса, а потом с весёлым гомоном вывалились на набережную.
Кирилл, пиная снежок и кутаясь в китель, в одиночестве направился к воротам. Идти в выходной ему было некуда — просто вышел со всеми. От этого стало только злее. Особенно — на тех двоих. Друзья — не разлей вода, друг за друга готовы прибить…
Впереди громко шутил Оленев, Штольман лишь улыбался и чуть иронично подначивал. Кирилл догнал их и стал подслушивать.
— Яшка, ты домой? Домоседом совсем стал. Девочки в прошлые выходные меня всё расспрашивали — где ты, почему не пришёл.
Оленев остановился и с ехидцей продолжил:
— А Елена Михайловна просила передать, что ты пропускаешь занятия. Яша, что за…
— Не твоё дело, — буркнул Штольман и запихнул снег за шиворот другу.
Они начали в шутку мутузить друг друга и заваливать в снег, задорно смеясь. Кирилл тоже хотел засмеяться — и передумал, процедив взрослое ругательство сквозь зубы.
— Крёстная приехала, у меня завтра именины. Вот Елена Владимировна и смогла навестить. Три года не виделись…
— Именины? Да, завтра четырнадцатое ноября. Иаков Ревнитель, — Оленев снова загоготал. — Яшка-Ревнитель. Это не про тебя. Но крёстной поклон.
После очередного спора на часе с батюшкой директор вызвал Оленева и, хмуря брови, велел к рассвету выучить все именины Алексея и Якова. Пришлось.
— А ты куда? К Арсеньевым?
Тот кивнул — и даже со спины было видно, как он ждёт, как ему не терпится оказаться в гостях. Затопал сапогами, подгоняя Штольмана к воротам.
Кирилл не выдержал — обогнал их, зло толкнув плечом. Оленев кинул ему вслед снежок и вялое ругательство.
На набережной было людно: ездили экипажи, спешили люди. Зима ещё не вступила в полные права — снег на мостовой уже превратился в жижу. Перепрыгивая грязь и ругаясь, Кирилл чуть не врезался в господина у громадной кареты.
— Аккуратнее, молодой человек, — прошелестел над ухом тихий, неприятный голос.
В тот же миг за спиной раздался смех друзей. И господин, и Кирилл одновременно обернулись.
— Дети! — буркнул и отвернулся Кирилл — и встретился с маслянистым взглядом.
— А, вы, как я погляжу, мужчина?
Что его тогда дёрнуло?
Он начал врать. Что он взрослый. Что мужчина. Да он… Не то что Штольман и Оленев.
Господин посмотрел вслед «детям», затем перевёл взгляд обратно.
— В таком случае, сударь, позвольте пригласить вас в мужской клуб.
И сам открыл дверь экипажа.
В воскресенье, когда колокола всех соборов Империи звали на службу, Кирилл проснулся.
От опиума болела голова. Его вывернуло прямо на широкой кровати. От боли — в теле и в сломанной душе — лились слёзы.
Потная рука с перстнями грубо схватила его лицо.
— У тебя красивые глаза. Холодные, злые. Люблю таких. Там ванная. Иди.
В соседнем помещении была наполнена ванна с тёплой водой и травами. Кирилл с трудом забрался в неё… и ушёл под воду с головой.
***
Барынский резко открыл глаза.
В камере было сыро. Где-то капала вода — медленно, с равными промежутками, словно отсчитывая время. От каменных стен тянуло холодом и известью, а от пола пахло старой соломой и мочой. В узкое зарешёченное окошко пробивался серый утренний свет.
Он всё ещё слышал плеск воды.
Не здесь — внутри.
Грязная сорочка, та самая, в которой он был ещё у церкви в Затонске, прилипла к спине — насквозь мокрая от пота. Пальцы дрожали. Массивного перстня не было. Того — особого подарка от него — не было. Стало легче даже.
Зачем он это вспомнил? Даже спустя почти двадцать пять лет он не хотел возвращаться в то самое, первое утро.
Руки в перстнях тогда вытащили его из воды, как щенка — уже почти захлебнувшегося.
«Ты чего, Кирюша, задумал? Успокойся. Ты же мужчина…»
Кирилл сел на узкой полке, втянул воздух — и закашлялся. Во рту стоял горький, сладковатый привкус — словно опиум так и не вышел до конца, даже спустя четверть века.
Долгое время он даже имени не знал. Просто в определённые дни его ждала карета в трёх кварталах от корпуса.
Пока однажды…
Он шёл к условленному месту — и увидел ЕГО у кареты, разговаривающего с барышней. Та почти не скрывала неприязни. Кирилл засмотрелся на неё — и на душе вдруг стало теплее.
Господин заметил этот взгляд. Пухлые губы растянулись в подобие улыбки.
Девушка обратилась к нему по имени-отчеству — так Кирилл и узнал имя.
— Маменьке сердечный привет, Ольга Марковна. Кирюша, поехали.
И он обнял его — прилюдно.
Барышня, не скрывая брезгливости, посмотрела на кадета и молча ушла, подхватив книги и встряхнув косами из-под зимней шапочки.
---
Скрипнула дверь.
Воспоминание оборвалось, как перерезанная нить.
В камеру вошёл жандарм, не глядя на него, поставил на пол плетёную корзинку.
— Тебе особый обед.
Дверь снова захлопнулась. Скрежет засова прозвучал почти ласково.
Кирилл медленно поднялся, подошёл, заглянул внутрь. Достал бутылку вина — тёмного стекла, с аккуратной сургучной печатью.
Он рассмеялся. Тихо. Горько.
Он знал, от кого подарок.
И, что важнее, — что внутри.
Сам он не раз относил такие же бутылки неугодным. С тем же вежливым выражением лица. С тем же «особым» смыслом. Странно только, что не было записки — с магическим подтекстом. Или часов. Как у Штольмана. От Нины.
При мысли о этих двоих пальцы сами сжались в кулаки. Лёд в глазах стал почти прозрачным.
Все.
Все его предали.
Родители — когда умерли в один день.
Кадеты Штольман с Оленевым — из-за которых он тогда оказался в карете с НИМ. А потом — на балу, где прилюдно врезали. Рыцари, чёрт бы их побрал.
Нина…
А теперь — и ОН.
Всё кончено.
Или нет?
Напоследок можно хотя бы столкнуть их лбами, стравить как собак. Пусть сами теперь разбираются. А он — он хоть выскажется. Устал.
Ещё вчера Кирилл был уверен, что его отпустят.
ОН заступится. Потом, как всегда, пожурит наедине. Или похвалит…
На допросе он не сказал ничего лишнего. Только ухмылялся и всё отрицал.
Большие деньги от Нежинской?
— Подарки от любовницы, господа.
Усадьбы, векселя?
— Не ведаю. У меня нет ни домов, ни денег. Увы, всё потратил даме на конфеты.
Нанял в Твери бандитов?
— Да Бог с вами. В трактире пил водку с местными. Видел, как ножички кидают. Циркачи, поди.
Поджог номера этого важного господина?
— Тоже я? На рассвете на свидание шёл. К кому — не скажу, дама замужняя.
Стрельба у церкви?
— По воронам. Будь они неладны.
Зачем в Затонске?
— На свадьбу старого знакомого. Нежинская просила передать поздравления своему бывшему… кавалеру.
Колдун?
— Господин Варфоломеев, вы, видно, сказок начитались.
Яд для Нины?
— Я ещё и уговорил её принять его? Обманом? Нет, господин Оленев. Я любил её.
Писарь время от времени поднимал глаза на полковника, но тот делал короткий знак:
"пиши".
У Оленева чесались кулаки так, что он один раз ударил в стену, не отрывая взгляда от бывшего однокурсника.

***

— Пётр! Вставай!
Виктор Иванович встревоженно тряс брата за плечо.
— Я уже подумал, что ты вышел без нас. Пётр… вагон уже пустой.
Младший Миронов тряхнул косматой головой, не понимая, где он и сколько времени прошло. Уснул он только под утро.
— Как пустой?..
Он резко откинул руку Виктора, выскочил в коридор — там пахло чаем и угольной пылью. Вернулся, на ходу натягивая сапоги и сюртук, путаясь в рукавах. Бегом вылетел в коридор, чуть не сбив Марию Тимофеевну, и кинулся к соседнему купе.
Пусто.
Он пробежал дальше, толкнул дверь и спрыгнул с подножки на перрон. Камень был влажным, скользким. За ним, тяжело дыша, выбежал Виктор Иванович.
В самом начале перрона, у выхода на Николаевский вокзал, Пётр успел увидеть даму с высоким худощавым мальчиком. За ними неторопливо везли и несли большой багаж.
Она вдруг остановилась.
Пётр был уверен — не почудилось.
Дама обернулась.
Даже на таком расстоянии он уловил это — короткую, почти невесомую улыбку, словно знак, оставленный в воздухе.
— Пётр! Да что с тобой? Ты кого-то увидел?
Миронов не сразу ответил. Он всё ещё смотрел туда, где уже никого не было.
— Да… судьбу.

***

— Господа, позвольте представить моего племянника — Миронова Якова Платоновича.
К ним подошёл хозяин дома и представился:
— Купец второй гильдии Кулагин*.

— Назар Фомич*, — от себя рекомендовал Путилин, — создатель городского благотворительного общества, содержавшего бесплатную столовую, приют для малолетних и дом милосердия*.
Кулагин поклоном поблагодарил сыщика и пробасил:
— Что вы, Иван Дмитриевич, я не один такой. Издавна глубокие традиции имела в Новой Ладоге купеческая благотворительность*. Дело благое.
Хозяин дома окинул взглядом племянника гостя и поинтересовался:
— А вас, сударь, по какому вопросу в наш город привело? Или просто в гости к дядюшке?
— Назар Фомич, вы очень прозорливы. Дело у меня… семейное, так сказать.
Тот важно осмотрел гостей в своём просторном доме и кивнул:
— Да, этого у меня не отнять. Из бурлаков род веду, всего сам добился. Так что за интерес? Может, и я пригожусь?
Штольман-Миронов старательно изображал уставшего от столицы хлыща:
— Вот, с молодой супругой хотим поближе к дяде перебраться. Город у вас интересный, тихий. Наследство получил, подумываю службу оставить. Дом здесь купить — и жить-поживать спокойно.
— Хорошее дело — быть ближе к родне. Уважаю. А насчёт дома обратитесь к купцу Кукину*, он поможет. А сейчас, господа, прошу прощения — гости прибывают, надо встречать.
Народу стало заметно больше, зазвучали приветствия.
Племяннику Путилина представляли купцов Стариковых и Пивоваровых, Кукиных и Спировых, Алонкиных и Каялиных, Шабаниных и Онускиных*. Не просто купцов — целые династии.
Здесь же был священник Климентовской церкви* и несколько преподавателей. Прибыли и богатые мещане, и дворяне из ближайших поместий.
Штольман с удивлением отметил просвещённость такого небольшого города: в Новой Ладоге имелись две церковно-приходские и три начальные школы, женская гимназия и высшее училище для мальчиков. Работали две типографии, библиотека, созданная на средства местной интеллигенции*.
Купечество бесплатно снабжало школы учебниками, письменными принадлежностями и даже обувью, учреждало стипендии для малоимущих*.
Всё это вполголоса рассказывал Путилин, представляя Якова обществу городка.
«Прямо рай, честное слово. Эх, везде бы так…» — думал Штольман.
Но пора было приступать к делу. А то Анна сейчас и впрямь всё сама выяснит, пока он тут любуется местными купцами, — усмехнулся про себя Яков.
«Всё приходится делать самой…»
Гости разбились на группы: обсуждали купеческие дела, сватовство дочерей, голод на юге и прочие важные темы. На столах уже лежали карты и стояла местная наливка.
Путилин кивком указал на худощавого бородатого мужчину:
— Яков Платонович, вам, кажется, вон тот купец нужен. Он как раз за карты садится.
Штольман подошёл к столу — его сразу пригласили в игру. Он посетовал, что давно не брал карты в руки, что было чистой правдой: его колода так и лежала в столе затонского управления, оставленная ещё в том декабре. Коробейников бережно хранил её — вместе с початой бутылкой коньяка.
При мысли о Затонске и Антоне Яков невольно улыбнулся.
Игра началась, потекли неспешные разговоры.
— Господин Миронов, — раздалось за столом. Яков не сразу понял, что обращаются к нему. — Позвольте ещё раз представиться: Кукин Максим Фёдорович*. Назар Фомич сказал, вы дом присматриваете?
— Совершенно верно. Но нужен мне дом не простой. Моя супруга… — мысленно попросив у Анны прощения и пообещав перецеловать каждый пальчик, продолжил: — …увлекается всем необычным: гаданием, спиритизмом. Я не поощряю, но и не запрещаю.
За столом тут же заговорили о жёнах. Одни утверждали, что держать их надо в строгости, как прежде, другие — что баловать, но в меру. Обсудили и модное увлечение местных дам — «шпиритизм». Что это такое, знали единицы: мужикам было не до бабских глупостей.
Игра шла по мелочи, Штольман для начала немного проиграл.
Кукин сам вернулся к теме разговора:
— Есть у нас совсем старый дом. В 1711 году его выстроил переселенец из Старой Ладоги, Барсуков*. Большой дом, но крепкий. Ещё лет двести простоит.
— Благодарю, но нам бы что-нибудь совсем необычное, — Яков чуть наклонился к купцу и понизил голос. — С тайнами… с духами. Хочу порадовать молодую супругу, побаловать, так сказать.
Он представил, что ответила бы Анна, услышь она такое. Хотя кто знает, что она сейчас поёт соловушкой про него…
Кукин понимающе хмыкнул, задумался:
— Есть такой дом. Небольшой, но странный. Его все стороной обходят, даже кошки. Давно пустует — лет двадцать. Или больше… Супруги Потоцкие там жили.
Яков внутренне весь подобрался и взглядом подозвал Путилина. Тот понял и подошёл ближе.
Кукин, сгребая выигрыш и всё больше увлекаясь наливкой, улыбался.
— Потоцкие… Это которые лесом торговали? — подтолкнул дальше к беседе Иван Дмитриевич.
— Не-е, те Пивровские были, давно уехали, — отмахнулся купец. — А Юрий Потоцкий — из польских евреев. Учился медицине, химии и, прости, Господи, «натуральной философии» в Кракове. Не окончил университет — изгнан за вольнодумство и… как его… бесовское слово… «спрументов».
— Экспериментов? — тихо подсказал Штольман, обменявшись взглядом с Путилиным.
— Во-во, оно самое. Потом к нам перебрался. Жена у него тоже странная была, и сильно моложе. Но красивая баба, чисто ведьма. Батюшка тогдашний всё их к церкви тянул — ни в какую. Это мне учитель один рассказывал, его нет сейчас здесь.
— А где Потоцкие сейчас?
— Не скажу. Уехали тогда в столицу — и с тех пор ни слуху ни духу. Дом так и стоит. Хотите — завтра покажу?
Яков пока согласился, но продолжил осторожно вытягивать сведения.
— Максим Фёдорович, а дети у супругов были?
— А то! Мишка. Мы с ним в детстве рыбу вместе ловили — совсем мальцами. Где он — тоже не ведаю. Как в омут пропали всей семьёй. Так что, дом завтра смотрим? Супругу вашу — страсть как интересно будет увидеть, — хихикнул он уже пьяно.
К счастью для него, он не заметил взгляда волкодава.
Путилин ответил за гостя:
— Благодарим, Максим Фёдорович. Если надумаем — записочку пришлю. Яков Платонович, племянник дорогой, нам пора. Ольга Семёновна моя осерчает.
Яков открыл карты, молча забрал выигрыш, поклонился обществу, поблагодарил хозяина дома за прекрасно проведённое время и быстро вышел на улицу.
— Яков! — Путилин нагнал его уже у экипажа.
— Что скажете, Иван Дмитриевич? Это он? Колдун?
— Почти уверен. Но вижу, тебе и другое стало ясно. Снова совпадения?
— Вы не представляете, какие, — Штольман был бледен, на грани бешенства. — Михаил Юрьевич Потоцкий-Петлицкий… пытался убить мою Анну. Он отравил её три года назад. Мне пришлось его отпустить в обмен на противоядие. Тогда я уже был для неё опасен…
— Яков Платонович, приди в себя. Теперь можно делать запрос именно на Юрия Потоцкого — Колдуна. Хотя ответа, боюсь, не будет. А где жена и сын, ты, я так понимаю, знаешь?
— Мишель… Михаил — мёртв. Анастасия Потоцкая — тоже. Я позже расскажу. Сейчас не могу.
Он сделал шаг назад.
— Пройдусь. Меня Анна ждёт.

***

Около чайной стояла вчерашняя разномастная, но уже почти родная тройка — с Егором-ямщиком. Того было не узнать: подобранный, внимательный, смотрит по сторонам. Умеет Анна Викторовна людей выбирать — ещё один талант среди множества.
Увидев Штольмана и Путилина, Егор скинул шапку и спрыгнул с передка.
— Ваше благородие, супруга ваша в порядке, вас внутри дожидаются.
— Благодарю за службу, братец.
Яков достал из кармана часть выигранных денег и положил ямщику в широкую ладонь.
— Спасибо, Егор.
— Я же так… не за деньги. Обижаете, барин.
— Я знаю, что не из-за них. Извини, если обидел. Это не тебе — семье твоей. Или отдай кому надо. В церковь, беднякам. Сам реши.
Егор сжал монеты и купюры, кивнул:
— Я свечку за вас с Анной Викторовной поставлю. Найду, кому отдать, не беспокойтесь, барин. Если нужен буду — здеся я пока, на ямской станции.
Путилин тем временем вошёл в чайную, огляделся. За дальним столиком пили уже не первую чашку Анна и Егор. Юноша, поймав его взгляд, слегка поклонился и вышел. Так же тихо удалился и работник — понял жест дорогого гостя.
Яков вошёл в опустевшую чайную.
Анна обернулась мгновенно — и засияла:
— Мой Яков Платонович…
Он подошёл и опустился рядом со стулом на корточки, прижавшись лбом к её коленям. Анна гладила его волосы, что-то тихо шептала. Говорить не хотелось. Ни о чём.
Ни задание, ни Колдун, ни даже Мишель в преисподней сейчас не имели значения.
Только они. Двое.
Трое…

***