Анна быстро осматривала дом. Он пустовал больше двадцати лет, но всё было так, будто хозяева лишь вышли в соседнюю лавку. Даже показалось — на миг, — что где-то тикают часы.
Матвеев, в отличие от Штольмана и купца, на дом никак не реагировал. Анна чувствовала напряжение в воздухе — не резкое, как при первом взгляде, а вязкое, тянущее, будто дом медленно присматривался к ней.
— Матвей Петрович, — осторожно начала она, — как интересно… Вы не чувствуете здесь чего-то… необычного? Волшебного?
— Да, сударыня, — спокойно ответил он. — Мне здесь нравится.
— А вы бывали здесь раньше?
Анна остановилась у старой фотографии. Юный, но уже совершенно некрасивый студент — лицо угловатое, взгляд жёсткий. Снимок был сделан в Кракове, это выдавал паспарту. Она постаралась запомнить черты: для рисунка. Ни к чему в доме прикасаться было нельзя. И задерживаться — тоже.
— Да, бывал. В детстве, — ответил Матвеев. — Мы с Мишкой троюродные братья по матерям.
«Приму к сведению», — отметила про себя Анна, почти дословно, штольмановским тоном. И тут же изобразила лёгкое разочарование.
— Ну-у… милый Матвей Петрович, — протянула она, — здесь ведь нет ничего необычного. Обычная комната.
Он выпрямил сутулую спину и молча пригласил жестом в соседнюю. Там оказалась библиотека — большая. Книги на польском, русском, немецком. Медицина, химия, ботаника и ещё многое, чему Анна не знала названий. Один том был особенно зачитан — на немецком. Она запомнила название по буквам. Взгляд упал на другой тёмный корешок, что выделялся от остальных книг. Готические буквы еле просматривались на треснувшейся коже.
Матвеев поманил дальше и отдёрнул тяжёлую штору на стене.
***
Анна почти выбежала на улицу. Даже в саду ощущалось влияние дома — как будто он тянулся следом. В том, что это дом Колдуна, она больше не сомневалась.
У калитки она сразу оказалась в руках мужа. Штольман молча, быстро увёл её в сторону.
— Яков Платонович, — шепнула она, — отвлеките его. Я быстро зарисую.
Он кивнул без вопросов.
Анна зашла в лавку и попросила несколько листов бумаги и карандаш. Купец сам, не мешкая, принёс всё и проводил её в конторку за столом.
Она работала быстро: сперва несколько грубых эскизов, затем — один, более точный. Потом ещё один. Руки слушались идеально. Она также аккуратно записала названия немецких книг — так, как запомнила.
Кукин на цыпочках подошёл и поставил рядом чашку горячего сладкого чая и баранку. Анна благодарно кивнула и продолжила — уже спокойнее, увереннее.
Закончив, она взяла рисунки и, держа чай в руке, выглянула на улицу.
Штольман, небрежно облокотившись на перила лавки, с ленцой беседовал с Матвеевым. Этакий столичный, скучающий, ни к чему не обязывающий разговор. Увидев Анну, он тут же извинился и попрощался.
— Благодарю вас, Матвей Петрович. Я, пожалуй, поищу другой дом. Вы очень интересный человек. До встречи.
Анна поблагодарила купца и Марфу, стоявшую за прилавком, и вышла на улицу. Муж тут же подхватил её под локоть и почти потащил за угол. Егор, заметив их, сразу подъехал ближе. Они, практически на ходу, запрыгнули в повозку и тронулись.
— Пока к трактиру «Три бурлака», Егор Андреевич. — Штольман повернулся к жене. — Анна, показывайте, что вы там увидели.
Он внимательно посмотрел на портрет и качнул головой.
— Да. Это он. Безусловно. Тот самый ювелир, которого я арестовывал после странных самоубийств.
Взял второй лист — и замер.
— Что это?.. Очень похоже на…
— Яков Платонович, да, — тихо подтвердила Анна. — Прямо как в тетрадке у тех гимназисток, что вызывали…
— Понял. — Он коротко кивнул. — Помню. Наше одно из первых общих дел. Интриговали вы меня тогда, барышня, слов нет.
Он бросил на неё взгляд и быстро поцеловал.
— А вот эти книги, — Анна указала на пометы на обороте листа, — были зачитаны больше прочих.
— Одна… про яды, — пробормотал Штольман.
Прочитав второе название, он удивлённо приподнял бровь и сразу нахмурился.
— Чертовщина какая-то. Немецкий — не нынешний. Такой… как если бы книга была на старославянском. Либо нарочно стилизовано под ранний нововерхненемецкий, либо это и вправду очень древний фолиант. И — судя по названию — не без колдовства.
Тройка остановилась. Яков убрал листы во внутренний карман и помог Анне выйти.
— Егор Андреевич, пойдёмте с нами.
Навстречу вышел прилизанный отрок, но, узнав гостей, хозяин сам поспешил к ним.
— Чего изволите-с, сударь?
— Нам, любезный, три обеда. Такие же вкуснейшие, как вчера. Мне — чуть позже. Отдельный зал пока не нужен, мы здесь будем. — Он повернулся к Анне и Егору. — Анна Викторовна, Егор Андреевич, вам приказ: обедать. И не обсуждать. Я скоро.
— Но, Яков Платонович… — начала Анна.
Он наклонился и, не стесняясь ни хозяина, ни ямщика, поцеловал жену.
И стремительно вышел из трактира.
Анна проводила его взглядом, потом посмотрела на смущённого Егора. Тот мял шапку, явно не понимая, что происходит.
— Егор Андреевич, садитесь уже. Нам велено обедать.
------
Штольман вышел и на мгновение остановился, определяя направление. «По телеграфным столбам», — вспомнилось ему. Управление нашёл быстро.
Стол приводов мало чем отличался от затонского: привычный шум, запах, ругань. Его сразу выделили из общей массы — подошёл дежурный городовой.
— Чем могу, ваше благородие?
— Я к полицмейстеру. Немедленно.
По тону и виду хмурого, собранного господина дежурный без лишних слов повёл его куда следует.
— Докладывать не надо, — бросил Штольман. — Я сам.
И открыл дверь.
— Борис Вениаминович, — начал он без предисловий. — Господа Кельчевский и Путилин рекомендовали обратиться к вам напрямую. Штольман Яков Платонович, охранное отделение. Вот бумаги от полковника Варфоломеева — особые полномочия.
В дверь постучали. Полицмейстер, ещё не успевший понять всего происходящего, непроизвольно разрешил. Зашёл дежурный.
— Господин полицмейстер, тут… телеграмма из Петербурга. Адресована господину Путилину.
Штольман протянул руку.
— Я передам. Благодарю. Свободны.
Он развернул бумагу.
«Г-ну Путилину. Вашему гостю срочно возвращаться. В.»
Штольман медленно сложил телеграмму. Отпуск закончился.
***
Раздав чёткие указания, Штольман пошёл обратно к трактиру.
— Господин Миронов…
Он снова не сразу понял, что обращаются к нему, и только потом обернулся.
— Максим Фёдорович? — усмехнулся он. — Неужели город такой маленький? Я спешу, простите.
Остановился и начал копаться в карманах.
— Вот. Мой вчерашний выигрыш. Правда, уже не весь. Добра такие деньги не приносят — знаю. Отдайте, пожалуйста, на городскую благотворительность. Я вчера хотел сразу, но… быстро ушёл.
Купец смотрел на него с немым удивлением. Накануне за картами сидел уставший от жизни столичный мелкий чиновник. А сейчас перед ним стоял другой человек — собранный, резкий, как охотничья собака, почуявшая след. И за супругу свою — это было видно — он действительно загрызёт.
— Господин Кукин, вы мне очень помогли. Благодарю.
— Ваше благородие… — не удержался купец. — Вы ведь не Миронов?
— Отчасти, Максим Фёдорович. — Штольман чуть улыбнулся. — Прощайте. И держитесь от того дома подальше. Честь имею.
Он пожал купцу руку — свободную от купюр — и быстро ушёл.
***
— Ваше благородие, обед накрыт-с.
Хозяин «Трёх бурлаков» проводил его к столу. Анна с ямщиком уже доедали. Яков с удовлетворением отметил, что супруга поела, на щеках — здоровый румянец.
«Я прямо как доктор Милц», — доброй усмешкой мелькнуло у него.
— Егор Андреевич, — спросил он, — как думаете, ночью можно ехать по тракту?
Ямщик посмотрел сначала на Штольмана, потом на Анну.
— Ехать-то можно, барин, — ответил он медленно, — да только очень уж неспешно. Там дорога — сами видели какая. И темень — глаз выколи. Луны сегодня не будет, небо чёрное. Это зимой, на санях, ещё можно, если без трескучего мороза. А сейчас… нет, ваше благородие, не стоит. С рассветом — другое дело, веселее. Да и заморозки уже, барыне холодно будет.
— Верно говоришь, — кивнул Штольман. — Я так же думаю. Значит, на рассвете.
***
У ворот их ждали Путилины и Кельчевский. Яков, не теряя времени, сразу протянул телеграмму.
— Ну не прямо сейчас же вы поедете, Яков Платонович? — почти в один голос спросили старшие сыщики.
— Нет, господа. На рассвете выезжаем. Ночью не поедем. Дай Бог, к шести–семи вечера буду уже в департаменте.
Путилин помолчал, прикидывая, потом решительно сказал:
— Как и договаривались, берёте мой экипаж. Лошадей смените пару раз. В Шлиссельбурге вас будет ждать человек полковника. Двойку с вами управлять попросим Егора Андреевича. Михаил с ним.
Ямщик шагнул вперёд, снял шапку.
— Да, барин. Я ту дорогу знаю, как родную тропинку к колодцу. Не подведу, довезу. А лошадей на смену ждать придётся.
— Не придётся, — спокойно ответил Штольман. — У меня бумага грозная есть. Сюда не было нужды её пускать, а обратно — сам Бог велел.
Путилин усмехнулся и кивнул.
— Тогда решено. Выезд — на рассвете.
***
В доме постепенно стихало. Трое сыщиков ещё долго беседовали в кабинете Путилина.
Хлопнули ворота, погасли лишние лампы. Вечер не был ни весёлым, ни тревожным — он был собранным, как человек перед дорогой.
Анна стояла у окна в комнате. За стеклом темнело небо, плавно переходящее в могучий Волхов. Она держала альбом у груди, просто проводила пальцами по краю бумаги.
Штольман вошёл тихо, прикрыв за собой дверь.
— Не холодно? — спросил он негромко.
— Нет, — отозвалась Анна. — Здесь тепло. И… правильно тихо.
Он подошёл, встал рядом, тоже посмотрел в окно.
— Завтра всё закрутится, — сказал он после паузы. — Дорога, бумаги, лица, слова… А сейчас редкая роскошь — ничего не делать.
Анна кивнула и обняла его, прижавшись щекой к груди.
Он обнял в ответ — без слов, будто берег эту тишину.
Анна первой отстранилась.
— Нам надо лечь пораньше. На рассвете путь длинный.
Он погасил лампу. Комната погрузилась в темноту — тёплую, спокойную.
***
Четыре утра. Рассвет — только по названию. Солнце ещё даже не думало просыпаться, в отличие от дома Путилина на холме над Волховом.
Анна встала чуть раньше Якова, стараясь не разбудить его, дать поспать ещё немного перед… даже не дорогой — перед тем, ради чего его срочно вызывали в столицу.
И это было явно не на приём к Оленевым. И не на вечерний чай к полковнику.
Она знала: в такую рань он всё равно не сможет завтракать. Пусть поспит.
Анне снился вчерашний дом. Как живой, он говорил с ней…
Что говорил — она так и не вспомнила. Что-то важное. Будто рассказывал свою жизнь. Или это был не дом?
Глаза… светлые.
У дома?
Умывшись и сразу одевшись в дорожное, она тихонько вышла.
На веранде уже сидели хозяева.
Ольга Семёновна ласково улыбнулась, Иван Дмитриевич — широко, по-отечески.
— Супруг ваш почивает ещё, я так погляжу, — сказал Путилин, сам наливая ей чай. — Да, день будет непростым. Пока есть время — чуть поговорим.
Он поставил чашку перед ней.
— От меня поклон вашим уважаемым родителям и дяде. Оленевым — Алексею и Ольге Марковне. Якову бесполезно говорить — не передаст, у него сейчас голова другим занята. Если увидите крёстную Якова — сердечный привет ей от меня.
Анна, как секретарь, после каждой фразы добросовестно кивала.
В глазах Путилина появилась смешинка.
— Теперь главное, Анна. Я могу вас так называть?
Она снова кивнула, глядя на сырник и размышляя, не будет ли ей дурно в дороге. Решила, что нет, и с удовольствием съела его, запивая сладким, душистым чаем.
— Анна… — убедившись, что она его слышит, продолжил он. — Главное.
Она подняла глаза и приготовилась запоминать.
— Я очень хочу, чтобы вы были счастливы. Вы и Яков. У Штольмана есть мысли, как… немного изменить вашу жизнь. Сделать её безопаснее. Вы поймёте, о чём я, в своё время. Я уверен, вы поддержите его. Как и я. Я его благословил. Теперь всё в его руках. А с остальным… — он чуть улыбнулся, — вы сами. Вдвоём. Справитесь.
***
На улице стоял туман. Было ещё довольно темно.
Ворота были раскрыты настежь, и людей оказалось больше, чем можно было ожидать в полпятого утра.
На дороге стояла телега. Рядом с двойкой Путилина широкоплечий мужчина проверял подковы, разговаривая с лошадьми; младший Егор светил ему фонарём, стараясь держать руку ровно. Чуть поодаль женщина беседовала с Егором-старшим — как с младшим братом, негромко, по-домашнему. У Егора в руках был узелок, аккуратно перевязанный бечёвкой.
Кузнец, заметив Анну и Якова, выпрямился, снял шапку и чуть поклонился.
— Кони готовы, ваше благородие, — пробасил он.
Потом обернулся к жене и её брату, получил от них короткий кивок и, почесав от волнения ухо, заговорил снова — уже тише, неловко, подбирая слова.
— Барыня… барин… простите…
Он замялся, вдохнул.
— Жене моей сон приснился… В общем… вот.
Он протянул подкову — тяжёлую, ещё хранящую ночное тепло кузни и рук кузнеца.
— Я сам ночью выковал. Как жена велела — слова нужные говорил. Не побрезгуйте, ваше благородие. От чистого сердца.
Он бросил взгляд на Егора-старшего.
— Егорка все уши мне про вас прострекотал. Благодарим за него, барин. Так, значит.
Штольман взял подкову обеими руками — без шутки, без лишних слов.
— Благодарю, — сказал он просто.
Он убрал её в дорожный саквояж, аккуратно, как вещь, которой ещё предстоит сыграть свою роль.
Туман тихо стлался по земле. Лошади фыркали, переступая с ноги на ногу.
Пора было ехать.
***
Пришло время прощаться с хозяевами.
Ольга Семёновна поцеловала Штольманов в лоб и перекрестила — медленно, сосредоточенно, как перед дорогой, где не всё зависит от людей.
Ученик с Учителем пожали друг другу руки и крепко обнялись. Путилин хотел ещё что-то сказать — это было видно по тому, как он вдохнул, — но передумал.
Анна подошла к нему. В горле стоял комок.
Иван Дмитриевич взял её руку, поцеловал. Потом легко коснулся губами её лба и чуть приобнял — по-отечески, бережно.
— Прощайте, Анна.
Он перевёл взглядом на Якова.
— Пиши, Яков Платонович.
Когда Штольманы сели в экипаж, Путилин накрыл колени Анны своей шубой — той самой, подаренной губернатором.
— Господа… с Богом.
Двойка неспешно прошла через деревню, затем взяла в горку, а выехав на прямую дорогу, уже видную в зареве рассвета, — понеслась.
***
Обратная дорога, несмотря на удобство экипажа Путилина по сравнению с тройками ямщиков, казалась сложнее — и в то же время быстрее.
Стало заметно прохладнее. Но главное — думы. У каждого свои.
Они ехали, обнявшись, временами впадая в дорожную дремоту, из которой трудно было выбраться. Утренний туман незаметно перешёл как в сумерки; солнце так и не показалось.
Как-то быстро промелькнули две ямские станции. Там пили чай с пирогами, о чём-то говорили — между собой и с другими. Анну уже не радовали мелькающие виды. Она слушала только сердце Якова, прижавшись к его груди в распахнутом пальто, и снова засыпала, укутанная шубой Путилина и объятиями своего Штольмана.
Даже тот участок дороги, который по пути сюда казался сложным и бесконечным, теперь прошёл быстро. Экипаж был мягким, Егор правил уверенно и спокойно.
Лошадей Путилина оставили на первой станции — замена нашлась сразу. На второй пришлось доставать бумагу, зато без промедления предоставили курьерских.
Около полудня они въехали в Шлиссельбург.
Их уже ждал взволнованный Илья. Поздоровавшись, он сообщил, что велено сразу мчаться в Петербург — дело срочное.
Яков, взглянув на Анну, настоял на остановке: поесть и размять ноги. Захватив Михаила и Егора, они все вместе пошли есть уху туда же, где были в прошлый раз. Лишь тогда Анна немного проснулась — или, скорее, выбралась из тяжёлых мыслей.
Илья тем временем переложил багаж в громадную карету Варфоломеева. Лошади, ожидавшие уже пару дней, были готовы нестись быстрее ветра.
***
Ямщик Егор, тепло распрощавшись с Анной, обратился к Штольману:
— Ну… теперь точно прощевайте, ваше благородие.
— Жизнь длинная, Егор Андреевич. Может, ещё и встретимся. Благодарю за помощь.
Яков протянул руку. Ямщик вытер мозолистую ладонь о штаны и смущённо, но крепко пожал в ответ.
— Ваше благородие… вы это… берегите Анну Викторовну. Она у вас… такая...
— Я знаю, братец. Сберегу. Не беспокойся.
***
И снова Шлиссельбургский тракт.
Теперь Анна была укрыта не шубой Путилина, а медвежьей шкурой Варфоломеева. В крытой карете они оказались отгорожены и от дороги, и от случайных глаз.
— Анна Викторовна, смотрю, после ухи вы стали бодрее. Или просто выспались? — Штольман склонился к ней ближе.
— Яков Платонович, что-то не так с тем домом. Не выходит из головы. И не только дом… Всё сразу. Сон этот…
— Анна, Вы от себя пока всё узнали. Остальное — наша служба.
Он сел ровно и посмотрел в окно.
— И судя по тому, как гонит Илья… скоро я предстану пред ясными очами полковника.
Анна насторожилась.
— Как вы сказали? Про глаза.
— Ясные очи…
— У дома во сне были светлые глаза. Как у…
— Барынского? — резко повернулся Штольман. — При чём тут дом в Новой Ладоге?
— Не знаю. Наверное, просто сон. Глупый, бестолковый.
— У вас, Анна Викторовна? Просто сон? — он смотрел иронично. — Анна… ты сама в это веришь?
Она горько улыбнулась, подтянула тяжёлую шкуру, укрывая их обоих, и притянула его ближе.
— Не хочу об этом думать. Не сейчас, Яков Платонович.
----
Они сделали одну остановку — на станции у сосен, у хозяйки с именем Лемпи.
— Что значит «любовь», — пояснил Штольман за чаем с калитками.
Анна тут же вспомнила свою подругу — Любу. И Антона Андреевича, который ей нравится. И, похоже, взаимно. Они несколько раз танцевали на свадьбе.
Погода была заметно хуже, и Анна порадовалась, что сделала зарисовки в прошлый раз.
Зато настроение было куда лучше, чем в Новоладожском уезде. Аппетит — здоровый.
Только вот непонятно было, хочется ли ей уже приехать.
Или — так и ехать дальше: в обнимку, целуясь, укрывшись тяжёлой шкурой от всего мира.
Штольман, казалось, читал её мысли — смотрел горячо, внимательно. Анна даже чуть смутилась. Совсем немного.
— Яков Платонович, я хотела спросить. Это вас в корпусе научили так божественно танцевать? — невинно спросила Анна, принимая ещё чашку горячего чая и глядя на пар.
Штольман с удивлением посмотрел на неё, усмехнулся.
— В корпусе, безусловно, были танцы. Но… учили меня в другом месте.
Анна сделала вид, что перебирает варианты, а у Якова смех стоял в глазах. Он поставил локоть на стол и облокотился подбородком, ожидая продолжения.
— У Арсеньевых?
Яков молча кивнул.
— Ну да, там столько барышень… вы там нарасхват были, Алексей говорил.
— Было всё не так. Это Алексей был бы нарасхват, если бы не взгляд Ольги. Все барышни моментально разбегались от него. Поэтому, да, они пытались вовлечь меня в амурные дела. Только пытались. Ни с кем из девочек я не танцевал. Только на свадьбе у Оленевых — с одной из тёток. Она была не такая навязчивая, как остальные. И замужем.
— Тогда с кем же учились? — Анна наморщила лоб. — Остаётся только…
— Это была идея Марка Антоновича. Он из-за травмы не мог танцевать, а Елена Михайловна — обожала. Вот они и решили: и меня научить, и ей в радость.
Анна чуть приподняла брови.
— Елена Михайловна Арсеньева-Бестужева?..
Они не были знакомы, но в этом имени было сразу всё: и строгость, и красота, и та особенная порода женщин, рядом с которыми мужчины вдруг выпрямляют спины и перестают суетиться.
— Она самая, — спокойно подтвердил Штольман. — Танцевала безупречно. И терпеливо.
Анна улыбнулась заинтересованно.
— Терпеливо — это к вам?
— Ко мне, — кивнул он. — Я был угловат, упрям и слишком серьёзен. Всё время считал шаги, вместо того чтобы слушать музыку. Боялся ошибиться.
Он чуть помолчал, грея ладони о чашку.
— Она однажды сказала: «Яков, если вы не перестанете думать — вы никогда не научитесь танцевать». И велела закрыть глаза.
Анна представила это — и вдруг ясно увидела: темноволосый юноша, напряжённый, с упрямо сжатыми губами; и рядом — женщина, уверенная, спокойная, ведущая.
— И вы закрыли? — тихо спросила она.
— Закрыл, — улыбнулся он. — так они научили меня доверять самому себе.
Взгляд его потеплел, словно он что-то вспоминал. Он взял её руку и тихо сказал:
— Как Марк Антонович смотрел на свою жену… Я не поверил, когда увидел такой же взгляд — у одной барышни… на меня. Долго не верил. Не смел.
Ресницы Анны дрогнули, глаза опустились к стакану с чаем.
— Да… у Ольги…
Штольман недоумённо посмотрел на жену. Бровь взлетела, губы иронично скривились, глаза загорелись. Не меняя тон, продолжил.
— Я сначала подумал, что от коньяка померещилось. Поздно вечером, в кабинете затонского управления.
Она медленно подняла глаза на мужа.
— Вот этот, как сейчас, моя Анна.
Хозяйка Лемпи вынесла ещё калиток, улыбнулась им — понимающе, без лишних слов. Анна поблагодарила.
Штольман вдруг задумался так неожиданно, что она опешила. Его взгляд стал рабочим, жёстким. Но, посмотрев на жену, он сразу снова потеплел. Взял её за руку.
— Анна, я говорил тебе, что ты необыкновенная?
— Да, но, видимо, не так часто, раз я до сих пор не осознала глубины этого. Что я снова такого хорошего натворила и не успела понять? Пока это вы, мой Яков Платонович, необыкновенно чутко находите в моих словах то, что я ещё не успела подумать.
Яков бросил на неё горящий взгляд и снова поцеловал руку.
— Об этом мы поговорим позже.
Всё испортил Илья, подошедший от немного отдохнувших лошадей.
— Мне велено вести вас прямо в департамент.
— Нет, — жёстко ответил Яков. — Сначала завезём Анну Викторовну домой, на Васильевский остров. Это рядом. Я прибуду вовремя, не беспокойтесь.
Илья открыл было рот, но Штольман посмотрел на него так, что тот передумал.
— Как прикажете.
***
Вёрст двадцать уставшие лошади уже не неслись — шли размеренной рысью, приближаясь к столице Империи.
В Петербург въехали уже в сумерках, хотя казалось, что солнца в городе не было вовсе. Снова висел туман, едва пробиваемый фонарями. Анна, дремавшая в объятиях Якова, открыла глаза, но, увидев, что он погружён в свои мысли, только поудобнее устроилась. Положила голову ему на плечо, и стала смотреть в окно.
Яков поцеловал её в макушку — и снова задумался.
Они ехали уже по Невскому проспекту, проехали мимо величественного Зимнего дворца, въехали на Дворцовый мост — и встали. Послышалась ругань Ильи. Карета дёрнулась, объезжая препятствие, и снова тихо покатилась.
Яков посмотрел в окно и просто сказал:
— Конка. Как сказал ваш любимый Чехов: «Скорость её была равна отрицательной величине, изредка нулю и по большим праздникам — двум вершкам в час».
Анна хихикнула, представив Антона Павловича на верхотуре конки.
— А где он сейчас, интересно?..
— Приобрёл поместье в Московском уезде. Борется с холерой и голодом — и лично, и пером. В «Ведомостях» писали… Но секундант из него, честно говоря, никудышный. Пусть лучше лечит и пишет.
Анна возмущённо посмотрела на смеющегося мужа.
Карета резко остановилась. Снова был услышан прыжок Ильи. Стук в дверь — Яков сразу открыл её и подал Анне руку.
Пока мужчины слаженно и быстро открепляли чемодан, у её ног уже стоял саквояж с пристёгнутым пледом.
Осмотрелась. Перед ними — втиснутый среди таких же узких зданий трёхэтажный дом на одну парадную. У двери стоял дворник с метлой. Увидев Штольмана, он поспешно скинул старую шапку-треух и слегка поклонился.
— Здравствуйте, Яков Платонович. С приездом!
— Здравствуй, Айдар. Очень спешу. Всё потом.
Яков подхватил Анну под локоть, Илья взял багаж — и они быстро поднялись на третий этаж по чистой лестнице. Пахло едой, сыростью и печным дымом. Ещё в дороге Яков достал из саквояжа ключи и пистолет и переложил их в карман.
— Семён Иванович! — крикнул он, заводя Анну в квартиру и принимая у Ильи вещи.
В прихожую уже спешил пожилой мужчина в старом, некогда зелёном мундире.
— Яков Платонович… барин…
— Здравствуй, Семён. Встречай хозяйку. Мне срочно в департамент. Анна Викторовна, располагайтесь. Не так я хотел вас ввести в этот дом…
Яков поцеловал её и выскочил на лестницу, догоняя Илью.
— Здравствуйте, барыня, — тихо сказал старый денщик, вытирая слёзы. — Дождался я вас.
***
Отредактировано Taiga (24.12.2025 17:55)
