Исповедь

Оленев со Штольманом зашли в камеру к бывшему кадету Барынскому — ныне подозреваемому и свидетелю по множеству дел, на первый взгляд никак не связанных между собой.
Писаря брать не стали — таково было условие «исповеди». Ничего не записывать.
Штольман откинул полку напротив и сел. Оленев, скрестив руки на груди, хмуро возвышался у двери.
— Мы слушаем тебя, Кирилл, — мирно начал Яков, вытянув ноги.
— Вы хотите знать, кто мой покровитель? — сразу спросил тот.
— И это тоже. Расскажи, зачем ты столько раз пытался нас убить… и всё остальное, — ответил Оленев.
Барынский зло усмехнулся и процедил сквозь зубы:
— Под «всё остальное» ты подразумеваешь письма? У вас обоих было по одному. И про них вы друг другу не рассказали.
Друзья быстро переглянулись и одновременно отвели взгляды. Арестованный довольно улыбнулся и тоже вытянул ноги, почти коснувшись сапог Штольмана.
— Тебе, Яков, такая обстановка знакома? Не скучаешь? Скоро ужин принесут. Главное — чтобы вёдра не перепутали. Хотя по цвету и запаху — одно и то же. На вкус не знаю. Не ем.
— Ты позвал нас обсуждать тюремную еду? — буркнул Алексей.
— Я всегда вас ненавидел, — просто начал Барынский. — За то, что вы не такие, как я. За то, что друзья. Этакие рыцари нашего века. А я — ничтожество.
— Что с тобой произошло в шестнадцать, Кирилл? — резко спросил Штольман, глядя ему прямо в глаза. — Что тебя так сломало, кадет Барынский?
Тот вскочил. Светлые глаза стали почти прозрачными, кулаки сжались.
Алексей подобрался и сделал пару шагов вперёд. Штольман не шелохнулся.
Барынский резко сел обратно, обеими руками схватившись за голову.
— Я буду называть его «Г.». Господин Г. — мой покровитель… с шестнадцати лет. Оказался в его власти случайно, — он поднял голову и зло посмотрел на Якова. — Это вместо вас я сел в ту чёртову карету и поехал в мужской клуб. Который оказался небольшой гостиницей с опиумным салоном… и нумерами для развлечений богатых мужчин.
Он усмехнулся.
— Кого и чего я там не насмотрелся за столько лет… До того дня, как меня пнули из корпуса. После этого я жил у него в доме. Назывался помощником, секретарём. Домашняя собачка — для утех и особых поручений. Тогда он ещё не был всемогущ. Только учился быть им. Медленно и старательно — шагая по головам, не брезгуя кровью и ломая чужие жизни так же привычно, как подписывают рапорты в министерстве.
Кирилл посмотрел в глаза Якову.
— Использовал подставные дуэли.
Он криво усмехнулся.
— Очень удобно, знаете ли. Честь соблюдена. А человек — мёртв. Ещё шаг к власти. Иногда… в порыве откровения рассказывал о своих прошлых делах. Контрабанда оружия во время войны — и своим, и врагам. Мы потом эту схему повторили на Кавказе.
Алексей сделал шаг. Его взгляд потемнел.
— Да, Оленев, ты всё правильно понял. Именно ты тогда всё нам испортил. Всё было налажено: деньги текли рекой — и «Г.», и мне перепадало. Меня потом… как мальчишку, чуть не пороли за провал.
Он перевёл дыхание.
— С Ниной Г. знаком давно. У них была своя связь. Он приказывал, а она дарила подарки, опаивала, спала, выведывала, отвлекала.
Барынский усмехнулся:
— А потом в столице появился очень упрямый, талантливый следователь. Лез куда не надо, не давал закрывать дела. И мастерски умел распутывать старые — давно забытые — истории.
Кирилл посмотрел Якову прямо в глаза и повторил:
— Он мог начать разбираться в очень старых делах. Почти ровесниках ему.
Яков нахмурился, отмечая про себя эту подсказку. Арестованный заметил его реакцию, довольно улыбнулся и продолжил:
— Это стало опасно, но… безумно интересно. Это я продумал задание для Оленева. Знал, что не сможет взяться. Я, правда, рассчитывал, что ты застрелишься, Алексей. В любом случае Нежинская должна была управлять Яковом. Но она не справилась. Ваши отношения пошли не туда.
Он зло улыбнулся.
— Поляк с деньгами оказался как нельзя кстати. Он связал всех ещё крепче и бесповоротнее. Я свёл Г. с Разумовским. Подробностей дела не знаю. На князя вышли иностранные службы. О чём они договорились — мне не докладывали. Деньги были громадные. Такие суммы не обсуждают — им подчиняются.
Кирилл коротко хмыкнул.
— На название провинциального города с полигоном я бы не обратил внимания… если бы случайно не прозвучала фамилия Штольман.
Яков едва заметно напрягся. Барынский это уловил и усмехнулся — уже почти привычно, непроизвольно.
— Именно туда и отправили всех троих, связанных с дуэлью. Следить друг за другом. И за ситуацией. Нина снова увлеклась тобой — почти провалив задание. Я это видел. И злился. Князь со своей… помощницей не справились. Его велели убрать. Всё свалить на тебя. Тут очень кстати оказался наш старый знакомый — Уваков.
— Вы ведь дружили в корпусе, — негромко уточнил Оленев.
Барынский поморщился, будто от кислого.
— Когда у меня появились деньги… — он пожал плечами. — А Г. мне их не жалел… Мы с Уваковым шлялись по борделям и ресторанам. Так я отдыхал. Забывался.
Он усмехнулся, но взгляд остался пустым.
— Г. был даже не против. Его это очень забавляло... Уваков, естественно, ничего не знал. Ни про него, ни про меня. Вот и вся «дружба».
Барынский вдруг резко вскинул голову:
— Вы думаете, я не понимал, кем стал? — голос дрогнул, но он тут же стиснул зубы. — Понимал. Каждый день. Просто… выхода не было. Я был его вещью. Удобной. Испорченной. Но очень полезной.
— Кто «спрятал» меня на два года? — спросил Штольман.
— Не знаю, — искренне ответил Барынский после короткой паузы. — Нежинская пыталась выяснить, где ты находишься. Но ей почти сразу дали понять, чтобы не совала нос куда не следует. Меня направили к ней для наблюдения. Она знала — кем я послан и с какой целью. Бумаг мы так и не нашли. Это Г. очистил её от подозрений в шпионаже — в деле с князем. Не знаю, чем именно она его держала, но он вымарал из материалов и упоминание Штольмана.
Барынский нервно рассмеялся.
— Однажды Нина была… чрезмерно истерична. Я уговорил её попробовать опиум.
Поднял глаза и посмотрел прямо на Якова.
— В бреду она приняла меня… за тебя.
Он замолчал.
Слишком резко.
Слишком надолго.
Оленев вопросительно глянул на Якова, едва заметным жестом спрашивая: может, мне выйти?
Тот покачал головой.
— Несмотря на постоянные сравнения и унижения… — продолжил арестованный тише, — я уже не мог от неё отказаться. ОН это понял. Так они издевались по очереди. А мне было всё равно.
Он поднял глаза.
— Потому что у меня появилась цель. План. Я предложил Нине сбежать со мной за границу. От всех покровителей.
Барынский усмехнулся криво:
— Она согласилась.
Он тяжело вздохнул.
— Но нужны были деньги. Большие. И мы с ней продумали финансовые дела. У меня были кое-какие средства с Кавказа — от оружия. Усадьба Нины, подаренная князем в приступе чувств, очень пригодилась. Мы её закладывали, продавали, выкупали. Несколько раз. Старые схемы. Надёжные.
Взгляд Барынского стал холодным.
— Пока в них не влез молодой сыщик из Затонска. Управляющий испугался. Вытащил всё из сейфа и сбежал. Но это было позже.
Он замолчал, затем медленно добавил:
— А потом Нина узнала, что Штольман жив. И скоро выйдет.
Кирилл усмехнулся — на этот раз без злобы, с усталой обречённостью.
— Она изменилась. Я понял это сразу. И тогда… я поменял стратегию. Уроки в корпусе не пропали зря.
Он снова посмотрел Якову прямо в глаза.
— Я начал доводить её до страстной ревности. Осторожно. Постепенно. Она и так была обижена на тебя — из-за затонской девчонки. Я подогревал это. Свёл с Колдуном. Они до этого не были знакомы. Только я передавал ей предметы и задания.
Барынский на мгновение оживился:
— Идея с часами и письмами мне нравилась. Очень. Мы видели, что предметы из мастерской Колдуна делают с людьми.
Глаза от воспоминаний стали совсем прозрачными, рот скривился в жестокой улыбке.
— Но Нине этого оказалось мало…
Он снова потух.
— Я пропустил момент, когда она… меня предала.
Кирилл усмехнулся болезненно:
— Она и не собиралась бежать со мной. Все наши деньги она тихо положила в банк. И стала ждать своего Якоба.
Он развёл руками.
— А я остался нищим идиотом. И всё рассказал Г., — продолжил Барынский, не поднимая головы. — Всё. Про мечту о побеге… от него, про деньги. Про Нину. Про вас всех, кто предал меня.
Он усмехнулся и медленно покачал головой.
— Как нашкодивший мальчишка был наказан. Осмеян. Он умеет это делать, по-особому. Так, что больше не можешь сопротивляться его воле.
Оленев резко отвёл взгляд и сжал кулаки. Кожа на костяшках побелела.
— Но он сам поговорил с Ниной, — Кирилл поднял глаза на Якова. — Напомнил про старое дело о шпионаже и князе. Подробно расписал, как его можно «восстановить». И что с ней будет. Он это любит — подробно, с деталями.
Штольман молчал, гоняя желваки. Барынский без эмоций добавил:
— Она испугалась. Согласилась на яд.
Яков чуть дёрнул головой. Движение было почти незаметным, но Кирилл его уловил — и на мгновение замолчал, будто наслаждаясь этой трещиной.
— Завещание она должна была составить на нас двоих, — продолжил он. — Тебе, Яков, — проблемная усадьба. И квартира в память о прошлом. Мне — деньги. Много денег.
Он усмехнулся:
— Но она снова обманула. Теперь уже вместе с поверенным.
— На завещании стоит и твоя подпись, — глухо сказал Штольман.
Кирилл кивнул.
— Стоит. Я подписывал почти пустую бумагу. Как дурак.
Он коротко рассмеялся, но тут же закашлялся.
— В тот момент к поверенному влетел секретарь с запиской. Что Г. требует меня немедленно. Пришлось уйти. Я вообще тогда… плохо думал. Тогда же Колдун свёл её с каким-то сильным медиумом. Зачем — я так и не понял.
Все молчали. У Якова моментально встал перед глазами призрак в гостиной у Мироновых. И всё то, что она говорила Анне.
Барынский тем временем продолжил.
— Я принёс Нине яд. Мы довольно неплохо попрощались.…
В камере послышался скрип сапога Алексея по камню. Где-то в коридоре грохнула дверь.
— В тот вечер она попросила меня об одном, — Кирилл поднял взгляд. — Если вы с девчонкой всё-таки будете вместе… убить вас обоих.
Штольман сжатым кулаком тёр лоб.
— Это была её последняя просьба, — Кирилл пожал плечами. — Я пообещал. Я любил её. По-своему.
Он замолчал.
— Нина не знала, — продолжил он наконец, — что за несколько дней до этого я нанял человека. Чтобы тебя убили в поезде по дороге в Затонск. Сорвалось. Я видел показания. Сел в поезд, но в купе тебя уже не было. Никто не видел, как ты выходил где-то.
Кирилл заговорил быстро, будто хотел поскорее вытолкнуть слова наружу.
— Потом узнал о завещании. Г. это очень повеселило. Он сказал, что мне будет уроком. Мы вместе составили список вопросов для допроса в присутствии семьи Мироновой. Всё это должен был вести Уваков. Я рассказал ему часть того, что слушал от пьяной Нины.
Оленев с силой ударил кулаком в стену. Пыль осыпалась с кладки.
Штольман медленно поднялся.
— Очень больно было, — продолжал Кирилл, словно не замечая этого. — Слушать её воспоминания о тебе. О Затонске. О ночах и прогулках. Но это можно было так красиво подать...
Он зло улыбнулся.
— Я знал тебя, Штольман. Твоё рыцарство. Твою бесконечное чувство вины за всё. Я был почти уверен: свадьбы не будет.
Яков стоял прямо, руки опущены. Лицо — каменное.
— В Твери я нанял молодцов, — продолжал Кирилл. — И поехал с ними в Затонск. Согласитесь, талантливый план разработал: редактор, священник, ножички с письмами, намёки тёте… А ещё ты, Оленев, рядом. Я и мечтать о таком не мог. Сразу всех.
Он вдруг захохотал — коротко, хрипло, истерично.
— Но всё шло не так. Пропали документы из сейфа. В Земской управе всплыли бумаги. Начали обкладывать, как волка. Меня случайно узнала она, догадалась чей я человек. Чья собачка. Пришлось принимать меры. Г. гневно требовал меня к себе телеграммами. Я злился. Терял контроль.
Барынский посмотрел на них обоих.
— Но просьбу Нины я выполнил.
Он сделал паузу.
— Там. У церкви.
Оленев сказал, как плюнул:
— Ты стрелял.
— Да, — был спокойный ответ. — Но и там что-то вмешалось.
— На что ты рассчитывал? — Оленев навис над Барынским. — Скрыться? Что Колдун напустит морок на всех? Или что тебя снова защитит покровитель?
Единственное, что удерживало Алексея от того, чтобы придушить его на месте, — жажда справедливости. И брезгливость. Та же самая, что он испытывал к Нежинской.
— Я был уверен, что меня даже не дадут арестовать.
Алексей отошёл ближе к Якову.
— Кирилл, — медленно сказал Штольман. — Кто ОН?
Барынский горько засмеялся, опустил голову и покачал ею. Хотел произнести имя, но не смог.
— Хорошо, ты ещё подумай, я позже зайду.
— Ты ещё не понял? — тихо ответил арестованный. — Позже уже не будет.
Он поднял взгляд —без злобы. Почти с жалостью.
— Никакого «позже» не будет, Штольман.
Дверь резко распахнулась — в проёме появился жандарм.
Оленев только открыл рот, чтобы рявкнуть, — но тот уже поднял пистолет и выстрелил.

***

Порохом пахнуло резко, едко — запах мгновенно перебил сырость камеры. Удар звука на мгновение оглушил всех. Поэтому тело Барынского рухнуло почти бесшумно — тяжело, неловко, — и тёмная лужа крови поползла по каменному полу, быстро подбираясь к сапогам Штольмана.
Светлые глаза остались открыты.
Уже без злости.
Без боли.
— Нет… — вырвалось у Алексея. Не приказ. Поздний, бессильный протест.
Жандарм стоял неподвижно, вытянув руку с пистолетом. Тонкая струйка дыма лениво тянулась к потолку.
— Приказ, господа, — сухо сказал он, не глядя ни на одного из них. — Попытка нападения на должностное лицо.
— Какое… нападение… — начал Оленев, но Штольман резко, коротко остановил его жестом.
В камеру ворвались сапоги, ремни, шашки и голоса.
— Вон, — сказал Штольман сквозь зубы, он смотрел только на пол.
Жандарм, всё так же не поднимая глаз, убрал пистолет в кобуру и отступил в сторону.
— Осмотрите тело, если угодно, — добавил он с плохо скрытой поспешностью. — Мне приказано доложить немедленно.
Он вышел, за ним остальные. Дверь закрылась с тяжёлым металлическим стуком.
На несколько секунд в камере стало невыносимо тихо.
Где-то в коридоре капала вода — ровно, как отсчёт.
Штольман медленно подошёл к Барынскому и опустился на корточки. Несколько мгновений смотрел на его лицо — чужое и одновременно знакомое. Сейчас тот удивительно напоминал десятилетнего, ещё не злого мальчишку, что однажды на спор полез ночью на колокольню. Спор, из-за которого Оленеву пришлось учить никому тогда не нужный язык. Кирилл тогда умел смеяться. Умел мечтать.
Яков аккуратно закрыл ему глаза.
Выпрямился. Лицо стало жёстким, собранным, словно что-то окончательно встало на своё место.
— Алексей, — тихо, отчётливо. — Теперь у нас нет свидетеля. Нет обвиняемого.
Он сделал паузу.
— Зато есть убийство в камере. И тот, кто слишком спешил его заткнуть. И ты, как и я, догадываешься уже давно, кто ОН. И у нас всё ещё ничего на него нет.
***
Коридор тянулся длинно и пусто.
Штольман остановился.
Положил ладонь на холодную стену.
Запах пороха всё ещё стоял в носу — смешанный с сыростью, железом и чем-то сладковатым.
«Домашняя собачка для утех и особых поручений…»
Камень под ладонью был шершавый, с выбоинами. Как стены в тех местах, где он сам сидел — когда-то.
«Это вместо вас я сел в ту карету… к НЕМУ»
Перед глазами на миг представилась карета. Чёрный лак. Блеск фонаря. Дверца, распахнутая слишком вежливо.
«Он мог начать разбираться в очень старых делах. Почти ровесниках ему… »
Отключить чувства… Все… Оставить только хладнокровного следователя.
«Она узнала меня…Поняла чей я человек. Чья собачка»
Он выдохнул. Медленно.
Внутри что-то щёлкнуло. Как затвор, вставший на боевой взвод.

— Яков? — тихо окликнул Оленев из-за спины.
Штольман обернулся.
— Пойдём, — сказал он. — Здесь всё уже сказано.
Они пошли дальше по коридору.
Далеко за их спинами осталась камера — холодная, с закрытыми глазами и словами.
Но они уже были услышаны.

***

— На сегодня — свободны. Завтра в десять жду у себя. Всё доложите. Надо ещё полсотни рапортов написать…

Усталый полковник смотрел на них двоих — серых лицами, с потемневшими глазами. Они передали рассказ убитого арестованного коротко, сухо — и было видно, что далеко не весь. Оба едва держались на ногах. У Якова сапоги были заметно забрызганы кровью.
Что могли такого услышать эти двое взрослых мужчин, за свою жизнь видевшие столько низости, грязи, крови и смертей, — от бывшего кадета с неизвестным покровителем?
Слова начальника будто проходили мимо.
— Идите к семьям, господа. Яков Платонович, передайте Анне Викторовне благодарность за блестяще проделанную работу в Новой Ладоге. Вы оба быстро и грамотно справились.
Только тогда Штольман словно очнулся. Он подхватил Алексея под локоть, и они вышли из кабинета.
— Пойдём сначала ко мне… — почти прошептал Оленев. — Хочу умыться.
Они поднялись на другой этаж. Алексей сразу ушёл в смежное помещение, где стоял умывальник и было всё необходимое — вплоть до смены одежды. Штольман остался в дверях. Оленев долго не выходил. Яков постучал.
— Заходи.
Он подошёл и сел рядом с другом прямо на пол, прислонившись плечом к плечу и откинув голову к прохладной стене.
Оленев заметил пятна на сапогах Якова.
— Снимай. Пусть почистят. Нечего домой в таком виде являться. Это я тебе как опытный семьянин говорю. Вся грязь остаётся на службе, запомни, Яша. А теперь — умываться.
Штольман, намыливая руки, глухо добавил:
— Я бы в баню сходил, честное слово. А потом в Неву нырнул бы. Смыть всё это.
Они скинули сюртуки, закатали рукава и от души поливали друг друга водой из кувшинов. Оленев не выдержал — снял сорочку и швырнул в угол.
— Там чистые есть. Хочешь — переоденься тоже. Лучше в моей, чем в провонявшей… всем этим.

***

Дверь в квартиру была приоткрыта — это сначала напрягло все нервы, но, заглянув внутрь, Яков выдохнул и вошёл в прихожую.
Без сил опустился на стул, рядом положил котелок и прикрыл глаза. Из столовой в его маленькой квартире доносились голоса. Пётр Миронов что-то рассказывал, Виктор Иванович добавлял, а Анна отвечала смехом. Его семья.
Яков счастливо улыбнулся.
Сил хватило только на это движение.
Сквозь дремоту он услышал шелест платья и почувствовал на своей руке её пальцы.
— Яков…
Он открыл глаза и улыбнулся. Анна стояла на коленях сбоку от стула, прижимая его руку к щеке.
— Яков Платонович… от вас мылом пахнет на всю квартиру.
Она поднялась и прижалась к его плечу, обняв голову.
— И от волос даже.
Яков улыбнулся шире и посадил её к себе на колени.
— Да, пришлось намылиться от души. Было желание натереться щёлоком, но, боюсь, вам бы запах не так понравился, — сказал он ей в висок. — Только… ни о чём не спрашивай.
— Я и не собиралась, — тихо ответила Анна. — Я всё вижу. Яков… там у вас гости.
— У нас, Анна. У нас.
— Нет, в данном случае — к вам… дама.
Он приподнял бровь.
— Дама? Вы сказали ей, что вот уже много лет только вы в моём сердце, и я никого не принимаю?
Анна усмехнулась.
— Нет. Но этой даме точно найдётся место в вашем большом сердце, господин Штольман.
— Вы, как всегда, меня заинтриговали, моя Анна Викторовна.
Она помогла ему встать и, взяв за руку, повела в столовую.
— Яша!
Знакомый голос — и в следующее мгновение он оказался заключён в женские объятия и был поцелован.

***

Только Якова усадили за стол и положили перед ним ужин, как в прихожей раздались шаги, и в комнату вошёл Оленев — с бутылкой коньяка в руках.
— У вас дверь настежь. Добрый вечер.
Он поставил её на стол и пошёл по кругу здороваться. Все с немалым недоумением смотрели на его серое лицо — почти такое же, как у Штольмана. Запах мыла в столовой усилился, и его не могли перебить даже сигары.

— Анна Викторовна, вам ладожский воздух явно пошёл на пользу — вы вся светитесь.
Мария Тимофеевна, а вам — невский удивительно подходит к цвету глаз.
Елена Владимировна, я, как всегда, у Ваших ног.
Пётр Иванович…  Здравия желаю, Виктор Иванович… Семён Иванович.
Семён молча принёс ещё один стул. Оленев буквально рухнул на него, потерев глаза.
— Алексей Павлович, мы все рады вас видеть, — начала Анна на правах хозяйки, переводя взгляд с него на мужа.
— Поверю. А я к вам… сбежал, дамы и господа. Честно. Сбежал из дома. Нет, это не дом — это галдящий цветник. Я, оказывается, совсем отвык от такого количества женщин под одной крышей.
Все переглянулись.
— Сегодня приехали все сёстры. И кто-то ещё, я даже не успел увидеть. С детьми. Надо ли уточнять, что у большинства — девочки? Теперь я понимаю Марка Антоновича, который запирался в кабинете от этого… птичника. Простите.
Улыбки поползли по лицам.
— И, кстати, я не один, — добавил он, обернувшись.
В столовую вошёл темноволосый юноша. При его появлении все заулыбались ещё теплее.
Кадет был вылитый отец — одно лицо. Он щёлкнул каблуками:
— Яков Оленев.
Перед ними стоял загорелый, очень высокий, широкоплечий молодой человек — с фамильной улыбкой, но с Ольгиными глазами.
Таким Алексей был в пятнадцать лет — когда влюбился раз и навсегда в мать этого красавца.
— Пришлось спасать парня от тёток, — усмехнулся Оленев. — Они по очереди пытались допрыгнуть, чтобы потрепать его по щеке, вспоминая, каким он был маленьким.
Яков-младший чуть смутился и, как отец, пошёл по кругу знакомиться. Из всех присутствующих он знал только крёстного и Елену Владимировну Заветину.
При виде Штольмана кадет на мгновение снова превратился в мальчишку.
— Дядя Яша…
— Анна Викторовна, позвольте представить вам моего крестника, — сказал Штольман.
Юноша, совсем не по-отцовски смущаясь, поцеловал Анне руку.
Когда знакомство завершилось, Алексей оглядел мужчин, потом дам — и встал.
— Яков, где в твоём замке мы можем немного… употребить коньяка-с?
— Кабинета тут нет, — откликнулся Пётр, — но в соседней квартире временно обитает один холостяк. Можем перебраться туда.
— Виктор Иванович… Яша-старший, тебе это необходимо. Анна, прошу прощения, но это вынужденная мера. Дамы, с вами остаётся Яша-младший — он прекрасно справится с задачей развлекать дам. Он же мой сын, — добавил Алексей с широкой улыбкой.
Штольман поцеловал Анне руку и уже поднялся, но, обернувшись к крёстной, спросил:
— Елена Владимировна, вы остановились там же, как всегда?
— Да, Яшенька, в гостинице неподалёку.
Пётр вскочил почти мгновенно:
— Я могу сейчас же освободить квартиру и перебраться в гостиницу.
Елена Владимировна улыбнулась и слегка покачала головой:
— Благодарю вас, молодой человек, но на третий этаж я теперь уже не так легко поднимаюсь. Вы чрезвычайно любезны.
Алексей удивлённо обернулся:
— Елена Владимировна, Ваша комната в нашем доме — только для Вас.
— Как, у Оленевых есть и «ваша» комната? — шутливо удивился Штольман, не отпуская руку Анны.
— Есть, Яша, — улыбнулась крёстная. — Я у Алёши с Олей несколько раз останавливалась. Четыре, если не ошибаюсь.
Оленев пожал плечами — мол, не считал. Столько, сколько нужно.
— Крёстная… не понял… — пробормотал Яков.
— Я приезжала дважды, давно, — мягко сказала она. — Тебя не было в городе. Я заезжала спросить Алексея, где ты.
— Ты был в Варшаве и Казани, — тихо пояснил Оленев. — Господа, пойдёмте пить коньяк.
— Подожди, — остановил его Яков. — Я не дослушал.
— Один раз я приехала после телеграммы… — она быстро взглянула на Алексея и отвела глаза. — Ты был ранен.
— Это было Рождество, — хрипло сказал Яков. — Вы бросили семью…
— Мы с Алёшей, Олей и Иваном Дмитриевичем по очереди дежурили в больнице. Ты был без сознания, — она чуть покраснела. — Господин Путилин — очень интересный мужчина.
— Вам от Ивана Дмитриевича тоже сердечный привет. А в последний раз когда были в Петербурге? — тихо спросил Яков. — В конце весны?
— В начале лета. Тогда Алёша приехал за мной и объяснил, что письма четыре года не доходили — ни тебе, ни от тебя. Но меня не пустили к тебе в темницу.
В комнате стало совсем тихо.
— Елена Владимировна… моё письмо с приглашением на венчание вы, выходит, даже не получили?
— Нет. Но вчера утром ко мне пришла одна дама. И очень торжественно сообщила, что мой Яша обвенчался с её… Нюшей.
Мария Тимофеевна густо покраснела. По комнате прокатился сдерживаемый смешок.
Извинившись перед дамами, Оленев расхохотался первым, за ним — Пётр. Виктор Иванович просто прикрыл рукой глаза.
Крёстная оглядела всю компанию — нет, уже семью её любимого Яшеньки — и счастливо улыбнулась.
— Дама представилась Арсеньевой. Это меня совсем сбило с толку. Вот я и поехала проверить.
Штольман поднялся:
— Господа, теперь я совершенно точно готов пить коньяк.
— Елена Владимировна, наш экипаж внизу, — сказал Оленев. — Если понадобится уехать раньше, чем закончится наше…мужское собрание, то Яков-младший Вас проводит.
Юноша вскочил и снова щёлкнул каблуками.
— Алёша, не беспокойтесь. Я вас подожду. Здесь очень приятная компания. И с Анной мы ещё не пообщались.
Анна смотрела на крёстную Якова с восхищением. Почти семьдесят — и она сразу приехала к крестнику.
Летом офицер привёз ей самой короткую записку от полковника: Штольман жив, но пока строжайший запрет на приезд в Петербург — ради безопасности Якова и её самой. И никому не сообщать.
Но тётя Липа!
На маме от стыда лица не было.
Яков и Анна одновременно подошли к ней с двух сторон.
Он поцеловал руку тёщи и тихо сказал:
— Мария Тимофеевна, всё в порядке. Не беспокойтесь.
Анна просто обняла маму.
Мужчины, прихватив бутылку, переговариваясь и посмеиваясь, ушли в соседнюю квартиру.
— Яков, свет Платона, в твоём замке можно курить?

***

— Настя… ты меня слышишь?

Анастасия Николаевна сидела за столом, улыбаясь самой себе, держа в ладонях чашку с чаем.
Её снова окликнули — теперь уже с лёгким, испытующим интересом. Головина подняла глаза и встретилась с проницательным, но удивительно тёплым взглядом родственницы. Та чуть приподняла идеальную бровь; в глазах вспыхнул тот самый семейный огонёк, заметный лишь самым близким. Очень близким.
— Анастасия Николаевна… ты, часом, не влюбилась? — проговорила она негромко. — Когда успела? Вчера ведь ещё вдовой сидела в глуши, в поместье…
Настя зарделась — по-девичьи, неловко. Улыбнулась, как гимназистка, прикрыла ладонью рот и покачала головой.
— Скажешь тоже… влюбилась. В моём-то возрасте…
Но глаза её светились. Она чуть наклонилась и жестом попросила собеседницу сделать то же.
— У меня сегодня было ночное… свидание. В поезде. Только ты не подумай ничего такого.
К первой брови тут же присоединилась вторая. Взгляд оживился, в нём запрыгали чертята — вопросы рвались наружу, но воспитание и такт пока удерживали их.
— Настя… ты же знаешь, я никогда не лезу. Но тут даже я не могу не спросить. Кто?
— Мне не спалось. Я вышла в коридор, чтобы не разбудить Павла… и там был он. У окна. Меня даже не заметил. Лохматый такой. И — настоящий.
Она на мгновение замолчала.
— Мы пили чай. Прямо в коридоре, представляешь? Я с юности так спокойно не разговаривала с мужчинами. Утром я проспала, мы быстро собирались и выходили — нас уже ждал ваш слуга. Я подумала, что ОН уже ушёл… но у вокзала почему-то обернулась. Показалось…
— Настя… — осторожно сказала хозяйка дома. — Хочешь, я узнаю, кто ехал с тобой в вагоне? Там ведь купе всего несколько.
— Нет. — Головина покачала головой твёрже, чем ожидала от себя. — Не надо. Я знаю, кто он. Пётр… Символично, правда? Пусть так и останется — тёплым огоньком. В памяти.
Родственница уже открыла было рот, чтобы возразить, но в столовую вбежали дети. Разговор пришлось прервать — и отложить. Пока.

***