Встречи на Одере            Наказ полковника Звягина

     Разговор с Москвой завершился, в трубке опять послышался треск, Штольман осторожно положил ее на рычаг и задумался. С порученным ему делом он справился и, что греха таить, справился хорошо, значит не растерял навыки и не подвело его чутье на врага. Он также остро, как и раньше, чувствовал фальш и ложь в словах и поведении противника, какими бы умелыми действиями они не прикрывались. Вернусь, обязательно вернусь в свою профессию... Вот помогу немного 1-ому Украинскому фронту и опять буду заниматься своим избранным делом. Война еще не скоро завершится на тайном фронте, если вообще когда-нибудь... В общем, как поется в хорошей песне: И вечный бой, покой нам только снится.

     Ладно, решение принято, сделаю все, что смогу, чтобы развернуть этот город к новой жизни, хотя таких задач ему пока еще решать не приходилось, но, как там говорится в нашем девизе, Выше нас - только звезды! Теперь надо принять еще одно решение. Виктор Яковлевич вдруг сообразил, что он по-прежнему сидит на кровати и поглаживает правой ладонью стеганное одеяло. Неконтролируемые жесты выдают скрытые желания, пронеслось у него в голове. Штольман вскочил как ужаленный, бросился к окну и распахнул его. Легкий ветерок залетел в окно и закружился со шторой.

     Штольман не курил, но сегодня ему во второй раз захотелось закурить, он уже вытащил пачку папирос, но во время остановился. Вспомнил, как однажды Анна Михайловна, заходя к ним в палату, где его сосед тайком покуривал, сказала, что не любит табачный дым. Что она любит, чего не любит, ты еще мало об этом знаешь, а о тебе она вообще ничего не знает, нахмурился  Виктор Яковлевич и скомкал вынутую из пачки папиросу.   

     После ее перевязок в этой небольшой комнате с высокими потолками и почти домашним уютом надолго оставался приятный запах - необычный горьковато-медовый запах, с легкими дуновениями свежей зеленой травы, липких молодых листьев, первых весенних цветов таких, как одуванчики. Какие они в этом году особенно солнечные и красивые, одуванчики мая сорок пятого года! Виктор Яковлевич выглянул в открытое окно и вздохнул полной грудью. Вся лужайка в саду под окнами была усыпана яркими солнечными каплями - одуванчиками.

     И она, Анна Михайловна Звягина, тоже была особенная, словно пришедшая к нему из далекого детства и юности...  Штольман отчетливо вспомнил эти цветы его детства, когда он рвал первые одуванчики и бежал к маме, чтобы высыпать их ей на юбку. Мама радовалась, смеялась, но просила много цветов не рвать - пусть они радуют своими золотистыми головками небо, землю и все вокруг. Руки его тогда так чудесно пахли чем-то горько-сладким, а пальцы прилипали друг к другу из-за белого сока их стебельков. Выходит, что его милый доктор пахнет одуванчиками, да она и сама походила на одуванчик - невысокая, тоненькая, с шапкой коротко подстриженных пушистых золотистых волос и милой родинкой на левой щеке. Неброская, но такая светлая и теплая.

    Штольман долго вдыхал этот удивительный запах милой его сердцу женщины, когда она уходила, и каждый раз он мучительно переживал свое одиночество и застарелую тоску по человеческому теплу и женской ласке. Постепенно жгучая боль в области раны после перевязки утихала, тогда он вставал, подходил к окну, а там крупными мазками на нежно зеленой траве самой весной были намалеваны  ярко желтые островки цветков. Он обычно стоял у окна минут пять, ни о чем не думая, а просто впуская в себя эту весеннюю радость, горстями разбросанную по траве, и отчетливо чувствовал, как его сердце наполняется любовью к этой замечательной молодой женщине, к  Аннушке...

                         *           *             *

     Виктор Яковлевич был настолько погружен в свои мысли, что не услышал, как Анна Михайловна вошла в  комнату. Не услышал, но сразу почувствовал, что она была чем-то опечалена, и у ее настроения был цвет мокрого асфальта.

     - Виктор Яковлевич, - первой заговорила Анна, - это вы для меня прощальный букет сирени приготовили? - и губы ее предательски задрожали.

     - Нет, я вот для вас... - Штольман сам поразился своему косноязычию и пододвинул к ней стакан с одуванчиками, - вышел проводить одного знакомого и не удержался - сорвал с клумбы одуванчики, - он быстро взял себя в руки и уже насмешливо продолжил, - немцы, наблюдающие за зданием комендатуры, когда увидели, что комендант их города рвет одуванчики с клумбы, от удивления, наверное, в обморок попадали...

     - Красивые, - все еще тусклым голосом ответила Анна.

     - А сирень с риском для жизни добывал для вас лейтенант Смирнов, - вглядываясь в ее невеселое лицо, пояснил Виктор Яковлевич, - от всего сердца хотел вам его подарить.

     - А я подумала... врачам в знак благодарности при расставании обычно дарят цветы... но ваши одуванчики мне милее. Если бы сейчас здесь был ваш брат, то он бы написал цветочный натюрморт "Немного солнца в стакане с водой".

     - Саша? Вы знаете Сашу? - ревность когтистой лапой царапнула сердце.

     - Да, - она спокойно кивнула, не отводя взгляда от стакана с одуванчиками, - мы встретились в конце  февраля 42 года на Северо-Западном фронте. Его привезли к нам в госпиталь с раздробленной стопой левой ноги. Наш госпиталь перевели в небольшой поселок Полотняный Завод, потому что там была железнодорожная станция и туда прибывали санитарные поезда с ранеными, - Анна вскинула голову и посмотрела куда-то вдаль, мимо Штольмана, словно всматривалась в ту жизнь, о которой сейчас рассказывала Виктору Яковлевичу.

     - Хирурги нашего госпиталя решили, что ампутация стопы неизбежна. Фамилия Штольман была мне хорошо знакома по рассказам отца, я сразу побежала к нему в палату, - она глубоко вздохнула, - думала, что это вы, но когда увидела русоволосого молодого человека с ярко голубыми глазами, то поняла, что он ваш младший брат. Он был просто копией Анны Викторовны. Он знал, что его ждет ампутация, вот тогда он и сказал мне, что у него настроение цвета грязного снега...

     - Да, - внимательно слушая Анну, покачал головой Виктор Яковлевич, - у него есть такая привычка окрашивать настроения в разные цвета...

     - Я старалась навещать его каждую свободную минуту до операции, - заметив, как сжались кулаки у Штольмана, Анна заговорила быстрее, чтобы успокоить Виктора Яковлевича, - нам помог случай. В госпиталь приехал с проверкой замечательный хирург - Семен Семенович Гирголав. Я набралась смелости и пришла к нему вечером с просьбой самому прооперировать лейтенанта Штольмана и, если получится, сохранить ногу. В институте нам рассказывали, что английские хирурги делали такие филигранные операции.

     - Семен Семенович очень удивился, услышав фамилию Штольман, стал расспрашивать меня о Сашиных родителях, где они жили, кем были. Я рассказала все, что знала из рассказов Саши. Семен Семенович слушал очень внимательно, а потом велел отвести меня к нему. Они проговорили почти час. Я, конечно, ждала в коридоре, а когда он вышел, то сказал, что попробует собрать всю ступню заново и разрешил мне ассистировать ему на операции.

     - И спас ногу?! - не столько вопросительно, сколько утвердительно выдохнул Штольман.

     - Да, - разулыбалась Анна, - Семен Семенович - замечательный хирург! Но впереди Сашу ждал еще один очень трудный этап - восстановление прооперированной стопы. Это долгий и тяжелый процесс: нога в гипсе должна находиться почти полгода, и он будет прикован к кровати... Вот в это время он и загрустил, ему надо было найти какое-нибудь занятие. Я подумала, что хорошо было бы достать для него краски, кисточки, ну, хотя бы карандаши и плотную белую бумагу. Нянечка из местных мне подсказала, что в поселке живет старый учитель рисования, до войны работавший в школе.

     - Вот к нему вечером я и пошла, - Анна отодвинула стул от столика и села, воспоминания давались ей тяжело, - Леонид Николаевич был не просто учителем рисования, а художником по зову сердца. Он меня внимательно выслушал, пообещал навестить Сашу и принести все, что у него осталось для работы. Замечательный человек, добрый и щедрый!

     Все у нее замечательные - и хирург, и старый художник, пронеслось в голове у Штольмана, добрая душа.

     - И оказалось, Виктор Яковлевич, что эта встреча пошла на пользу им обоим - Саша с удовольствием рисовал портреты врачей, раненых, всех, кто был готов позировать ему в свободное время. И Леонид Николаевич помолодел, стал деятельным, разговорчивым. Он приходил к Саше раза три в неделю, обсуждал с ним его работы, восхищался его талантом. Особенно ему нравились Сашины акварели, когда он по памяти писал ваш дом в Затонске, сад, беседку.

     - Вы представьте себе, Виктор Яковлевич, - Анна подняла голову и не сводила со Штольмана своих карих глаз, - какой щепетильный человек был Леонид Николаевич! Время было трудное, голодное... Наша повариха, очень колоритная женщина, так обрадовалась своему портрету, что повесила его в рамочке над кроватью и всем хвасталась "картиной". Она дала Леониду Николаевичу немного гречневой муки домой, так его жена-старушка испекла из нее блины для Саши, и Леонид Николаевич все блины принес в госпиталь, - Анна замолчала и смахнула слезы с лица, - вот какие у нас люди!

     - А когда Сашу через месяц на санитарном поезде отправляли в Москву на долечивание, он решил вернуть этюдник старому художнику, но тот не взял. Сказал, что Саша гораздо талантливее его, и ему будет приятно знать, что его этюдник перешел к такому художнику. Он только попросил у него две акварели на память, вот так - всего две акварели...

     - Перед отправкой Саши в Москву, мы еще раз поговорили с ним о вас, Виктор Яковлевич, - Анна опустила глаза, чтобы Штольман не увидел в них всю ту боль и страх за него, с которыми она жила еще три года войны, - Он сказал, что вы тоже на войне, но ваша война по ту сторону фронта...

     - Анна Михайловна, - Штольман подошел к ней, поднял со стула, обнял и прижал к себе, - спасибо вам за брата, за то, что вы меня ждали...

     - Давайте не будем продолжать эту грустную тему, - предложил Виктор Яковлевич, - я бы хотел поговорить о нас с вами.

     - Вот именно о нас, - решительно заявила Анна, - я тоже хотела вам сказать...

     - Подождите, Анна Михайловна, - Штольман твердо остановил ее, - вы знаете меня только две недели...

     - Нет, нет, я знаю вас уже давно, - запальчиво возразила она ему.

     - Я гораздо старше вас, у меня сложный и тяжелый характер, - продолжал гнуть свою линию Штольман, - и служба трудная для семейной жизни, я могу встать и уйти в любое время дня и ночи, а вернуться через месяц или три, или год. И объяснить вам ничего не смогу, и письмо написать нельзя, и позвонить, - Штольман тяжело вздохнул, - вам придется только верить в меня и ждать, - он опять замолчал, ему вспомнилось, как в детстве отец учил его прыгать с утеса в Волгу, и он прыгнул, - и несмотря ни на что, нам надо быть вместе, Аннушка!

     Анна уткнулась ему в воротник кителя и заплакала.

     - Я так долго тебя... вас искала, - глотая слезы, шептала она, - так долго, теперь только вместе, я буду ждать, сколько надо буду ждать, только ты возвращайся...

     - Ну - ну, Аннушка, у меня от твоих слез погоны размокнут, - попытался пошутить Штольман и прижался к ее макушке, - А почему у тебя волосы пахнут одуванчиками?

     Вместо ответа Анна легко выскользнула из его объятий и мгновенно исчезла в кабинете. Также быстро она влетела обратно, держа в руках пилотку, и протянула ее Виктору Яковлевичу. В пилотке, согнутый пополам, лежал ... венок из одуванчиков.

     - Я ходила к вам через парк, а там море одуванчиков, я срывала их и плела веночек. Мне хотелось хоть немножко украсить себя перед встречей с вами, - она смущенно взглянула на Штольмана, - но перед комендатурой я снимала его с головы, вдруг такая вольность и нарушение формы одежды вас рассердит, - лукавая улыбка появилась на ее лице, - а так хотелось вам понравиться, - она вынула венок из пилотки и набросила его на голову, - Вот так! Правда, красиво!

     У Штольмана перехватило горло, он молча любовался Аннушкой.

     - Ну что же ты молчишь, сынок! - услышал он в воздухе мамин голос, - если не можешь говорить, то поцелуй ее сейчас же! Да не стой столбом, мне было так обидно, когда твой отец также замирал от восторга...

     Никогда еще Виктор Яковлевич не выполнял мамины советы с таким усердием... Он сделал все так, как подсказала ему Анна Викторовна.

                             *            *           *

     Чтобы хоть немного оторваться друг от друга, Анна настояла на последней перевязке. Она усадила Штольмана лицом к окну, и в комнате запахло йодом. А Виктор Яковлевич воспользовался этим перерывом и задал вопрос, который не давал ему покоя:

     - Вы так много знаете о нашей семье, это Саша вам рассказывал?

     - Нет, папа, - Анна на мгновение замерла, - Виктор Яковлевич, вы хорошо помните свое детство?

     - Детство? Какое детство?

     - Когда вы жили с родителями в Саратове, там в то время полицмейстером был полковник...

     - Полковник Звягин? - уточнил Штольман, - сегодня мне приходится второй раз вспоминать Саратов моего детства.

     - Почему второй раз? - обескураженно посмотрела на Штольмана Анна.

     - Так вы его дочь? - голос Штольмана заметно потеплел.

     - Да, - коротко подтвердила она, - вы знаете, что мой отец любил вашу маму, по-настоящему любил, - печально уточнила Анна.

     - Понял только после смерти родителей, когда стал разбирать с сестрой архив нашей семьи, нашел и прочитал письма вашего отца, - нахмурился Виктор Яковлевич, - там не было никаких признаний, романтических объяснений, ничего подобного. Они были, на первый взгляд, даже суховатыми, дружескими и спокойными, но, в это трудно поверить, там каждая строчка дышала такой любовью, таким обожанием мамы, - увидев согласный кивок Анны, Штольман продолжил с легкой улыбкой, - я даже позавидовал тому, что можно так любить женщину, которая никогда не станет твоей женой.

     - До последнего вздоха он помнил ее и любил, - в глазах Анны блеснули слезы, - папа перед смертью попросил прощение у мамы за то, что в сердце его жила другая женщина... И вот еще, я хотела сегодня рассказать вам об этом, рассказать и уйти, - в ее глазах было столько искренней печали и любви, что у Штольмана защемило в груди, - я ведь не могла поверить в то, что нужна вам... - она вытащила из медицинской сумки коричневый конверт из плотной бумаги и протянула ему.

     Штольман раскрыл конверт, вынул из него фотографию и не поверил своим глазам. Перед ним была вся его семья - за столом в Затонской беседке сидели мама с Сашей-подростком, папа с Машенькой на коленях и он, молодой и веселый, в новенькой военной форме с двумя кубарями на петлицах у ворота гимнастерки.

     - Прочитайте, что вам написал папа, - Анна взяла из его рук снимок, перевернула его и снова подала Штольману.

    "Виктор! Я поручаю вам мою дочь, берегите и любите ее, а когда у вас родится девочка - назовите ее Анной!  Звягин"

     - Какой же молодец, Михаил Иванович! Лучшей жены для тебя, Витенька, и быть не может, обещай ему все так и сделать, - прошелестел для сына голос Анны Викторовны...

     - Да, так и будет, Михаил Иванович, - и Штольман поцеловал в ладошку Аннушкину руку, - а давайте и мы сегодня сфотографируемся, хорошо? - и не дожидаясь ее ответа, он громко крикнул, - Володя, лейтенант Смирнов!

     Адъютант полковника Штольмана материализовался на пороге комнаты отдыха мгновенно.

     - Володя, в нижнем ящике моего стола лежит фотоаппарат, возьми его и сфотографируй нас с Анной Михайловной на память. У нас сегодня замечательный день - Анна Михайловна согласилась стать моей женой!

     - Здорово! - Лейтенант аж подпрыгнул на месте, - поздравляю вас, Виктор Яковлевич! Я - мигом!

     Пока адъютант гремел ящиками в кабинете, Штольман с улыбкой обменялся веселыми взглядами с Анной, развернул ее лицом в окну и тихо сказал:

     - Я читал, что все невесты мечтают о красивой свадьбе, о белом платье, о фате... У нас этого нет - такое время, - тут он вдруг засмеялся, - а вот венок у нас есть, - Виктор Яковлевич взял со стола венок из одуванчиков и бережно надел его Анне на голову, - У меня такая красивая невеста!

     И произошло ЧУДО!

     Сквозь вечерние майские сумерки прорвался яркий луч света, влетел в открытое окно и закружился вокруг Анны. Одуванчики в  ее венке засверкали солнечными брызгами, а лицо стало таким одухотворенным и прекрасным, что у Штольмана опять перехватило дыхание. Он не мог отвести от нее глаз и в душе повторял только одну фразу - "Спасибо, мама, спасибо!"

     Лейтенант Смирнов влетел в комнату, ахнул и защелкал фотоаппаратом...

Отредактировано Nora Brawn (10.01.2026 14:45)