Их сиятельство...
— Яков… вставайте. Яков Платонович… на службу пора.
Анна уже с полчаса пыталась поднять мужа. Со смехом уворачивалась от сонных рук, которые раз за разом тянули её обратно под одеяло — на узкую кровать, где он упорно пытался доказать, что утро можно отменить.
Не поддавалась ни на уверения, что у него, между прочим, медовый месяц, ни на предложение отправить департамент… куда подальше.
Он всё же нехотя поднялся, утешаясь тем, что теперь бреется с вечера и не нужно ради этого вставать раньше. Кофе у Семёна не оказалось, зато Яков с удовольствием выпил крепкий, сильно сладкий чай со свежим хлебом, который принёс сын Айдара — черноглазый Мишка, серьёзный не по годам.
В дверь постучали. Семён впустил Петра Ивановича. Тому тут же подали стакан чая и краюху ароматного хлеба. После привычных разносолов Домны завтрак был более чем скромный, но удивительно домашний и потому особенно вкусный.
Миронов поделился своими соображениями по поводу рисунков и книг. Штольман внимательно выслушал и принял к сведению.
Договорились, что к Оленевым Анна поедет либо с дядей, либо все вместе — с родителями. Но Яков всё-таки попробует успеть сам.
Поцеловав жену, он вышел из квартиры и на лестничной площадке почти столкнулся с тёщей. Мария Тимофеевна поднималась, неся корзинку.
— Яков Платонович, а я вам всем на завтрак творог несу. Жена дворника вчера сказала, где молочники с утра бывают. Вы любите творог?
— Доброе утро, Мария Тимофеевна. Благодарю за заботу, но мне уже пора. Анна Викторовна с удовольствием съест и за меня. До вечера.
Он быстро коснулся её заботливой руки губами и почти бегом спустился по лестнице.
Мария Тимофеевна проводила его взглядом и постучала в дверь квартиры Штольманов. Семён с улыбкой впустил её, принял корзину и проводил в столовую.
Да… зять прав.
Мария Тимофеевна с живым интересом наблюдала, как её дочь с аппетитом съела и свою порцию, и вторую. У дочери и прежде был неплохой аппетит, но сейчас…
Рановато, конечно, делать выводы, но…
— Аннушка, я тут в лавке огурчики видела. Солёные, крепкие такие.
Дочь на мгновение прислушалась к себе — и с неожиданной радостью подтвердила, что от пары хрустящих огурцов не отказалась бы.
— Хорошо, Аннушка, зайдём. Семён нам покажет, что тут поблизости есть. Рынок-то я из экипажа видела — большой.

***

Яков пешком, знакомой дорогой, шёл к Департаменту полиции Министерства внутренних дел.
Снова висел туман, было сыро, камни мостовой темнели от влаги. Настроение у него, однако, было неожиданно светлым. Он глубоко вдыхал запах любимого города и мысленно прикидывал, куда поведёт гулять свою Анну — без спешки, без дел, просто так.
Ровно в десять он вошёл в кабинет полковника. Там уже был Оленев.
Алексей предоставил слово Штольману докладывать о вчерашнем допросе и последовавших «происшествиях», и лишь изредка добавляя от себя. Полковник отметил про себя, что оба выглядят отдохнувшими — и, что важнее, пришли уже с собственными версиями.
Яков высказал предположение, что речь идёт о нынешнем графе Бестужеве. Затем осторожно добавил мысль Анны — о том, что арестованный мог говорить не об одном человеке, а сразу о нескольких, скрытых под одной буквой.
У Оленева и даже у Варфоломеева удивлённо взлетели брови, но возражать никто не стал.
Интуиции госпожи Штольман они за последнее время научились доверять.
Вопрос, однако, оставался прежним: что делать дальше? С пустыми догадками к министру не пойдёшь — всё сказанное было лишь на словах, без документов и прямых улик.
Штольман доложил, что рассчитывает прояснить многое после разговоров вечером с Ольгой Марковной Оленевой и Еленой Михайловной Арсеньевой-Бестужевой. Обе могли подтвердить или опровергнуть часть его догадок.
На этом Яков уже мысленно радостно попрощался на сегодня со службой и почти собрался идти — домой, к Анне.
Но в дверь, после разрешения, вошёл помощник Варфоломеева и подал две записки.
— Яков Платонович, — сказал полковник, пробежав глазами первую. — Ваше задание в Новой Ладоге имеет продолжение. Учитель арестован, равно как и его товарищ с революционными взглядами. При обыске обнаружена соответствующая литература.
Он перевёл взгляд на обоих офицеров.
— Потоцкий задержан при выезде из города в сторону Шлиссельбурга. Ночью будет доставлен сюда. Состояние его плохое, так что с утра всем быть на месте. Яков Платонович, я знаю, что у вас отпуск…
— Я всё понял, — спокойно ответил Штольман. — С Колдуном хотел бы поговорить лично. И в присутствии Анны Викторовны.
Полковник кивнул — без удивления.
— А вторая записка — вам, — добавил он, протягивая Штольману небольшой конверт с печатью Министерства.

***
Яков вскрыл конверт, пробежал глазами несколько строк и медленно поднял взгляд на Варфоломеева и Оленева.
— Кто такой князь Головин, господа? — произнёс он негромко. — Да ещё при Министерстве. Мне велено быть у него к двум.
Он усмехнулся краешком губ.
— Снова Головины…
Оленев неопределённо пожал плечами. Варфоломеев постучал пальцами по столу — привычка, выдававшая напряжённое размышление.
— Лицо новое, — наконец сказал полковник. — Переведён из финансового ведомства. В наших запросах пока не мелькал.
Он нахмурился.
— Связей заметных не обнаружено. Даже с такими родственниками — удивительно чисто. Персона… странная. Если честно — непрозрачная.
Варфоломеев поднял глаза на Штольмана.
— Сходите на аудиенцию, Яков Платонович. Потом решите, стоит ли копать глубже.
Яков с тоской посмотрел на часы. Домой идти не имело смысла. Да и Анны, скорее всего, там уже не было — уехала с матерью по своим делам. Почему-то был уверен: и с крёстной тоже.
— Господин Штольман, — сказал Варфоломеев почти буднично, — если у вас есть время до назначенного часа, окажите услугу другу. Рапорты сами себя не напишут.
Оленев с улыбкой распахнул дверь кабинета.
— Спасай, Яков Платонович. Поможешь мне красиво изложить вчерашнее «происшествие». А я тебе лично чаю принесу.

***
Около двух часов дня Штольман стоял в приёмной князя Головина, занимавшего немалый чин в Министерстве. Секретарь с заметным, почти нескрываемым интересом посматривал на посетителя Их Сиятельства. В назначенное время он неспешно поднялся и распахнул высокую дверь.
Яков вошёл, непроизвольно оглядываясь.
Навстречу ему, нарушая все правила субординации, из-за стола вышел хозяин кабинета. Высокий, подтянутый брюнет лет шестидесяти, в мундире. Чуть прихрамывая, сам направился к гостю. Светлые глаза смотрели прямо и внимательно — без тени суеты, с привычкой видеть людей насквозь.
Он остановился и протянул руку. На пальце поблёскивал массивный перстень.
— Головин Ипполит Максимович.
Голос оказался неприятным — скрипучим, словно выдавленным через усилие.
Штольман, не показывая удивления столь фамильярным приёмом, пожал протянутую руку.
— Штольман Яков Платонович.
Князь жестом указал на стул, но Яков остался стоять. Головин заметил это, едва заметно усмехнулся и вернулся за стол.
Он молчал, разглядывая следователя цепким, оценивающим взглядом. На мгновение в глазах мелькнула странная дымка, но она тут же исчезла, прогнанная коротким взмахом ресниц.
— Яков Платонович, — наконец произнёс он, — расскажите мне, что вчера произошло в камере. Только не то, что написано в официальном рапорте. Эту чушь я уже читал. И не верю.
Голос был одновременно и приказом, и приглашением к откровенности. Взгляд князя задержался на лице Штольмана дольше, чем того требовали приличия.
Яков, доверившись интуиции, ответил без предисловий:
— Арестованный сам позвал меня и следователя Оленева. Для разговора.
— Это был не допрос? — уточнил Головин.
— Нет. Беседа. Без протокола. Как исповедь.
Пухлые губы князя слегка дрогнули в усмешке. Он коротко кивнул, предлагая продолжать.
— Дверь открылась. Вошёл жандарм. И сразу выстрелил.
Головин прикрыл глаза — не на мгновение моргания, а чуть дольше, как человек, которому нужно перевести дыхание. Штольман это отметил.
— Кирилл умер сразу, — добавил он.
Их взгляды встретились. Молчание повисло густо, почти осязаемо.
— Да сядьте же вы, Штольман, — прохрипел князь и закашлялся. Потянулся к чашке, сделал глоток и поморщился. — Или вы опасаетесь, что я на вас кинусь?
Яков ухмыльнулся и сел на ближайший к князю стул — прямо за столом.

***

— Я рад, что в вас не ошибся, — медленно произнёс Головин. — Спрашивайте, Яков Платонович. У вас ко мне, полагаю, вопросов накопилось немало.
Он сделал паузу и чуть наклонил голову.
— Только давайте сразу определимся с характером беседы. Это либо допрос — следователь и подозреваемый. Либо разговор мужчин. Но не забывайте: это я вас позвал, а не вы меня вызвали.
— Ипполит Максимович, — ответил Штольман ровно, — начнём разговор как люди, у которых некоторые общие знакомые… мертвы. И которым необходимо многое прояснить. Пока — без рапорта. А дальше посмотрим.
Князь долго смотрел на него, будто взвешивая. Затем медленно кивнул.
— Тогда начну с того, о чём вы, скорее всего, не знаете. Кирилл… Кирюша много лет баловался опиумом. Это разрушало его — он путал реальность, додумывал, приписывал. Я пытался вытащить его из этого. Не вышло. Были и другие, кто тянул глубже.
«… оказался небольшой гостиницей с опиумным салоном… и нумерами для развлечений богатых мужчин.»
— Это вы его тогда увезли туда, — голос Якова стал жёстким. — Сначала опиум. А потом — развратили.
Он почти прошипел это.
Головин резко поднялся и подошёл ближе.
— Не делайте из меня чудовище, господин Штольман, — глухо сказал он. — Я всю жизнь держу своих демонов внутри.
Он говорил медленно, будто выталкивая слова.
— Я не собирался к нему прикасаться. И в карету его не тащил. Он сам сел.
— Что вы делали тогда возле корпуса? — спросил Яков, уже не скрывая напряжения.
Князь коротко, хрипло рассмеялся. При этом стала заметна старая полоса на его шее.
— Присматривал двух весёлых мальчиков себе на завтрак. — Он усмехнулся и вернулся за стол. — Колесо в экипаже треснуло, ждали. Я вышел. И тут в меня влетает разъярённый кадет. А за его спиной — вы с другом, смеётесь.
Он помолчал.
— Кирилл начал хвастаться. Доказывать, что он, в отличие от вас, уже мужчина.
Головин отвёл взгляд.
— Я отвёз его в клуб. Он выбрал себе барышню. Потом увидел салон… захотел попробовать опиум. Ему почти сразу стало плохо. Мы подняли его наверх — отлежаться.
Князь медленно провёл рукой по лицу.
— Он вёл себя вызывающе. Даже по меркам того места. И… провоцировал. Именно меня, на девицу он даже не смотрел. Он был в ясном уме, чтобы понимать, кто перед ним. Нас сложно было спутать…
Он замолчал. Потом тихо добавил:
— Тогда я демона не удержал. Да. Утром мы оба об этом пожалели. Он хотел утопиться. Я его вытащил. Привёл в порядок. Отвёз обратно в корпус. Денег не дал — чтобы это не выглядело как плата.
Головин перевёл дыхание.
— Через месяц я снова был там. Врачи прописали опиум — для горла. И он снова пришёл. Я снова предложил ему барышню…
…

— В определённые дни его ждал экипаж недалеко от корпуса. Мы встречались в салоне. Моего имени он не знал — называл, как вздумается. Меня его забавляло.
Князь приподнял уголок рта.
— Мне продолжать?
Штольман не перебивал. Он ждал услышать не перечень встреч, а нечто большее — трещину, за которую можно зацепиться.
— Да, ваше сиятельство — спокойно ответил он. — Я слушаю.
Головин поморщился.
— Без титулов. Я князь совсем недавно.
— Хорошо.
— В тот период у меня была невеста. Мы как-то прогуливались. И вдруг из-за угла появился Кирилл. Устроил сцену. Громкую, унизительную. Выглядело так, будто истерит оскорблённая любовница.
Он помолчал.
— Помолвку разорвали. Без скандала.
Князь провёл пальцами по краю стола.
— Зачем он это сделал — так и не объяснил. Потом стал требовать денег. Я давал. Не за молчание — нет. Просто… потакал, баловал.
Он вздохнул.
— Опиум я ему запретил. Он уже меры не знал.
Головин говорил ровно.
— Он кутил. Бордели, рестораны. С каким-то кадетом. Не другом — прихлебателем. Я их видел. Пару раз, я был с дамой. Однажды Кирилл чуть не подошёл ко мне пьяный — тот второй его увёз.
Князь помолчал, вспоминая.
— Как-то я сам заехал за ним. И встретил дочь одной моей знакомой с юности. Мы разговаривали. Я ей всегда был неприятен. Как и её матери.
Он сделал глоток отвара, поморщился. Голос стал чуть чище — но злее.
— Вы думаете, Штольман, что чудовищами рождаются? Сразу — со сломанными телами и душами?
Он поднял глаза.
— Бывает. Но редко. Чаще их делают. Другие чудовища. Не спрашивая. И уж точно не так, как Кирилла. Поверьте.
Он говорил почти с вызовом.
— Да, я виноват. Я этого не отрицаю. Но он попал ко мне в руки уже… монстром. Опиум только усилил то, что в нём было: злобу, жажду унижать, порочность, обиду на всех. И на меня — в том числе.
Штольман молчал.
— Возвращаюсь к той встрече, — продолжил Головин. — Я заметил, как он посмотрел на девушку. И…
Князь усмехнулся.
— Я повёл себя как мальчишка. Вспомнил улицу. Вспомнил невесту. И решил отомстить. Я обнял его.
— Ипполит Максимович, — тихо спросил Штольман, — кто была эта девушка?
Головин медленно покачал головой.
— Пока — никаких имён. Вы и так всё узнаете.
Он откинулся на спинку кресла.
— Потом он исчез. Надолго. Я даже обрадовался. Смог встречаться с женщинами спокойно. Без… напоминаний. Но он снова появился в салоне. Ещё более злой. После номеров — требовал денег. Я давал. Он всё спускал.
Князь пожал плечами.
— Несколько раз вытаскивал его из притонов. Из полиции. В корпусе его уже хотели выгнать. Я хлопотал. Подкупал. Нас принимали за родственников — глаза светлые, черты немного схожи.
Он замолчал. Затем глухо добавил:
— Моё терпение кончилось, когда он выстрелил на учениях в другой расчёт.
— Это были мы с Оленевым.
— Знаю.
Головин посмотрел прямо.
— За что он вас ненавидел, Яков Платонович? Я-то догадываюсь. Но об этом — позже.
Он помолчал.
— На сегодня достаточно? Или продолжим?
— Для чего вы меня вызвали? — спросил Штольман. — Просто поговорить?
— Да. У вас же отпуск.
Князь чуть улыбнулся.
— Но я вынужден его прервать.
У Штольмана дёрнулась бровь. Губы сжались.
— Вот новое назначение. Либо вы окончательно возвращаетесь в столицу — следователем по особо важным делам…
— Либо? — холодно уточнил Штольман.
— Либо временно назначаетесь. Выполняете моё поручение — и возвращаетесь в Затонск. Полицмейстером. Или кем сочтёте нужным. И куда захотите.
Штольман встал.
— Ваше… сиятельство. В Затонске есть действующий полицмейстер. А у меня — отпуск, положенный простому провинциальному следователю.
Он выпрямился.
— И ещё. Я никогда не буду вашим человеком. Честь имею.
Он развернулся и дошёл до двери.
— Стойте.
Голос был не приказным — заинтересованным.
— Я в восхищении, Яков Платонович.
Штольман обернулся. На лице — недоумение.
— Вернитесь, прошу. Моё задание будет вам интересно.
Князь взял другой лист.
— Вот иное назначение. Вам возвращается должность следователя по особо важным делам. С особыми полномочиями. Временно — или нет, решите позже.
На стол легла бумага с резолюциями.
— Отпуск увеличивается. Но во время него вы неофициально ведёте расследование. Сразу не отвечайте, — добавил Головин. — Слушайте. Пока я окончательно не сорвал голос.
Он пристально посмотрел на Якова.
— Кирюша, полагаю, многое вам рассказал. Не называя имён. Умный был мой мальчик.
Пауза.
— Кто, по-вашему, был его высоким покровителем — до того, как вы узнали меня?
— Вы не настолько всемогущи, — размышлял Штольман. — И к власти никогда не стремились. Я прав?
Головин чуть кивнул.
— Нынешний граф Бестужев, — ответил Штольман без колебаний.
Князь удовлетворённо кивнул — и тут же закашлялся, схватившись за горло.
— Вы знакомы с ним? — прохрипел вопрос.
Штольман не сумел скрыть эмоций.
Головин коротко, почти тепло рассмеялся.
— Понимаю. И в моей власти помочь наказать его по закону.
Он долго смотрел на сыщика.
— Вы мне нравитесь, Штольман. Вы достаточно умны, чтобы понять — в каком смысле.
— Зачем вам его наказывать? — резко спросил Яков. — Он же ваш родственник. Какой — не знаю.
— Родной дядя, — жёстко ответил Головин.
И после паузы добавил:
— Список к нему у меня немалый. Смерть Кирилла — его рук дело.
Он поднял взгляд.
— Скажите, Яков Платонович, преступление, в котором вы меня в начале беседы обвиняли… срок давности имеет?
— Нет, — осторожно ответил Штольман. — Лишение титулов и состояния. Каторга.
— Отлично.
Князь говорил сухо, как по ведомости.
— Графу Бестужеву-Головину можно вменить: измену Отечеству при контрабанде оружия во время войны; убийства — об этом позже; покушения — тоже позже.
Он сделал паузу.
— И мужеложство с совращением малолетнего кадета. Как отягчающее.
— Кого… ваше сиятельство?
— Меня.
Головин смотрел прямо.
— Я выступлю в суде. Осознавая, чем это обернётся.
Штольман мотнул головой.
— Для чего вам это, Ипполит Максимович? — глухо спросил он. —  Вы же тоже пойдёте на каторгу.
— Я хочу защитить одного ребёнка.
Князь говорил тихо.
— Такая же опасность грозит не только ему. Но и вашему близкому человеку. Кирилла я не уберёг. Спасу хотя бы этих двоих.
Штольман наклонился через стол, впиваясь взглядом в светлые глаза князя.
— Кому грозит? Отвечайте!
— Пока не беспокойтесь. Не сейчас. Со временем.
Головин устало улыбнулся.
— Вы и сами скоро всё выясните. А теперь — к фактам. Подойдите ближе. Я вас не съем.
Штольман обошёл стол и встал рядом.
Князь открыл ящик, достал бумаги. Потом, поколебавшись, открыл другой.
Штольман увидел копию своего послужного списка — и нахмурился.
Головин пролистнул папку и выложил на стол две фотографии.
Свадебные. Штольманы и Оленевы.
— Заберите. Это ваши.
Он горько усмехнулся.
— Простите. Демон на мгновение проснулся. Захотел посмотреть, какими вы все стали.
Штольман резко забрал фотографии и убрал во внутренний карман.
— Ваш редактор тут ни при чём, — медленно сказал князь. — А вот фотографа я бы проверил. Слишком много лишних вспышек. Не вам мне объяснять.
Он помолчал и добавил тише:
— И… я хотел попросить прощения. За то, что Кирюша собирался сделать у церкви. Это непростительно. Я знаю.
Головин тяжело вздохнул.
— Я позже расскажу, что его к этому привело. Моего болвана. Если захотите знать всё — разговор этот не последний.
Князь чуть развернулся, оказавшись почти вплотную к Штольману. В светлых глазах снова мелькнуло что-то тёмное, древнее — и тут же исчезло.
Он усмехнулся:
— Я ещё поведаю вам немало интересного про нашу бывшую общую… подругу. Но не сегодня. Много чести для неё.
Он достал флакон, отпил, поморщился.
— Да-да. Опий. Иначе я просто не смогу говорить.
— Вас душили? — тихо спросил Яков.
С такого расстояния шрам был виден отчётливо: тонкая полоса под кадыком, в одном месте кожа прорвана и грубо зашита.
Князь коротко кивнул.
— Итак. Вы ведь любите старые истории, Штольман?
Он разложил на столе бумаги.
— За десять лет при странных, но удивительно «несчастных» обстоятельствах погибают трое моих родственников.
Он говорил ровно, почти без эмоций.
— В пятидесятом году — Алексей. Дуэль. Здесь, в Сестрорецке. Сразу после венчания.
— В пятьдесят пятом — Николай. Капитан кавалерии. Выстрел в упор со спины во время атаки на Балканах. Вот материалы служебного расследования. Виновных нет.
— Через пять лет — Илья. Кавказ. Ущелье. Несчастный случай. Именно тогда шла контрабанда оружия.
— Все… Бестужевы? — уточнил Штольман, перелистывая пожелтевшие листы.
— Все.
Головин криво усмехнулся.
— А меня тогда же пытались убрать в Севастополе. Сначала прострелили ногу — я упал вместе с лошадью. А потом… — он коснулся шеи. — Это.
Пауза.
— Спас меня один офицер. Платон. С денщиком. Фамилии не знаю. Теряя сознание, слышал только, как к нему обращались.
Штольман медленно отошёл к окну. Князь не шевельнулся.
— Ипполит Максимович… — голос Якова стал глухим. — Это вы меня спрятали на два года?
— Да, — спокойно ответил Головин. — Это был единственный выход.
Он смотрел прямо перед собой.
— Вы умирали от потери крови. Вас перехватили мои люди под Ярославлем. Француз так и остался где-то в болотах.
Он помолчал.
— За вами шла охота. Настоящая. Я думал — на полгода спрячу. Но вас продолжали искать. И не только Варфоломеев, и не только та девушка с отцом и полицмейстером. Вас искал и мой дядя.
Головин чуть прищурился и обернулся к Штольману.
— Чем вы его так задели, Яков Платонович? Неужели только тем, что сорвалось дело Нежинской и Разумовского?
И сам качнул головой, сомневаясь.
— После года я и сам потерял ваш след где-то между Тверью и столицей.
Улыбка вышла почти тёплой.
— Оленев ваш, конечно, титан. А вы… — он внимательно посмотрел, — одно лицо с отцом.

***

— На сегодня закончим, — выдохнул князь. — Я уже не могу говорить. Завтра — в это же время. Жду вас с версиями дальнейших действий.
— Наш разговор — тайна? — спросил Штольман.
Головин хрипло рассмеялся и покачал головой.
— Оленев вам понадобится. Это я знаю точно.
Он махнул рукой.
— А полковнику… облегчите службу. Пусть не ищет сведения обо мне. Всё равно скоро всплывёт само. Поспешите.
Штольман забрал документы и бумагу с особыми полномочиями. Пригодится.
Короткий кивок.
В приёмной его ждал Оленев, меривший шагами пространство под недовольным взглядом безупречного секретаря.
Яков облегчённо кивнул другу, и они быстро вышли.
Уже в кабинете Варфоломеева, едва закрылась дверь, Штольман выдохнул и тяжело сел, потирая переносицу.
— Ну что, господа…
Он поднял глаза.
— О таком масштабе мы даже предполагать не могли.

***

Отредактировано Taiga (02.01.2026 21:58)