Ехали довольно долго.  Платон ловко лазил по сиденьям, по маме и по папе, поездкой явно развлекаясь, и к счастью, уснул прежде, чем успел сильно утомиться.
Может, и к лучшему, что поехали вместе — оставь он Анну одну, места бы себе не находил. А без Платона и дня бы спокойно не прожил.
К вечеру прибыли в Кадников. Яков держал на руках вновь уснувшего малыша, и думал, что всё не так уж и плохо. Доехали без происшествий, город оказался не так уж и мал — пусть и ни одной мощеной улицы по всему городу, но в центре довольно много и каменных, и деревянных двухэтажных домов — большей частью купеческие особняки и лавки.
Вдали виднелся большой, несколько скрытый за деревьями монастырский комплекс, в центре — соборные каменные храмы с высокими колокольнями — первый признак настоящего города. Да и земская управа оказалась вовсе не сараюшкой, а большим каменным двухэтажным зданием. Штольман выскочил из кареты — его уже встречали, кланяясь. Предъявил предписание Ладожева — кланяться стали сильнее.
[indent]
Исправника на месте не оказалось — ночью, после недавних ливней на севере, паводком прорвало плотину, что грозило затопить долину и разрушить мосты далее по течению. Им повезло, что ехали с другой стороны. С точки зрения Штольмана, говорило всё то в пользу исправника — вместо того, чтобы встречать губернскую комиссию, тот помчался на серьезное происшествие лично.
Так что встречал и провожал секретарь. Жилье Штольманам понравилось — на более тихой и зеленой улочке им выделили отдельное крыло в уютном двухэтажном доме у пожилой вдовы.
— Будете довольны, ваше высокоблагородие, здесь завсегда останавливаются. Даже сам-с! И всегда довольны были-с…
Штольман с трудом сообразил, что «сам-с» — это Ладожев.
Пока присланная горничная разбирала вещи, прошлись по комнатам, вдруг скинув на время всю усталость долгой дороги. Старинная тяжелая мебель, кажется, еще прошлого века, оживлялась многочисленными кружевными салфетками и скатертями. В гостиной даже нашлось большое, в тяжелой раме зеркало в полный рост.
— Яша, иди сюда, — позвала Анна. Яков подошел. Анна быстро отступила в сторону, тихонько хихикая. Яков глянул на некоего толстенького господина, с чуть перекошенным левым боком, отразившегося в зеркале, и тоже усмехнулся.
Всё начиналось не так уж и плохо.
[indent]
На следующий день их провели по всем основным зданиям, показав и управу, и земскую библиотеку во флигеле — явный предмет гордости. Штольман с удивлением рассматривал литературу, в том числе «Сборник сведений для изучения быта крестьянского населения России. Выпуск ІІ» — стоявший на почетном месте.
Вертлявый и угодливый секретарь тут же произнес с заметной гордостью: «У нас тут в уезде писано-с, в Москве издано» — и даже стал на миг не таким вертлявым.
Библиотекарь оказался вовсе древним старичком, кроме «Ась» и «Небось» ничего не говорившим. Штольман показал удостоверение, полицейское задание и потребовал подготовить уездные архивы за последние годы. Библиотекарь сказал: «Ась?» Ведомый неким чутьем, Штольман предъявил еще и предписание Ладожева — писаное явно на коленке наскоро, на большом листе желтой плотной бумаги, даже без указания должности — лишь с фамилией и большой размашистой подписью внизу. Библиотекарь помолчал, протер очки и пообещал относительно нормальным голосом: «К завтрему будет».
[indent]
Уже в длинном унылом здании земской больницы их нагнал примчавшийся прямо с дороги исправник. Этот был вовсе не угодливый — молодой, едва за тридцать, заметно нервничавший, но докладывающий толково и четко. Штольман выслушал о ремонте плотины с подробностями, которых вовсе никогда не знал.
— Анна Викторовна, будьте любезны, завершите в больнице. А мы побеседуем о прочих делах.
— Будет исполнено, Яков Платонович.
Тот с серьезным видом кивнул и последовал за исправником.
[indent]
Анне больше всего хотелось сесть и сложить руки. Что тут необходимо делать, она не могла понять. Доктор, невысокий, седой, сухенький, ни на что не жаловался. Рассказал, что лекарства по спискам закупают, в пределах сметы. На новые инструменты губерния выделила прошлый год, всё есть.
— Помочь чем-то нужно?
Выражение, мелькнувшее в глазах доктора, показало, что он о подобных помощницах думает:
— Пойдёмте, у меня уже прием. Там и глянете.
Санитарка, молоденькая девушка в старом заплатанном платье, тащила большое ведро с водой. Рядом с ней худенькая девочка, лет десяти, несла швабру и веник.
— У вас и дети работают?
Обе тут же поклонились. Пока доктор ответ подходящий подбирал, девочка подняла темные глазенки:
— Не извольте беспокоится, госпожа. Я в гости к сестре пришла, в честь субботнего дня. Это же не запрещено?
Разговор девочки был хоть и с некоторым местным акцентом, но правильный и явно грамотный.
Анна улыбнулась:
— Конечно же нет.
[indent]
Доктор докладывал привычно:
— Мест в больнице хватает, пока, Господь хранит, не эпидемия. А не приведи Господи — то всё равно не хватит.
Анна вспомнила по списку свои обязанности:
— Пойдемте, проверим наличие медикаментов, достаточно ли уезд средств на больницу выделяет.
Тот равнодушно кивнул:
— Идемте.
Никакой ни пользы, ни вреда он от проверки явно не ждал.
Зачем её сюда послали — было совершенно не понятно.
— Да вы не беспокойтесь, — вмешался в конце концов доктор. — Полгода назад из губернии приезжали, и отчетность чиновник проверил, и к моим словам прислушались, на уездном заседании изменения в бюджет внесли, необходимое всё есть.
Анна сдержала вздох. Важное поручение Ладожева оказалось очередной синекурой.
[indent]
А сейчас, действительно, пора к малышу, оставленному на чужого человека. Пусть молодая женщина показалась вполне надежной, и Платон спокойно пошел на ручки, и Сидоров от них не отходил — но всё равно, беспокойство не отпускало.
[indent]
Узкая, непривычного вида телега, запряженная низкорослой лохматой лошадкой, перегородила крыльцо. Невысокого роста возница доставал какие-то свертки.
Доктор, опять наперекор приему, пошедший гостью провожать, строго прикрикнул на того:
— Опять здесь! А ну пошел вон! Сколько раз сказано — к переднему крыльцу не подъезжать.
Возница выпрямился, нисколько на окрик внимания не обращая, и оказался смуглым черноглазым пареньком лет четырнадцати.
Тот глянул прямо, и не думая кланяться:
— Скажи Кай-ле, пусть придет.
Доктор еще строже крикнул:
— А ну дорогу освободи! А то я тебе сейчас приду!
Паренек глянул на Анну и телегу в сторону отогнал. От бокового входа бежала девочка, взяла у паренька сверток, согнувшись под его тяжестью. С трудом поволокла за угол. Из-под старой холстины и каких-то листьев выглянули две, явно свернутые, гусиные шеи.
Доктор промолвил, словно извиняясь:
— Они сироты, старшую я сюда взял, а младшая в няньках живет, по субботам выпускают. А этот вот повадился дичь им по субботам возить. Да пусть возит, а то на каше не больно-то проживешь.
[indent]
Паренёк, не отводя взгляда, смотрел теперь на Анну.
Анна пристальнее взглянула в свою очередь — слишком старая некрашеная рубаха с заплатой у ворота, а штаны плотные, совершенно целые, без заплат и с бахромой по шву. И иссиня-черные волосы, заплетенные в одну затейливую высокую косу.
Спросила строго, словно право имела:
— Что ты тут делаешь?
Тот ответил — доктор даже глянул с удивлением.
— Еду привез. Дочери русского шамана одни, помогать надо. Они не просят — просить нельзя. Ничего не должны. Я сам вожу.
И отвернувшись, дернул за вожжи.
[indent]
Вечером вернулся Яков, в хорошем настроении. Исправник ему понравился: старательный, упрямый.
— Из местных, всё в округе знает. Один недостаток — молодой еще, ему старшие по местным традициям указывать пытаются. Губернским авторитетом поддержим, кое-чему подучим — дело должно бы и пойти. А завтра с утра на воскресную службу в храм, а потом по обязательным визитам.
Засмеялся:
— С местным гостеприимством нам еще Вологда раем покажется.
Анна улыбнулась. Пусть попробуют.
[indent]
Штольман улыбался. Городок ему нравился. Дожился — петербуржский житель, раньше ему губерния казалась глухой провинцией, думал — куда он Анну везёт, а теперь крошечный уездный городок в радость. Но вечер был такой тихий-тихий, что заходить в дом не хотелось. Почти в полной темноте стояли во дворе у крошечной беседки, опираясь на резные перила и смотрели на звездное небо.
В Петербурге не видно звёзд. В Вологде? Наверное видно. Но отчего ему в суматошной круговерти не приходило в голову поднять голову и на них посмотреть?
Небо кружило над головой, и куда-то вдаль затягивало обоих.
Анна произнесла задумчиво:
— Нас сегодня исключительно хорошо принимали.
— Что и не удивительно, — усмехнулся Штольман. — Мы же страшная и грозная комиссия с правом судить и миловать.
Самому странно — ранее в такой роли выступали другие. А он был в стороне — всегда. Сейчас право решать у него. Вроде бы.
Аня уловила его сомнения, спросила с явной иронией:
— Мы вершители судеб человеческих?
Тот засмеялся:
— Нет. Подобную прерогативу скорее уж Ладожев себе узурпировал, а я несколько поскромнее.
[indent]
Городской полицмейстер губернией не командует. Его задание, по большому счету, как и в молодости — принести в зубах информацию, а решать уже будут другие. Но Анна качнула головой:
— Я же смотрела сегодня.
Сегодня все вели себя по-разному, как и всегда, и всюду. Кто-то держался естественно, кто-то угождал изо всех сил, а кто-то искренне желал понравиться. Кого-то проверка вовсе не касалась, как вот выбранное земское начальство, но председатель управы старался за двоих — то ли из местной солидарности, то ли из желания преподнести свой город с лучшей стороны. А исправник, к которому Штольман и приехал, держался сдержанно и чуть настороженно.
— И что же?
— Яша, они все уверены, что все права у тебя, и что как ты решишь, так и будет.
Тот недоверчиво покачал головой:
— Хорошо бы так. Знаешь, здесь гораздо лучше, чем ожидалось. Удивительно тихая и неспешная жизнь, и даже при виде нас никто никуда не торопится.
Анна на миг прикрыла глаза:
— Знаешь, Яша — здесь тишина заросшего ряской пруда, где под внешним слоем может быть всё, что угодно.
Яков засмеялся:
— Но увы, нам, как чужакам, они не поторопятся открываться. И наш удел — лишь любоваться картинами полнейшей благодати.
Поймал тонкие пальчики:
— Идем, уже пора.
[indent]
Горничная, что должна была их ожидать, задремала на диванчике в прихожей. И к лучшему — сейчас не нужны ни чужие руки, ни взгляды. Прокрались на цыпочках, беззвучно переглядываясь, поднялись на второй этаж.
— Аня, как там наш малыш без нас? Может, к себе забрать?
Покачала головой. Шепотом:
— Тише, Яша, все давно уже спят. Не буди.
Непреклонно:
— Всё равно загляну хоть одним глазком, проверю всё.
Заглянул.
— И правда, все спят. Ладно, завтра заберем.
И возмущенно:
— А кого я целовать сегодня буду на ночь?
Анна отвела руки:
— Не знаю, Яков Платонович. Вы уже отдыхайте, а мне переодеться еще нужно.
[indent]
Давно уже справившийся со всеми делами Яков ожидал задержавшуюся в ванной жену.
— Э-э, эм… амм…
Удивленное:
— Яков Платонович, вы разучились говорить?
Невнятные «эмм» всё же перешли в слова:
— Э-э, Анна Викторовна, а что это на вас надето?
— Как что? — еще более удивилась Анна. — Ночная рубашка.
— Э-э, вот это?
— А что вас не устраивает, Яков Платонович?
Он попытался взглянуть логически и отстраненно:
— Э-э, а кружева вологодские?
— Что вы, Яков Платонович, парижские. Как вам?
Тот собрал всю силу воли и произнес как можно более внятно:
— То-то я смотрю, в Париже явный недостаток материала. Ни на кружева, ни на рубашку не хватило. Никуда не годится, Анна Викторовна.
Анна ловко увернулась от ставших слишком длинными рук:
— Точно не годится?
Ей так явно нравилось красоваться сейчас перед ним, что Яков никуда не стал спешить. Спешить было вовсе незачем. Рождалась новая игра. Даже когда зимой Анна наденет вновь самую длинную и теплую, он скажет: «А мне что-то помнится, вот здесь должны быть кружева». И покажет, где.
Вздохнул:
— Точно-точно. Носить такое нельзя. Только снимать.
И всё же поймал за руки. Хрипло:
— Идите сюда, Анна Викторовна.
[indent]
Анна вновь поднялась одновременно с ним. Ему на службу, ей чуть попозже в больницу заглянуть. А с утра обязательно за завтраком нужно проследить. Он уже даже перестал шептать по утрам: «Спи, еще рано». Хотя сегодня вовсе не так уж и рано — здесь спозаранку бежать незачем и некуда.
А хорошо всё-таки, что они сюда приехали. Хорошо повидать новые места, иную жизнь. Вырваться из начинающего становиться привычным, рутинного круга. Взглянуть новым взглядом, на себя, друг на друга, на мир вокруг.
Штольман послушно взглянул на мир вокруг. На кресле лежало шелковое нечто, напоминающее ночную рубашку. Мир вокруг был хорош.
Впрочем, пора в столовую, его уже ждут.
В фарфоровых чашках отражалось солнце. Штольман пригубил кофе — тоже очень хорош… Намазал на кусок ноздреватого, чуть сероватого хлеба прозрачное, словно святящееся золотистое масло.
— Анна Викторовна, ничего лучшего я в жизни еще не пробовал.
Анна улыбалась.
Легко сбежал с крыльца. Опаздывать тоже не следовало, хоть он и начальство.
Уже на последней ступеньке, не услышал — дыханием уловил: «Яша…»
Вернулся назад, перепрыгнув три ступеньки разом.
— Аня!
Анна держалась одной рукой за спинку кресла, другою слепо шаря в воздухе:
— Кто вы? Что с вами случилось?
[indent]