Графы и Колдуны или сказки Двора
— Елена Михайловна… — Штольман на мгновение задержался, подбирая слова. — В интересах следствия мне необходимо задать вам несколько вопросов. Прошу простить возможную бестактность.
Арсеньева посмотрела на него с тёплой, почти материнской улыбкой и без слов указала на кресло рядом с собой — напротив портрета мужа.
— Спрашивайте, Яков Платонович.
Он сел, бросив взгляд на портрет Марка Антоновича, и только после этого продолжил:
— Скажите, титул графа … он ведь передавался строго по мужской линии?
Она медленно кивнула.
— Да. Как и положено. Титул принадлежал всем законным детям и внукам по мужской линии — по праву рождения.
— А если… — он чуть запнулся, подбирая слова, — если мужская линия пресекалась полностью?
Елена Михайловна посмотрела на него внимательно. Очень спокойно.
— Тогда титул угасал.
— Но… — Яков замялся, — как Матвей Головин стал графом Бестужевым?
В её взгляде мелькнуло что-то холодное.
— По особому Высочайшему повелению. Его мать была урождённой графиней Бестужевой. За полным пресечением мужской линии… этого оказалось достаточно — как исключение. Это всё, что я об этом знаю.
Она заметила его растерянность и мягко взяла его за руку.
— Яков… это очень запутано. И очень опасно распутывать. Я бы советовала вам не углубляться. Пожалуйста. Не в этот раз.
Она на мгновение отвернулась и продолжила.
— Мой отец был человеком строгим и властным. Его не любили и боялись. Но именно поэтому он позволил мне выйти замуж по любви — за Марка. Чтобы оградить меня и детей от всего этого. Мы с Марком Антоновичем также дали возможность девочкам самим выбирать судьбу — не искали выгодных партий.
Штольман кивнул и продолжил:
— Елена Михайловна… Вам знакомы имена Илья, Алексей и Николай Бестужевы? Они погибли… около сорока лет назад.
Она побледнела. Сглотнула и посмотрела в окно.
— Ильюша… — тихо сказала она. — Граф Бестужев Илья Михайлович. Мой родной брат.
Штольман мысленно выругался. Конечно. Он не досмотрел старые бумаги, которые передал князь.
— Простите… — тихо сказал он. — За бестактность и фамильярность.
— Нет, Яков. Не в этом дело.
Она глубоко вдохнула.
— Они все были графами. Последними. Алексей и Николай — родные братья моего отца. После их смерти он стал… другим. Замкнутым. После гибели Ильи он всерьёз задумался о безопасности семьи. Они с Марком это обсуждали. Подробностей я не знаю.
Штольман хотел спросить, как так вышло, что почти все мужчины рода погибли — и не возникло вопросов. Но промолчал. Не у вдовы спрашивать об этом.
Затем всё-таки уточнил:
— А Марк Антонович… он пытался выяснить …?
Он уже знал ответ. И теперь, вероятно, понимал причину того, что осознал у Путилина — в тот момент, когда «отключились» чувства.
— Он ведь вёл дневник? Записи? — продолжил он осторожно. — Он мне ничего не передавал?
Она посмотрела на него внимательно.
— Я не знаю. Но, возможно, он что-то написал вам. В том письме. Мне кажется, Марк специально оставил его не через нотариуса, а у Оли.
Штольман нахмурился. Письма он не помнил дословно. Тогда его внимание и эмоции поглотили бумаги на квартиры.
Он уже подумал спросить Арсеньеву о причине столь странного наследства, но решил, что не сегодня. Нужно внимательно перечитать письмо. И между строк тоже.
Штольман поднялся и прошёлся по кабинету. Остановился у портрета Арсеньева, поднял глаза. Улыбнулся названному отцу.
И снова ему почудились движение красок и игра света — как вчера, при «знакомстве» родителей с Анной.
— Яков… — тихо спросила Арсеньева. — Вы снова впутались в историю?
— Боюсь, — ответил он, не оборачиваясь, — что это меня впутали. И уже довольно давно.
Она встала, подошла ближе. Тоже улыбнулась портрету — и по-матерински провела рукой по волосам Якова, наклонилась и поцеловала его в лоб. Никогда прежде она не показывала к нему никаких чувств.
— Мы были бы очень счастливы, будь вы нашим сыном. Будьте осторожны, Яков. Теперь на вас ответственность — за семью.
Она мягко улыбнулась.
— Но я рада, что через Анну Викторовну мы всё-таки породнились. Настоящая Арсеньева. И Мироновы… уверена, очень достойные люди. Мария Тимофеевна мне понравилась.
— Кстати… — он взял её за руку. — Ваш батюшка был знаком с сёстрами Арсеньевыми. Мария Тимофеевна сказала, что он с Марком Антоновичем приезжал к ним в Сокольники. Вы можете предположить — с какой целью?
Елена Михайловна задумалась.
— Нет. Хотя… удивлена, если честно.
Она чуть нахмурилась.
— В последние годы отцу часто снились странные сны. Он говорил — пророческие. Может быть, ему ваша Анна Викторовна приснилась. Кто знает…
Штольман даже не усмехнулся. Он бы уже ничему не удивился.
— Елена Михайловна, я отниму у Вас ещё немного времени.
— Спрашивайте.
— Расскажите мне о Головиных. Об Ипполите… и о его дяде.
— О Матвее? — она вздохнула и вернулась за стол. — Это очень неприятные воспоминания. Матвей — мой двоюродный брат. Он старше меня и Ипполита на несколько лет. Оба часто бывали у нас в подмосковном имении. Это старое поместье первого графа.
Она помолчала.
— Уже в детстве у Матвея были странности. Он был жесток. И… болен, если говорить прямо. Замученных котят я видела сама. А потом, когда в нашей деревне он до смерти избил маленького мальчика, за ним стал наблюдать врач. Его поили настоями, держали отдельно. Говорили, что спустя несколько лет священник проводил над ним обряд изгнания…
Она опустила глаза.
— Отец запретил ему появляться в нашем доме.
— А Ипполит?
— Другой. В юности он мне даже нравился. Лет в тринадцать. Красивый, умный. Он уже кадетом приезжал. Я называла его своим племянником — смеялась. Он сначала обижался, потом улыбался… Затем резко перестал появляться. Я как-то спросила отца… он чуть не накричал на меня. И я забыла.
Она улыбнулась — едва заметно.
— После встречи с Марком — окончательно. Ипполита не позвали на наше венчание. Я тогда удивилась, но было не до этого.
Штольман не перебивал.
— Через несколько лет Ипполит приехал в поместье. Мы навещали отца с Олей, ей было лет пять-шесть. Ипполит напугал её своим голосом. Потом стоял перед ней на коленях, просил прощения… несмотря на ранение. Он тогда недавно овдовел. В один день потерял и любимую жену, и дочь. Мою крохотную крестницу. Шею он всегда прятал, ничего не объяснял. Позже мы несколько раз виделись у отца. Но первое впечатление у Оли так и осталось.
Яков потёр лоб и не стал спрашивать подробностей. Он был уверен: очередной «несчастный случай».
Они помолчали.
— Сейчас он князь, — тихо сказал Штольман. — Как так вышло?
— Он остался единственным носителем фамилии той ветви Головиных. Матвей к тому времени уже стал графом Бестужевым-Головиным.
— И оба — «их сиятельства»… — уточнил Штольман. — Князь Головин весомее графа Бестужева?
— По титулу — да, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Но реальный вес бывает разным. Связи, влияние… они не всегда идут следом за титулом. Как и порядочность. И честь.
Она вдруг взяла его за руку.
— Яков, пообещайте мне: если вам понадобится помощь — вы придёте и ко мне.
— Благодарю. — Он улыбнулся. — Но очень надеюсь, что не понадобится.
И снова, не в первый раз за месяц, Штольман удивился самому себе.
Почему тогда он не обратился ни к крёстной, ни к Арсеньевой? Стыд? Или что-то другое?
Почему единственным возможным выходом показались деньги женщины, с которой у него уже почти не было общения?
Мысль о Нежинской неприятно кольнула — и тут же отступила.
Что сделано — то сделано. Всё было бы иначе. Он не оказался бы в Затонске.
Анна…
Сердце радостно сжалось, и он не заметил, как улыбнулся.
— Я рада, что вы счастливы, наш Яков Платонович, — тихо сказала Елена Михайловна.
***
Они вышли из кабинета. Неподалёку, рядом с родителями, стояла Анна — и сразу подошла к ним.
Арсеньева ушла в столовую напомнить внучкам, что завтра бал. И надо раньше ложиться спать. От её известия там сразу стало громче — и почти тут же, как из пушки, вылетели два юноши и наперегонки умчались вверх по лестнице.
— Яков Платонович… — Анна обняла мужа и встревоженно сказала: — Нам надо срочно идти.
— Домой? — бровь Якова взлетела, глаза начали загораться.
— Что? — она поймала его взгляд, оглянулась и тихонько стукнула его кулачком в грудь. — Яков… не отвлекайте меня. Домой — обязательно, но чуть позже.
— Понял. Так куда бежим, моя сыщица? — серьёзность упорно не желала возвращаться на его лицо.
За это он был притянут к себе и поцелован — несмотря на родителей, стоявших чуть поодаль. Те тут же сделали вид, что с величайшим интересом разглядывают лестницу.
— Яков Платонович, это касается Колдуна.
— Его сегодня привезут в охранку. Завтра у нас с вами допрос… если это можно так назвать.
— Сегодня, — тихо добавила Анна. — Завтра будет поздно.
Он сразу посерьёзнел.
— Прощаемся со всеми. Но я хотел бы взять с собой Петра Ивановича. Заедем по дороге. А почему он не с вами?
— Не знаю. Остался дома. Он какой-то… меланхоличный второй день. Гуляет один.
Они подошли к Мироновым и сказали, что срочно уезжают по службе, с заездом домой за Петром. Те ответили, что тоже собираются. Все четверо зашли в столовую попрощаться.
К ним подошли Оленевы. Яков коротко объяснил Алексею причину. Тот кивнул:
— С утра буду на службе. Если что — присылай обратно за мной экипаж. А пока карета Оленевых в вашем распоряжении.
— Завтра в пять, — сказала Ольга, но заметила непонимание на лицах Штольманов. — Званный вечер. Завтра в пять мы вас ждём.
***
Успокоив родителей, что беспокоиться не о чем, Анна осталась ждать в экипаже.
Через несколько минут к ней присоединились Яков и лохматый дядя.
— Штольманы, — проворчал Пётр Иванович, — вы забыли, что у вас медовый месяц. Кого на этот раз спасаем или ищем?
— Правду, дядя.
Карета неслась по почти пустым улицам и вскоре остановилась.
Они вошли через неприметную дверь. Штольман показал бумагу с особыми полномочиями. Их провели в помещение с камерами, где ждали своего часа подопечные Охранного отделения Российской Империи.
Анна и Пётр поёжились и пошли следом за уверенно шагающим Штольманом и жандармом. На ходу Яков велел немедленно найти писаря и привести его в больничное отделение — именно туда должны были доставить задержанного Потоцкого.
Жандарм открыл палату с решётками и впустил их.
На одной из кроватей лежал старик — худой, больной, бородатый. По документам Потоцкому было не больше шестидесяти. Значит, колдовство и его не пощадило. Или судьба.
— Потоцкий Юрий Янович? — произнёс Штольман. — Штольман Яков Платонович.
— Я вас ждал… — прошелестел голос.
— Меня? — он чуть усмехнулся. — Но почему?
— Нет, Штольман. Не тебя.
Яков удивлённо поднял бровь. Рука невольно поднялась — и указала чуть в сторону.
— Их.
***
Около одиннадцати вечера Яков, Анна и Пётр быстро вышли и сели в экипаж.
— Если ты уверена, что ехать надо немедленно, я согласен. Анна, но ты точно с нами? Ночью тем более.
— Да, Яков Платонович. Обычная полицейская рутина. И призраков я не боюсь. Ни прозрачных… ни прошлого. Всё в порядке. Быстрее закончим.
Она огляделась.
— А куда мы приехали?
— Мы захватим одну помощницу. Я быстро.
Он вышел из экипажа. Дядя с племянницей переглянулись: помощница так помощница.
Через четверть часа дверь открылась, и к ним присоединилась удивлённая сестра милосердия. Она села рядом с Мироновым.
Штольман назвал следующий адрес, устроился рядом с женой и представил:
— Наталья Петровна. Эту квартиру знает лучше всех. Моя супруга — Анна Викторовна. И её дядя — Пётр Иванович.
Карета тронулась. Ехали молча — и недолго.
***
Когда они вышли, часы на Думской башне пробили полночь.
— Сейчас найду дворника, — сказал Штольман.
Он скрылся во дворе и вскоре вернулся с сонным, бородатым мужиком со связкой ключей. От того сильно пахло луком и табаком.
Перед парадным входом горел фонарь.
— Ваше благородие, — проговорил дворник, — позвольте ещё раз бумагу посмотреть. Простите, барин, так положено.
— Правильно, братец, — Яков достал из кармана документ с печатями и резолюцией поперёк — той самой, что выдал Головин.
Дворник долго рассматривал, вертел, делая вид, что всё понимает, потом кивнул и отворил тяжёлую дверь.
Перед ними открылся широкий марш каменной, безупречно чистой лестницы с массивными перилами. В кадках стояли фикусы. Сквозь витражные окна пробивался свет уличного фонаря.
Анна почему-то подумала, что деревянная лестница на Васильевском куда уютнее, чем этот холодный дворцовый подъезд.
Дворник вытер ноги и повёл их на второй этаж.
— А фонарь?.. — начал было Пётр Иванович.
Мужик почти презрительно посмотрел на него, открыл дверь квартиры и включил свет.
— Я на улице обожду, ваше благородие.
Штольман дождался, пока за ними захлопнется дверь внизу.
— Наталья, вы идёте с Петром Ивановичем, — негромко сказал он. — Ничего не трогать, пока он не разрешит. Всё, чего раньше не было или лежит не на своих местах. Всё странное. Обращайте внимание на всё. Я в вас верю. И напоминаю всем: руками ничего не трогать.
Он вошёл первым.
В квартире было душно. Анну слегка замутило — но почти сразу отпустило. Яков тоже поморщился.
— Я открою окно.
Анна огляделась. Квартира Нежинской оказалась именно такой, какой она её представляла по дороге. Яков взглянул на неё и тихо спросил, всё ли в порядке. Она кивнула.
Из приоткрытого окна потянуло воздухом — и по комнате прошёлся запах духов. Сладких. Навязчивых. Штольман снова поморщился.
— Прошу, — сказал он. — Анна, Пётр… начинайте.
Никто из них пока не знал, что именно искать. И главное — как. Квартира была заставлена безделушками и вещами.
Яков встал так, чтобы разобранная кровать Нины не попадала Анне в поле зрения. Она это заметила и мягко, но решительно отодвинула его.
— Яков Платонович… перестаньте.
Наталья, бросив взгляд на Штольмана, подошла к кровати и привычным жестом прикрыла постель. На ней меньше месяца назад умерла хозяйка. Нечего молодой барыне смотреть на этот стыд.
Пётр с помощницей начали осмотр. Было слышно, как они переговариваются — негромко, деловито, почти шёпотом.
Анна остановилась у письменного стола.
Яков сказал, что в нём он уже находил векселя и другие бумаги. Она кивнула, но всё же приоткрыла ящик — и сразу увидела красный кулон.
— Один есть, — просто сказала всем Анна.
Подошёл дядя и посмотрел находку.
— Не руками, — тихо напомнила племянница.
Пётр уже держал платок.
— Как лекарство, — пробормотал он. — Всё лекарство — яд. Вопрос дозы и времени.
Наталья в это время принесла с кухни мешок из-под соли. Всё найденное они решили складывать туда.
При свете не было того ощущения тумана, что в прошлый раз.
Несмотря на духоту, в квартире стояла прохлада. Штольман попытался вспомнить, как было раньше, но память не отзывалась. И не надо.
От вида конфет у кровати теперь уже Якова замутило. Он отвернулся.
И сразу увидел — икону.
Несколько дней назад, в темноте и спешке осмотра, он даже не поднял головы.
— Наталья… — тихо позвал он. — Давно у Нины Аркадьевны это?
***

В два часа ночи они вышли на Невский проспект и наконец вздохнули свежим воздухом. Штольман велел дворнику запереть квартиру.
В руках у Петра был мешок с находками: помимо кулона из видения Ольги и иконы с несуществующей святой — часы, серебряный винный кубок, пара колец и… коробка конфет. От всего этого и Анна, и Пётр ощущали какое-то движение невидимой материи.
Конфеты Штольман попросил добавить сам. Не объясняя. Никто и не думал спрашивать.
— Ну что мы будем с этим делать? — негромко спросил Миронов.
Яков, крепко держа Анну за руку, ответил:
— Часы я выбросил в Неву — и меня сразу отпустило. Как сказал Колдун… стихией. Огонь разводить не будем. Значит — вода. Дно илистое, скоро всё уйдёт в небытие. Как и хозяйка этой квартиры. Правда, Наталья Петровна?
— Да, Яков Платонович. Вы правы.
— Вас сразу отвезти или пойдёте с нами к воде? Я знаю подходящее место.
— С вами, конечно. Надо закончить.
Штольман дал знак человеку Оленевых следовать за ними.
— Дядя, пока всё хорошо?
— На улице влияние слабее, — ответил Пётр. — Ещё одна стихия.
Они прошли часть Невского в сторону Невы. У Казанского собора Миронов вдруг ахнул.
Все обернулись. Наталья шагнула к нему помочь, но он резко отмахнулся:
— Не прикасайтесь. Дамы… Яков… Вы не поверите, но они кричат…
Анне тоже почудилось нечто странное. Не крик — скорее гул. И показалось, что колокол на колокольне будто бы ответил. Потом всё стихло. Остались только обычные звуки ночного города: топот копыт, шум ветра, далёкие пьяные голоса у ресторана и шипение фонаря.
Они пошли дальше — на запах Невы.
На набережной горели редкие фонари. Справа на фоне ночного неба вырисовывался Зимний дворец, во многих окнах ещё светилось. Но город спал.
Штольман остановился и забрал у Петра мешок. Не раздумывая, высыпал всё в воду. Туда же полетел и сам мешок — вода очистит, потом прибьёт к берегу. Обычный холщовый мешок из-под соли. Всё остальное, даже коробка конфет, ушло на дно.
Яков никому не сказал, но именно на этом месте он очень давно «познакомился» с молодой фрейлиной.
***
— Наталья, благодарю вас за помощь, — произнёс Штольман, помогая ей выйти.
Экипаж остановился у Крестовоздвиженской общины, где жили сёстры милосердия.
Миронов изящно поцеловал чуть шершавую от многолетней работы руку дамы. Та смутилась, быстро попрощалась со всеми и поспешила к входу. Они подождали, пока Наталья скроется в жилом корпусе, и только после этого поехали к себе.
— Яков Платонович, откуда у вас такие познания в иконах и святых? — не удержалась Анна.
Он засмеялся — неожиданно бодро для трёх часов ночи.
— В корпусе я не раз спорил с батюшкой. Были вопросы, на которые я не мог промолчать. В наказание нас с Алексеем ставили на горох — что, если честно, было совсем не по Уставу. Бесполезно. Отец Пафнутий в очередной раз пожаловался директору. Оленеву к рассвету велели выучить именины Якова, Алексея, Петра и Павла заодно. А мне дали два дня — на иконописных святых. Не всех, конечно. Но Нины Полунощной не существовало. Точно.
Он помолчал и добавил уже мягче:
— Кстати, батюшка потом признался, что очень любил с нами спорить. Иногда нарочно начинал диспут. Ему было интересно. И мне.
Пётр ухмыльнулся и отвернулся к окну. Анна слегка потёрла глаза.
— Очень жаль, что сейчас не лето, Анна Викторовна, — заметил Яков. — Можно было бы гулять до утра, в белые ночи. А сейчас… темень.
Он наклонился к ней:
— Вы не голодны?
Анна покачала головой.
Вскоре они приехали и отпустили экипаж Оленевых. Глядя на тёмные окна дома, Яков снова напомнил себе, что нужно съездить к поверенному и разобраться с этим «подарком», пока они с Анной из-за него не остались без средств. Он до сих пор не выяснил, кто живёт в «их» доме.
Он незаметно зевнул.
А через несколько часов — снова в департамент…
По его лицу было ясно, как сильно он уже не хочет утром вставать. И Анна не выспится — вот что тревожило больше всего. Вон, тоже уже зевает.
Он второй раз за день подхватил её на руки и понёс на третий этаж. Когда они прощались с Петром, приоткрылась соседняя дверь, и выглянули старшие Мироновы.
— Мама, папа… вы почему не спите? — встрепенулась Анна.
Родители пожелали всем доброй ночи и скрылись.
— Пётр, в пять часов — к Оленевым, — напомнил Яков.
— Надеюсь, что не утра, — буркнул тот, махнул головой, давая понять, что услышал. Зевая, ушёл к себе.
Штольманы одновременно подумали, как хорошо, что они все вместе, рядом. Но начинать обсуждать сложный вопрос квартир не было уже никаких сил и желания.
— И во сколько вас разбудить, Яков Платонович? — тихо спросила Анна.
Они вошли в квартиру, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Семёна. Но тот, оказалось, ждал их и помог снять пальто.
— С утра у нас должна была быть беседа с Потоцким, — сонно размышлял Яков. — В два — мне к князю.
— К кому? — удивилась Анна.
О встрече с Головиным он ей ещё не рассказывал. Но не ночью же — слишком много сказок Двора за один день.
— Пораньше мне надо встать, Анна. Вы теперь часть военного совета, — усмехнулся он, целуя. — надо вам многое рассказать. И про князя тоже.
— Я? И какой ещё военный совет? — удивилась Анна, скидывая сапожки. — Снимайте сюртук, у вас уже глаза закрываются. Я помогу. И сама справлюсь, не волнуйтесь.
Она поцеловала и мягко подтолкнула его к спальне.
— Спать, спать, Яков Платонович. А утром всё расскажете… если я вас добужусь.
***
Анна проснулась от того, что хотела есть.
За окном ещё было темно.
Она осторожно выбралась из-под руки сладко спавшего Якова — стараясь не разбудить — и, едва не свалилась с узкой, чуть скрипучей кровати. Накинула тёплый халат и прошла на маленькую кухню.
Самовар уже тихо шумел, запущенный Семёном Ивановичем. Приставная труба тянулась к форточке. Вкусно пахло сосновым дымом. Под салфеткой ждал свежий хлеб и вчерашние пирожки, рядом стоял укутанный чугунок, из которого вкусно пахло гречей. Всё это утром принёс Мишка — сын Айдара.
Анна улыбнулась.
Вчера с мамой и Семёном они сходили на Андреевский рынок — он оказался совсем недалеко от дома. От одного воспоминания о запахах нового крытого здания у неё снова заурчал живот.
Между рамами уже ждали купленные накануне масло и буженина. Недолго думая, Анна добавила к этому и солёный огурец из большой кадки — для аппетита.
Тихонько, в старых коротких валенках и меховой безрукавке, вошёл Семён и сразу улыбнулся.
— Барыня, вы уже встали? Рань-то какая… Давайте я помогу. Сейчас чай заварю.
Он понизил голос:
— Яков-то Платонович ещё спит? Ой, не любит он рано вставать… Всю жизнь так.
Они прошли в столовую. Анна достала чашки и тарелки, расставляя их, стараясь не шуметь. В доме было тихо, по-утреннему спокойно — так, как бывает только перед началом долгого дня.
Под окнами со стороны улицы послышался стук копыт. Одинокий, торопливый — не экипаж, а всадник.
Через несколько минут во входную дверь тихо постучали.
Семён вышел, приоткрыл, с кем-то обменялся несколькими короткими фразами и почти сразу вернулся.
Он молча протянул Анне конверт.
На нём — всего одно слово:
«Штольманам».
Коротко и ясно. Значит — ей можно. И нужно.
Анна развернула бумагу.
Записка была от Варфоломеева. Почерк ровный, деловой, без лишних слов.
В полдень он ждёт их обоих в кабинете Штольмана и Оленева.
Под утро в тюремной палате скончался Потоцкий.
***
Позавтракав и попросив Семёна около девяти часов начать немного шуметь, Анна вернулась в спальню. Улыбнувшись, она сделала вид, что не заметила приготовленное место под рукой мужа и взгляд сквозь прикрытые ресницы. Скинув халат и домашние туфли, Анна устроилась рядом и уткнулась в тёплую шею. И тут же оказалась обхвачена крепкими объятиями.
***
Запивая гречку сладким чаем, гладко выбритый Штольман начал рассказывать о вызове на аудиенцию к князю Головину. Он передал всё подробно, стараясь ничего не добавить от себя.
— Если князь говорит правду, — подытожил он, — у нас действительно два человека, которых Кирилл называл одним именем. «Г.». Оба — Головины. Так, как вы и предполагали, Анна. А вот что мне рассказали дамы…
Он пересказал разговор с дочерью графа почти полностью. Беседу же с внучкой — Ольгой — передал выборочно, строго по делу.
Анна задумалась.
— Очень странная семья, вы не находите, Яков Платонович? Я говорю о Бестужевых и Головиных.
— Боюсь, Анна Викторовна, это определение подходит ко многим в высшем обществе, — ответил он спокойно. — Если так будет продолжаться, добром это не кончится. Я за годы службы насмотрелся всякого в столице… Пьяного столяра порой легче понять, чем безумную выходку аристократа. Есть, конечно, и по-настоящему достойные люди — не спорю. Но вседозволенность некоторых пугает.
Яков говорил ровно, почти сухо, стараясь думать только о службе. Но взгляд то и дело возвращался к Анне — к её сосредоточенному лицу, к пальцу, который в задумчивости касался губ. И он поймал себя на том, что любуется ею.
— Я согласна с графом Бестужевым и Арсеньевыми, — вдруг сказала Анна.
Он не сразу отреагировал.
— Яков… — она посмотрела внимательнее. — Вы меня слышите? Яков Платонович…
Он мотнул головой, словно стряхивая с себя тёплую пелену, и попытался вернуться к разговору.
— С чем именно согласна моя Анна? — спросил он, но взгляд всё ещё скользил по её лицу, не желая становиться серьёзным.
Она заметила это, улыбнулась и взяла его за руку, удерживая.
— В том, что брак должен быть по любви.
***

Отредактировано Taiga (03.01.2026 16:09)