Первая дуэль
Осень 1870 года.
Санкт-Петербург. Особняк Бестужевых, ныне Арсеньевых.
Сбоку от лестницы, укрывшись от чужих глаз, стояла пара — они обнимались и уже снова начинали целоваться.
Мужчина целовал свою жену, на мгновение отстранялся, не отпуская её лица, любовался — и вновь возвращался к её губам, словно в первый раз.
Супруга его, стройная и хрупкая, в его объятиях казалась ещё меньше. Каждый раз она тонула в особом, предназначенном только для неё взгляде — и без остатка растворялась в его руках.
Они вздрогнули от неожиданности — почти так же, как тогда, в юности, застигнутые в графском парке. Но теперь их не заметили.
Дверь библиотеки с грохотом захлопнулась, будто кто-то с той стороны закрыл её собой, привалившись всем телом. Мимо, шелестя юбками и прижимая к пылающему лицу руки, промчалась девушка.
— Это Оля! — одновременно выдохнули оба.
Мужчина, как мог, рванулся вслед по лестнице. На втором этаже, переводя дыхание и чувствуя, как боль в стопе — та самая, что давно не позволяла ему ни бегать, ни танцевать, — берёт своё, он постучал в дверь. Не дождавшись ответа, вошёл.
— Оленька, что случилось?
В тот же миг в него влетела зарёванная девица, уткнулась в грудь и почти простонала:
— Папа… я такая дура! Господи, что я наделала!
Арсеньев напрягся и стал гладить дочь по волосам, успокаивая — быть может, больше себя, чем её.
Ольга была старшей, самой красивой и самой умной из их четырёх дочерей. Дитя первой, неопытной супружеской страсти, она вобрала в себя и вихрь чувств Марка, и пылкую натуру Елены. И сейчас, судя по всему, снова совершила нечто, вышедшее из-под её полного контроля.
***
1865 г.
По воле деда — графа Бестужева — Ольга должна была бывать при Дворе. Ради этого её с раннего детства учили манерам и всем прочим светским премудростям, включая главное — умение владеть собой и держать чувства под замком. У неё это получалось: гувернантки и учителя хвалили, ставили в пример.
Всё это работало — до тех пор, пока в их жизни не появились два кадета.
Два совершенно разных юноши, удивительным образом дополнявшие друг друга.
О рыцаре, спасшем её от пьяных матросов, Оля рассказывала с детской улыбкой и благодарностью — не более. Но тётки и кузины Бестужевы, дочери погибших офицеров, жившие в усадьбе, сумели убедить сперва себя, а затем и романтическую Ольгу, будто в этом спасении скрыты глубокие чувства. Младшие дочери Арсеньевых, разумеется, не пожелали отставать от старших…
Когда спустя несколько дней тот кадет и его друг были доставлены в этот дом, девичьи эмоции достигли такого накала, что главе этого визжащего цветника пришлось спасать зардевшегося и окончательно смущённого юношу, укрыв его в своём кабинете.
С усмирением толпы девиц куда легче справился второй — весёлый, крупный и болтливый Оленев, потомок древнего рода некогда опальных бояр Оленевых.
В том, что дочери с первого же дня пришёлся по сердцу именно второй — не по годам развитый Алексей, — родителям стало ясно почти сразу. Уже в свои тринадцать волевая Оля одним взглядом умела раскидать от кадета всех родственниц постарше. Про Оленева и говорить было нечего: он сделался её влюблённой тенью почти мгновенно.
***
1867 г.
Кадеты часто бывали у них в доме, строго соблюдая манеры и приличия. Не считая разве что неотрывного взгляда Алексея на повзрослевшую Ольгу — и ответного, столь же пылающего. Эти перегляды не могли не встревожить родителей, и контроль за дочерью был усилен. По крайней мере — дома.
Впрочем, это не мешало парочке гулять по городу, а пару раз их и вовсе застигали в графском парке — уже целующимися.
Тем страннее было Марку замечать, какие взгляды Оля иногда бросает на Якова.
Неопытный в подобных делах Штольман, впервые столкнувшись с этим, залился краской и поспешно скрылся в библиотеке. Вытащить оттуда его смогла лишь благоразумная Настя. Что именно и какими словами она ему сказала — так никто и не узнал. Настя была несколько старше его и сумела сблизиться с серьёзным юношей больше остальных — без романтических всплесков и девичьей экзальтации.
Марк поделился с супругой. Та тоже давно обратила внимание на поведение дочери и решила поговорить с Ольгой сама.
На слова матери Оля лишь рассмеялась и уверенно заявила, что любит только Алёшу и хочет за него замуж. Чем раньше — тем лучше. Услышать подобное от пятнадцатилетней девушки было бы странно, если бы сами родители не начали свои тайные встречи примерно в том же возрасте. Но то, что казалось естественным и допустимым для себя, от дочери-гимназистки звучало совсем иначе.
Арсеньева напомнила, что так играть с семнадцатилетними — уже не детьми — недопустимо. Это молодые мужчины, будущие офицеры.
Штольман стал бывать у Арсеньевых всё реже. Марк расстраивался: Яков был ему по-настоящему дорог, почти как сын, и было видно, что им обоим не хватает этих спокойных разговоров — без суеты и посторонних глаз, игр в шахматы.
Алексей же слепо не замечал ни взглядов любимой на друга, ни того, что тот старался приходить лишь тогда, когда девочек не было дома. Ни того, что Яков сразу уходил к Марку — в кабинет или в библиотеку, избегая лишних встреч.
Арсеньев слишком хорошо помнил себя в их возрасте, в семнадцать. Он, как и Алексей, уже два года был влюблён в девушку — оказавшуюся дочерью грозного графа. Помнил собственный внутренний трепет, с которым просил у того руки возлюбленной.
Если бы граф тогда запретил — они всё равно были бы вместе. Марк заранее всё продумал и договорился о крове со своим дядей Тимофеем. Тот обещал помочь, спрятать их от людей графа и дать денег для новой жизни в Туле — у дальних родственников Арсеньевых.
Так вышло, что тот разговор подслушали дядины девочки — глуповатая Липка и маленькая Маша. Машенька потом принесла ему свои детские бусики и сказала, что он может подарить их своей Елене Прекрасной.
А Липа… потом кому-то проболталась.
Но Бестужев, ко всеобщему удивлению, брак разрешил. Правда — с условиями.
Первое: Арсеньев должен закончить обучение и пойти служить туда, куда укажет граф. Для этого семья переезжает в столицу.
Второе: их старшая дочь должна быть представлена ко Двору.
Все согласились.
***
1868 г.
Чтобы не доводить дело до греха, было решено объявить о помолвке Оленева и внучки Бестужева. И после окончания им Кадетского корпуса — свадьба, получив особое родительское разрешение на венчание.
Но тут вновь вмешался граф и напомнил о своём условии — выходе в Свет. Его красавица-внучка должна быть представлена через год, в семнадцать лет. И, разумеется, незамужней и не помолвленной.
Причина этого самодурства Бестужева так и осталась неясной.
Помолвка так и не была пока объявлена.
***
О том, что друзей на учениях едва не застрелил другой кадет, Арсеньев узнал лично от директора корпуса, на приёме в Дворянском собрании. Тот знал, что оба молодых человека приближены к дому, и счёл нужным предупредить.
У стрелявшего, по его словам, имелся весьма высокий покровитель. Причём не один: не только тот, кто уберёг его от трибунала, но и ещё кто-то. Слухи ходили противоречивые и странные. Но — всего лишь слухи.
***
Алексею пришлось срочно уехать в имение — погиб младший брат.
Глупо и страшно: с кем-то из таких же богатых юнцов решили сыграть в новую, привезённую с войны «забаву офицеров» — в русскую рулетку, револьвером «Смит энд Вессон», принадлежавшим раненому старшему брату. Младший Оленев проиграл.
За Алексеем приехал сам Александр — старший из братьев, весь серый от горя и вины, будто постаревший за одну ночь.
В тот же день Штольман пришёл к Арсеньевым. Никого не замечая, он прошёл прямо в кабинет.
Марк молча налил им обоим коньяк. Совсем немного, чтобы было за что держаться. Они выпили, не чокаясь.
Говорили и о смерти, о бессмысленности, о страхе — не за себя, а за тех, кого любишь. Разговор тянулся, ломался, снова собирался. За окном давно стемнело.
Яков впервые сказал, почему стал реже бывать в доме, который так любил. Он говорил осторожно, подбирая слова, словно боялся не обидеть — а выдать лишнее.
Взгляды Ольги его смущали и пугали. Не потому, что он не понимал их смысла — наоборот, потому что понимал слишком хорошо и не знал, как с этим быть. Он нахмурился, попытался объяснить точнее, но замолчал, не найдя формулировки. Марк не перебивал. Ему было ясно и без слов.
Потом Яков заговорил о родителях — впервые так подробно. О старом Семёне-денщике, который до сих пор живёт в родительской квартире и ждёт его, как ждал когда-то маленького. О детстве, в котором было больше одиночества, чем положено ребёнку.
Он говорил всё тише, словно не столько собеседнику, сколько самому себе.
В какой-то момент Штольман замолчал и вдруг стал вслух пересказывать давний, почти забытый детский сон — странный, волнующий, тот самый, который он когда-то рассказал лишь Семёну Ивановичу, засыпая у того на руках. Слова путались, мысль уходила, возвращалась.
Почти сразу после этого Яков начал клевать носом. Марк, взглянув на него, тихо позвал супругу. Было решено оставить юношу в доме — ночь давно вступила в свои права, а отпускать его сейчас не хотелось и не стоило.
Все уже спали. Марк вместе с верным Никифором почти на руках отнёс Якова на самый верхний этаж, в дальнюю комнату — ту, где никто никогда не ночевал. Елена Михайловна велела оставить с ним слугу на случай, если непривычному организму станет дурно от коньяка.
***
Утром появление лохматого, небритого юнца с тяжёлой головой переполошило девичье государство. Он старался держаться в стороне, но после завтрака почти бегом ушёл в библиотеку — туда, где было тише и безопаснее.
Там его и нашла Ольга — с альбомом для рисования под мышкой, будто случайно, будто просто потому, что ей захотелось именно сейчас и именно туда.
Елена Михайловна специально села неподалёку, с раскрытой книгой, и видела всё. Они говорили мало — больше рисовали, спорили жестами, наклонялись к одному листу. В какой-то момент Яков, не поднимая глаз, забрал у Ольги карандаш и стал рисовать сам — сосредоточенно, с той редкой, почти нежной серьёзностью, которая возникает только тогда, когда человек забывает о мире.
Ольга смотрела на него молча. Не заигрывая. Не улыбаясь. Просто — смотрела, не в силах отвести взгляд.
Елена Михайловна позже, взволнованная, призналась мужу, что взгляд дочери был таким непозволительным, что она уже собиралась подойти и прервать их.
Яков ничего не видел. Ни её лица, ни её глаз. Для него существовал только рисунок.
А Ольга потом молча убрала лист в альбом и больше никогда его не показывала.
***
Первая в жизни ссора друзей произошла на балу у Арсеньевых, на именинах Елены Михайловны.
Яков принципиально ни с кем из девиц не танцевал — хотя, благодаря урокам Арсеньевой, делал это великолепно.
Алексей пригласил Ольгу на танец, и она приняла — легко, привычно. Но её взгляд то и дело ускользал в сторону — туда, где у стены сидели Штольман и Настя. Ольга словно проверяла: там ли он. Яков же ни с кем не танцевал, спокойно беседуя с Анастасией, и именно это спокойствие почему-то притягивало её сильнее любых слов.
Возлюбленный несколько раз пытался вернуть её внимание — наклоном головы к ней, шуткой, изменённым шагом. Она улыбалась, кивала, отвечала — правильно, воспитанно. Но через мгновение её взгляд снова уходил мимо него.
А ведь всего четверть часа назад они у лестницы целовались так, что у обоих припухли губы. Там она знала, что делает. Было просто: его руки, его дыхание, их волнение.
А теперь — будто сразу два мира, и ни в одном она не стояла твёрдо.
Это был уже конец званого вечера, гости начали расходиться. Собирался уходить домой и Штольман — всё так же улыбаясь и о чём-то беседуя с Анастасией. К счастью, у лестницы оказались только «свои», когда Ольга двинулась с места резко, почти не глядя вперёд, словно боялась опоздать.
И врезалась в грудь Якова со всего хода.
От неожиданности у него округлились глаза, и он подхватил её инстинктивно. Всего на пару мгновений — но этого хватило. Слишком близко.
Штольман мгновенно покраснел и тут же отстранился, словно обжёгся. Резко убрал руки, тяжело выдохнул. Отвёл взгляд и мотнул головой, словно прогоняя лишнее.
Ольга же осталась стоять, не сразу понимая, что произошло. Будто только сейчас до неё дошло, где она и чьи руки только что были на её талии. И кого она обхватила за плечи.
Настя, шипя на глупую племянницу, увела Ольгу в сторону.
Марк обменялся быстрым взглядом с супругой и вывел Штольмана на улицу.
Алексей видел всё.
Не сам толчок — а то, как она смотрела.
Не возможное падение — а то, что ей даже не пришло в голову испугаться и отстраниться.
Ольга наконец поняла: произошло что-то непоправимое. Со всеми ними.
Оленев вышел следом на Яковом и хозяином дома.
От удара — по лицу и по дружбе — оградил Марк, встав между ними.
Следом вышла Арсеньева и, не повышая голоса, увела взбешённого юношу обратно в дом.
Хрупкая с виду дама почти спокойно подхватила могучего будущего зятя под руку и, что-то тихо говоря, провела его в столовую и буквально усадила на стул. Там, за закрытой дверью, гроза постепенно стихла.
Яков же задыхался — от стыда, гнева, смятения, от всего сразу. Молодой организм не справлялся с бурей, в которую его швырнули за один вечер.
***
Марк усадил его в семейный экипаж и сел напротив.
Он бы раньше не допустил в голове даже тени того, что сейчас собирался сделать, если бы незадолго до этого не услышал от сослуживца — отца сына ровесника Якова — о таком выходе из похожей, почти безвыходной ситуации.
Он спокойно объяснил, куда они едут.
Штольман сначала вспыхнул — до ярости, до резкого отказа. Но затем замолчал, стиснув зубы, и нехотя кивнул. В глазах у него горел огонь — не гнева даже, а неумения справиться с пережитым. И полного непонимания, как быть дальше. Как вести себя с Алексеем, с Ольгой, со всей этой семьёй. И с собой.
Карета остановилась. Они посидели молча ещё мгновение — и вышли.
Яков первым вошёл в ярко освещённый холл, наполненный музыкой и смехом, и с явной неприязнью огляделся. Марк сам ни разу в жизни не бывал в подобных заведениях — и полностью разделял это чувство, даже если здесь всё считалось самым лучшим и дорогим во всей Империи.
Если нет — значит, нет. Никто не станет удерживать.
Они прошли в отдельное, огороженное помещение и сели. К ним вышла сама Маман — довольно молодая и красивая, но заметно старше девочек заведения.
Марк отвёл её в сторону и начал говорить. Не о том, что нужно его «сыну». А о том, какой не должна быть барышня.
Так, что в его словах легко угадывалось описание Ольги — нарочно, безошибочно. Чтобы не осталось ни одного опасного сходства. Ни одной ассоциации.
Хозяйка слушала внимательно. Понимала с полуслова. Иногда украдкой поглядывала на смущённого красивого юношу, сидящего неподвижно, с прямой спиной и судорожно сцепленными пальцами.
Наконец она кивнула — коротко.
Подошла к Якову, взяла его за руку и повела за собой.
Он нахмурился и инстинктивно оглянулся.
— Я здесь подожду тебя, — тихо сказал Марк. — Или уходим?
Яков замер на полшага. Дама обернулась, ободряюще улыбнулась и чуть сжала его руку. Он посмотрел на неё и кивнул.  (сцена от лица Маман ниже в комментариях)
— Прости меня, сын… — добавил Арсеньев почти шёпотом. — Но иначе мы все потеряем друг друга. Все.
***
Через неделю, как уже несколько лет подряд по выходным, весь особняк с волнением ждал кадетов. Боялись, что они больше не придут. Никогда.
Яков с Алексеем вошли к Арсеньевым в привычное время. Штольман первым поздоровался со всеми — общим приветствием и вежливым кивком. Алексей стоял мрачный, словно чужой.
Ольга, всхлипнув, подбежала к нему и, схватив за рукав, потащила в парк — мириться. Он молча, как всегда послушно, пошёл за ней. На Штольмана она даже не взглянула.
— Марк Антонович, продолжим партию в шахматы? — улыбнулся Яков. — Только я… ненадолго. Меня ждут.
Арсеньев понял.
Когда Маман вскоре «вернула» Якова обратно в кабинет, разговора об оплате не было.
Личные их с ней встречи продолжались ещё какое-то время и постепенно приняли вид, отдалённо напоминающий дружбу.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
— Ты расскажешь мне, что произошло, или маму позвать?
Дочь резко помотала головой, уткнувшись лицом ему в грудь.
— Перед мамой мне будет ещё стыднее. Папа… я полезла к нему целоваться. Я даже не поняла зачем. Совсем не поняла.
Она всхлипнула, пытаясь отдышаться.
— Мы говорили о … да это не важно. И вдруг — как будто что-то накрыло. Как волна на море, помнишь? Я не думала. Я просто… сделала. Господи, папа… Алёша всё видел. А я же его люблю.
Арсеньев прижал дочь к себе. Ещё недавно — невозмутимая, безупречная, только что представленная Их Величествам, сама выученная светскость. А теперь — растерянная девочка, не понимающая, как собственные чувства могут оказаться сильнее разума.
Что тут сказать?
Ругать — за что?
За молодость, за ту самую неумолимую смесь гордости, страсти и глупости?
Уже пытались.
Ольга снова разрыдалась, вцепившись в его сюртук, будто пытаясь удержаться на месте, где ещё есть опора. Из-за её всхлипов звук, донёсшийся снизу, сначала показался уличным шумом.
Пока не распахнулась дверь — и в комнату не влетела перепуганная младшая дочь. С разбега она бросилась к отцу на руки, как делала в детстве.
— Танечка, что случилось? Кто тебя напугал?
Ответом стал отчётливый звук.
Выстрел. В доме.
Арсеньев побледнел и осторожно поставил младшую дочь на пол. Уже не чувствуя боли в ноге, почти бегом спустился на первый этаж, где столпились слуги и домочадцы.
— В бальном зале… — выдавил Никифор. — Они закрылись.
— Всем оставаться здесь, — коротко приказал хозяин дома.
Он подошёл к высоким дверям, толкнул плечом — подпёртая изнутри створка с грохотом поддалась. Марк вошёл, готовясь увидеть худшее.
На полу, упёршись спинами друг в друга, молча сидели два бывших кадета. Рядом лежали бестужевские дуэльные пистолеты из кабинета; один ещё тонко дымился. Крови не было. В углу — разбитое выстрелом зеркало, а в стене за ним — два пулевых отверстия, почти вплотную друг к другу. Спина к спине.
Марк молча забрал оружие и сел рядом, прислонившись спиной к их плечам. Нога пульсировала болью.
Первым заговорил Яков. Он подал Арсеньеву руку, помогая подняться.
— Я ухожу. Простите, Марк Антонович… но так дальше продолжаться не может.
Хозяин дома внимательно посмотрел на обоих — на двух ещё совсем молодых мужчин, уже успевших зайти слишком далеко.
— По одному. Ко мне в кабинет, — сказал он голосом, которого в этом доме ещё не слышали. — Алексей — первый.
Когда они вышли, в бальный зал вихрем ворвалась Анастасия — только что приехавшая из поместья мужа, ещё даже в накидке, с перчатками в руках. Ей уже успела, взахлёб, изложить свою романтическую версию происходящего средняя сестра. Головина захлопнула дверь и без лишних слов взяла разговор с «братом» на себя.
У выхода из зала стояла бледная Ольга. Увидев жениха, она, никого не стесняясь, прижалась к нему и снова разрыдалась вслух — уже без попыток сдержаться. Алексей молча обнял её. Не потому, что всё понял и простил. А потому, что уже не мог жить без неё.
Так — не разнимая — отец и провёл их обоих к себе. На разговор.
К моменту, когда Якова позвали в кабинет, он уже был внешне спокоен.
----
Венчание состоялось через три месяца. Осенью 1870 г.
Штольман был поручителем со стороны жениха.
Со стороны невесты — грозный дед Михаил Бестужев.
До графа дошёл слух о том, кто двадцать лет назад был готов помочь его дочери бежать.
И из упрямства, из гордости он сделал всё, чтобы сейчас оградить свою семью от тех Арсеньевых.
***
И только к концу жизни старый Михаил Николаевич понял, насколько проклятым оказалось само сочетание слов — «граф Бестужев».
Из-за него гибли, убивали и сходили с ума.
Осознав, что титул угасает, он впервые испытал облегчение. Приказал родне не пытаться его восстановить — благо, давно рождались одни девочки.
Но когда до него дошёл слух, что при Дворе объявилось извращённое ничтожество, уже возомнившее себя следующим графом…
При живом Бестужеве.
Михаил Николаевич собственноручно начертил родовое древо, пытаясь понять — на каком основании.
И только тогда увидел закономерность.
Все «случайные» смерти на войне.
Все дуэли братьев и кузенов.
Все внезапные падения, выстрелы, несчастья —
ничто из этого не было случайным.
Дорисовав всех известных ему потомков первого графа, он увидел два имени.
Юридически — никакого права на титул.
Но фактически — единственные выжившие мальчики, прямые потомки, пусть и под другими фамилиями.
И если кто-то однажды надумает «взять» титул себе, именно они окажутся под ударом первыми.
А если этот кто-то — извращённый безумец с высочайшими покровителями…
Или, скорее уже, его последователь. «Наследник» дел.
Михаил Николаевич понял: времени у него почти не осталось.
Спасти детей могли только Арсеньев — со своим названным сыном — и Головин.
Они оба были крёстными маленьких мальчиков.
И завертелось веретено на десять лет: письма, запросы, завещания с осторожными указаниями и намёками.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Кровавый кулон задыхался в холщовом мешке.
Сквозь грубые волокна вместе с запахом древней соли пробивался разрушающий воздух.
Приближаясь к собору, кулон начал рассыпаться — и закричал.
Колокол гневно ответил, требуя тишины. Навеки.
Из последних сил осколки пытались продолжать работать, напоминая о своей «особой хозяйке» всем.
Всем, кто видел кулон на её декольте, приукрашивающий детские и юношеские страхи, страсти и наваждения.
Уверяя, что были важные разговоры, признания и объяснения, которые могли всё изменить.
Рядом с осколками последнего по-настоящему мощного предмета в мешке лежали и безобидные конфеты.
Не имеющие никакого отношения к мастерской — но цепляющие человеческую память.
Память женщины, что любила полубезумной, всепоглощающей любовью. К нему.
Мужчина, не колеблясь, вытряхнул всё содержимое мешка в тёмные илистые воды Невы.
Ровно там, где десять лет назад они познакомились.
По приказу.
Через силу.
Через «не хочу».
И всё же сумели со временем свыкнуться друг с другом — не подчинив и не подчинившись.
Чем нарушили все планы и были втянуты в паутину дальнейших событий.
***

И кто бы мог подумать, что на той свадьбе — Оленева и Арсеньевой — соберутся многие, кому суждено будет участвовать в этом.
Противостоять хитрой игре безумца, возомнившего себя не просто графом, но кукловодом человеческих судеб.
И только через двадцать два года обретут своё счастье, сбросив прошлое, ревность, морок и наваждение.
Судьбы Штольманов, Оленёвых, Арсеньевых, Мироновых, Головиных, Бестужевых и страны переплелись не узлом — а кружевом.

Узелки развязались сами, когда пришло время.
А история идёт своим чередом.
***
Кровавый кулон не исчез. Он просто утратил отклик.
Осколки, оставшись без воли хозяйки и без человеческого внимания,
ушли в воду, рассыпаясь и теряя и форму, и память.

Магия не исчезает — она требует взгляда.

Пока на неё смотрят, верят, боятся и желают — она работает.

Конфеты, брошенные следом, не были частью обряда.
Но именно они стали последней связующей нитью.

Память сохраняет свое влияние дольше и сильнее, чем любые слова.

Колокол ответил не кулону, а человеку.
И потребовал тишины.

Потому что святыни не спорят с артефактами.
Они просто переживают их.

С этого момента магия перестала быть оружием.
И снова стала фоном.

Опасной — для тех, кто захочет её разбудить.
И равнодушной — ко всем остальным.

***
7 января 2026 года.
Большие девочки в разных точках маленького земного шара всё ещё читают, смотрят и верят.
В Чудо.
В Любовь.
И в то, что Добро — не громкое, но упрямое — всё-таки побеждает.

________________________________________

***

PS В саду, на перекрёстке дорожек, у Нины Капитоновны кипел большой пузатый самовар.
Пирожки дышали теплом под чистым вышитым полотенцем.
Дымчатая кошка Мушка свернулась клубочком и смотрела на фонарь, к которому слетались светлячки.
Здесь всегда  ждут на чай хороших людей.
Неважно — из какого мира и какого времени.

Отредактировано Taiga (08.01.2026 23:30)