Вместе
Конец сентября 1892 года.
Сообщение о возвращении духов встревожило Якова. Он помнил, как прежде Анне бывало дурно: она теряла сознание, он видел тот самый «удар под дых», после которого девушка долго не могла вдохнуть. Это и беспокоило его сейчас.
— Яков Платонович… — она отвлекла его, прижавшись плечом и глядя снизу вверх. — Может, мы погуляем? Или у вас ещё дела?
Пётр отвернулся к окну, пряча улыбку.
Яков притянул Анну к себе и поцеловал.
— Вы — моё главное дело. Да, пожалуй, на сегодня хватит.
Он обернулся к Петру:
— Пётр Иванович, а ты — домой, собираться? Поезд у тебя через несколько часов.
Он попросил остановиться, и они вышли на улицу.
— Я к тебе сразу зайду после прогулки. Если не успею — подъеду прямо на вокзал. Надо ещё кое-что обсудить.
На том и договорились. Экипаж с Мироновым уехал.
— Прекрасно, мы как раз рядом с Летним садом. Помните петербургскую традицию с листьями?
— Шелестеть? — уточнила Анна. — Кажется, так вы говорили.
— Совершенно верно. Но как только начнёте мёрзнуть — возвращаемся… под одеяло. Гуляем или…
Анна сверкнула глазами:
— Пока пройдёмся, мой Яков Платонович.
— Тогда нам туда. На набережной ветрено, но среди деревьев и античных статуй будет хорошо. Почти как летом.
Анна поплотнее застегнулась под его внимательным взглядом. Яков глубже натянул котелок, и они вышли к Неве. Ветер трепал полы его расстёгнутого пальто; взгляд стал жёстким — каменным, как гранит набережной.

— В память о чудесном спасении Императора Александра II при покушении в 1866 году, — сказал он, указывая на часовню в решётке сада, и хмуро добавил:
— Мы с Алексеем тогда были неподалёку. Вон там, шагах в пяти. Всего не видели, но то, что произошло*, запомнили на всю жизнь. Потом весь корпус гудел. Каждый уверял, что закрыл бы собой Его Императорское Величество.
— И вы? — тихо спросила Анна.
— Безусловно. Но нас опередили. Может, и про меня или Алёшку Некрасов стихи сложил бы…
Он процитировал:
Сын народа! Тебя я пою!
Будешь славен ты много и много…
Ты велик — как орудие бога,
Направлявшего руку твою!
— Хотя для юных дворян, пожалуй, нашлась бы другая рифма. Менее пафосная.
Яков уже улыбался, а Анна сильнее вцепилась в его руку и потянула с ветра в сад. За решёткой и впрямь было тише; только вот листьев на дорожках почти не осталось. Пришлось пройтись под деревьями, чтобы всё-таки пошелестеть. Подальше от прохожих и городовых.
— Ну а теперь идём на выход… Сумерки опускаются.
Яков наклонился, отряхнул подол её юбки от листвы и, выпрямляясь, вдруг притянул Анну к себе. Прогуливающихся вокруг почти не осталось.
— Знаете, Яков Платонович, — сказала Анна с самым серьёзным видом, — я, кажется, начинаю замерзать.
Она чуть наклонила голову.
— Скульптуры вы мне потом покажете. Днём. После возвращения. Не убегут.
Она улыбнулась и добавила тише:
— Я сейчас хочу домой. С вами. Желательно — в обнимку.
— Ваше слово для меня закон, моя несравненная Анна Викторовна.
Тут же подхватил её на руки и вынес из листьев на чистую дорожку. Не отпуская, в шутку оглянулся, склонился так, что их шляпы соприкоснулись, и прошептал:
— Более того — выше закона. Только никому не говорите. А то господин Варфоломеев опять что-нибудь в папку запишет и пошлёт нас на Камчатку — подозрительных тюленей пересчитывать.
— Если вместе, — так же шёпотом ответила Анна, — я согласна, мой Яков Платонович. Дорога туда длинная… А проверенную шкуру у полковника попросим.
****************
Сумерки — за окном и в доме, куда не дотягивается свет ламп.
С подсвечником в руках в бальную залу входит Елена Михайловна Арсеньева и идёт в тот угол, где вчера она «видела» любимого мужа. Просто захотелось побыть одной именно здесь — вспоминая. Завтра — обратно в Москву.
На стуле в темноте различим силуэт. Она подходит ближе.
— Алексей… что вы здесь делаете?
Он встаёт при её приближении, мягко забирает и ставит на пол тяжёлый подсвечник. Подаёт руку, помогая ей сесть. Сильно пахнуло коньяком.
— Что-то с Олей? — встревоженно добавляет Арсеньева.
— С ней всё хорошо, отдыхает. Не волнуйтесь, пожалуйста.
Он устало потёр глаза, переносицу. Потом подошёл к стене, на ощупь находя два отверстия.
— Знаете, почему я не разрешаю заделать это, Елена Михайловна?
— Память о юности? О первой дуэли? — она тут же качает головой. — Нет, Алёша… тут что-то другое.
Он вернулся на стул рядом с тёщей, сцепил пальцы в замок и опустил голову.
— Первая дуэль у нас была намного раньше. После бала в честь ваших именин. И длилась она целую неделю. Это был не только ожесточённый бокс. Мы не просто дрались — мы боролись за самих себя. И за друг друга.
Он сделал паузу.
— А потом мы вместе били других. Особенно одного — слишком… навязчивого.
Оленев сжал кулак до белизны, вспомнив Кирилла и его подхалимов. Даже спустя столько лет. Его слова про Арсеньевых взорвали обоих кадетов так, что офицерам пришлось буквально разнимать их, спасая окровавленного Барынского и перепуганного Увакова.
А перед этим Яков сильно бил Алексея — за злость. За ту злость, что он позволил себе по отношению к Марку Антоновичу. Названного отца Штольман простил сразу. Без условий. Без оговорок.
— Старший офицер тогда вызвал нас на разговор. Пытался понять причину. Потом отвёл к директору. Мудрый был человек. Мы, конечно, угрюмо молчали. И вместо наказания за драки он дал нам какое-то нелепое, на первый взгляд, задание. Для двоих.
Алексей снова подошёл к отметинам на стене.
— В том долгом поединке победил Яша. Во всём. Это он вернулся к вам, к Марку Антоновичу. А я… просто следом. Возможно, именно этим он спас мне жизнь. Которая мне была не нужна — без моей Оли. И без друга.
— Алёшенька, вам ведь непросто с Ольгой всю жизнь?
— Я люблю её. И этим счастлив. Она ведь совсем другая, когда мы одни. На Кавказе, в Европе она была счастлива — по-настоящему. И я тоже.
Он чуть помолчал.
— Это дом на неё так действует. Бестужевский.
Теперь он был уверен: когда рядом не было ни родни, ни Якова, Оля принадлежала только ему. Искренне, страстно, преданно — без тени светской игры, которую она вынуждена была надевать при людях. Даже в Затонске она оставалась его Олей. Хоть и Штольман был совсем близко.
А здесь, в особняке, её словно временами подменяли. Даже дети почувствовали. К жене вернулись необъяснимые тревожные сны, исчезнувшие пять лет назад.
И всё же что-то сдвинулось после их странного разговора в библиотеке. Даже обморок не отменял этого.
Метания во сне прекратились… вот уже пару дней как.
Когда Анна прибежала в бальный зал и тихо позвала его и доктора, Алексей испугался.
На середине лестницы сидела его Ольга — держась за руку Якова, чуть прислонившись к нему. Без особых взглядов, без заигрываний. Так, как и должны вести себя люди после стольких лет знакомства и дружбы. Как Яков и Настя.
Он тогда просто сел у ног двух самых родных ему людей. И вдруг поймал себя на странной мысли: жаль, что Яков сразу тогда ушёл.
Если бы Анна села рядом…
Он даже почувствовал это — тёплый, плотный кокон, будто защита, накрывшая бы их четверых. Или… уже шестерых?
Почему же раньше было иначе? Почему — ревность, злость, боль? И при этом — невозможность быть без Штольмана. Оля ведь тоже скучала. Не романтически — по-настоящему. Так же, как скучал он сам. Как скучали крестники Якова.
— А вот со мной — сложно. — с горечью в голосе тихо произнёс Алексей.
— Вы про Якова? — сразу поняла тёща. — Уверена, он вам всё простил. Павел Петрович рассказывал, как вы…
— Ерунда, — резко перебил Алексей и тут же смягчился. — Простите.
Они снова замолчали, глядя на танцующее пламя свечей.
— Елена Михайловна, почему вы не отдали мне дочь в жёны сразу, как я просил руки? Вы же сами понимали, что это единственно правильно, видя нас обоих. Да чёрт бы побрал этот корпус. И тем более — Двор…
— Это было условие…
— Знаю. Графа. Неужели дело было только в Олином приданном? Вы же знали, что мне оно ни к чему. Как и этот дом, — буркнул он. — Прошу прощения.
— Нет, Алёша. Дело совсем не в приданном. Дело куда сложнее. Бестужевское. Почему вы вдруг заговорили обо всём этом сейчас?
Но он не слушал и продолжил негромко:
— Женился бы и увёз её подальше от всех. В поместье. Яблоки бы выращивали и школы открывали. А не бегали по свету — от самих себя. И без писем от друга… И от всех вас.
Он засмеялся — совсем горько.
— Столько всего можно было избежать. И Якову было бы проще без нас. Обоих. Приезжал бы иногда в гости. К крестникам.
— Алёша… А зачем вы вообще тогда стрелялись? Глупые юнцы. Вам ведь по двадцать было — мужчины уже. Чья это была идея? Ваша ревнивая?
— Штольмана. Он сказал, что пора всё решить. Он рассчитывал, что я его убью — и проблема исчезнет. А если промахнусь — он уйдёт из нашей жизни.
Арсеньева встаёт и подходит к стене, касается отверстий пальцами.
— Так ровно. Рядом. Как это вышло?
— Я выстрелил мимо, конечно. А он — не целясь, точно рядом. Великолепный стрелок.
Алексей поднимается.
— Я иду спать. Завтра возвращаюсь на Кавказ.
— Алексей, берегите себя. Вы очень нужны вашим детям и Оле.
— Простите меня за всё. Могиле Марка Антоновича от меня поклонитесь, пожалуйста. И от Якова-старшего — тоже.
— Алексей! — в её голосе прозвучали те самые, бестужевские интонации. —  Мне очень не нравится ваше настроение.
Оленев обернулся, по-светски улыбнулся и чуть поклонился.
— Всё в порядке, Елена Михайловна. Я не могу не вернуться: вместе со всеми впереди ещё много дел. И главное — я хочу увидеть и вырастить своего третьего ребёнка. Доброй ночи.
— Вот так лучше. Доброй ночи, Алёша.
****
Алексей поднял тяжёлый подсвечник и подал ей руку. Вместе они вышли.
Ещё раз пожелав доброй ночи, он привычно через ступеньку убежал наверх, к жене.
Елена Михайловна прошла в кабинет и остановилась у портрета.
Он был написан ещё до…
До тех именин, после которых всё изменилось.
Тогда Ольгу в гневе отправили к себе, пригрозив монастырём на веки вечные.
Алексея слуга уже вёз обратно в корпус. А Якова домой на Васильевский повёз Марк.
Супруг вернулся через пару часов. На нём не было лица. Елена подхватила, отвела в спальню — и только там увидела, как резко, за один вечер, он начал седеть.
— Марк… что случилось? Где ты был?
Он сидел на стуле, уткнувшись лицом в ладони.
Супруга подошла, погладила по голове и прижала к себе.
— Он меня никогда не простит, — глухо сказал он. — А я себя — тем более. До самой смерти, Лена.
Тогда они с мужем впервые в жизни… не поссорились — нет.
Арсеньева-Бестужева от непонимания и отчаяния просто повысила голос. И зря.
Марку и без того было невыносимо. Он проклинал свою слабость — за поспешное, неправильное решение. Ведь сначала он хотел просто увезти Якова домой и поговорить по дороге или на квартире. Но в памяти всплыл разговор с сослуживцем — и непонятное, необъяснимое чувство оказалось сильнее доверия и здравого смысла.
Когда они вскоре выходили через чёрный выход заведения, Яков молчал. Он был удивительно спокоен.
— Я хочу побыть один. — сказал он наконец. — И возвращаюсь в казарму.
Он чуть помедлил.
— Марк Антонович, не вините себя.
К субботе Арсеньев от горя и вины поседел полностью.
А вещи молчаливой дочери уже были уложены: её отправляли в дальнее поместье Бестужевых, к старым тёткам — подальше от всех и всего. На год, до представления ко Двору.
----------
Елена Михайловна всматривалась в родные черты лица на портрете. Потом улыбнулась — так, как умела только с ним, — и прошептала:
— Подожди ещё меня, мой Марк, я не стану спешить уйти к тебе. Чувствую — я ещё нужна здесь. Нашим девочкам и внукам. И сыновьям.

***
— Анастасия Николаевна, я ведь даже не спросил, куда мы едем.
Они стояли посреди Николаевского вокзала, оба с небольшим багажом. Пётр так и не отпустил её руку после приветствия. Анастасия и не думала её забирать — просто стояла и смотрела в тёмные глаза собеседника.
— В Вышний Волочёк, — только и смогла она выговорить. — Выходить нам раньше вашего Затонска, Пётр Иванович.
От того, как она произнесла его имя, у него внутри всё потеплело. Ни одна дама, с которыми он был знаком за свою немалую жизнь, не смогла бы так — ни на французском, ни на каком другом языке.
— Хорошо, — Пётр улыбнулся и подал даме локоть. — Вышний так Вышний.
— Рано утром будем на месте.
Они подошли к пышущему паровозу. Носильщик остановился у вагона первого класса. Пётр чуть нахмурился, прекрасно понимая, к чему привыкла урождённая графиня.
Яков передал деньги от князя на непредвиденные расходы в ходе следствия. Миронов сейчас вдруг остро почувствовал себя нахлебником — не только брата, но будто бы всего мира.
— Пётр Иванович… — нежно позвала Настя, ожидая, что он поможет ей подняться в вагон.
Он спохватился, подал руку и зашёл следом. Купе у них были соседние. Анастасия заметила его рассеянный, чуть расстроенный вид и легко положила руку ему на локоть.
— А мы будем с вами пить чай? — попыталась она отвлечь его от мыслей.
— В коридоре? — улыбка у него вышла чуть горькой.
Анастасия рассмеялась.
— Можем и в купе. У меня, например. Но если вам удобнее в коридоре — я с вами.
Он кивнул. Договорились через четверть часа.
Головина закрыла дверь купе, чтобы переодеться, и выдохнула. Она прекрасно понимала, что именно беспокоит её… попутчика. Чуть улыбнулась, поймав себя на том, что хотела подумать — «кавалера».
Как хотелось ей сказать Петру … Ивановичу, что у неё всю жизнь было всё. Всё — кроме счастья. И что ей совершенно всё равно его состояние — точнее, отсутствие такового.
Но она также понимала: это гложет его. Не тот он человек, который станет… она чуть не подумала «жить» и покраснела… существовать рядом с богатой дамы. Он просто уйдёт. А она этого не хочет.
Анастасия сняла шляпку и посмотрела на себя в зеркало.
Почти двадцать лет она была замужем за человеком, за которого её выдали не спрашивая. Иван Максимович был старше её на семь лет — а казалось, на целую жизнь. Тихий. Спокойный. И скучный.
Такой была и их жизнь. Разные спальни, никаких общих интересов и разговоров. Иногда он приходил к ней — и так же спокойно уходил. Рождению сына он искренне обрадовался, но любви к мальчику почти не проявлял. Насте, выросшей в доме у любящих всех Арсеньевых, этого было не понять.
В большом поместье Головиных не устраивали приёмов, почти ни к кому не ездили, хотя дом и стоит в городе, чуть на окраине. Анастасия сама находила себе занятия — в женских обществах, в благотворительности. Муж так же тихо и умер пять лет назад: простудился на охоте.
А они с сыном так и продолжили жить — спокойно. Паша пошёл в гимназию. Можно было уехать в Москву. Но они остались в провинции.
Три года назад она ездила в столицу к поверенному. Оленевых не было, а больше идти ей было некуда. Она вошла в пустой, громадный особняк: кроме нескольких слуг, там не оказалось никого. Побродила по комнатам — и вышла гулять по любимому городу.
И столкнулась со Штольманом.
Они не виделись с похорон Марка Антоновича.
Яков выглядел непривычно. В нём одновременно чувствовались усталость, какая-то давящая обречённость — и при этом что-то счастливое, тщательно спрятанное, но живое. Она успела заметить это в его глазах. Он выходил из старой ювелирной лавки, задумчиво держа в руке маленький футляр.
«Яша!» — она едва не кинулась к нему и не обняла, но удержалась.
Он тоже искренне обрадовался встрече. Они немного прошлись вместе — Яков спешил на поезд. Он сказал, что теперь живёт в небольшом уездном городе. Осторожно спросил о друзьях. Настя рассказала всё, что знала: Алексей где-то служит, семья с ним. Переписка — под запретом.
Глаза Штольмана сразу потухли. Плечи опустились.
«Яша, у тебя всё в порядке? Я могу помочь?» — тихо спросила она, снова беря под локоть.
Он покачал головой и грустно улыбнулся.
«Всё в порядке, Настя. Просто устал. Рад тебя видеть. Извини, мне пора.»
Он будто хотел добавить что-то ещё — но передумал. Поцеловал её руку и долго не отпускал. Потом развернулся и ушёл — в сумерки.
Она же не могла тогда, как раньше, стукнуть его по плечу и потребовать ответа. Перед ней был взрослый мужчина, а она сама — почтенная вдова.
А кольцо, безусловно, было для его Анны.
Анастасия радостно улыбнулась, вспоминая молодую жену друга юности. Вот кто ему всегда был нужен. Почти Арсеньева. И Мироновы тоже пришлись ей по сердцу. Особенно… один.
В соседнем купе.
Настя прижалась лбом к стене — там, где было купе Петра.
С другой стороны, в этом же самом месте, стоял и он — откинувшись спиной к перегородке.
Она держала себя в руках, стараясь даже себе не признаваться, как сильно хочет простого — чтобы он её обнял.
От этих мыслей она не покраснела. Даже не собиралась думать о том, что сказали бы высокородные предки. И уж тем более — маменька.
«Ну, мама со своим мужем в Баден-Бадене, а я здесь».
Она открыла дверь. За ней, с приподнятой для стука рукой, стоял он. И снова две пары глаз неотрывно смотрели друг на друга.
Стараясь не опускать взгляд ниже её красивого носика, Пётр сказал:
— А я попросил принести нам чай. Как вы хотели.
Они вошли в её купе, оставив дверь открытой.
— А вы не голодны? — спросила Настя.
— Нет, меня Штольманы накормили, — улыбнулся Миронов.
— Как вам Яков, Пётр Иванович? — спросила она, когда принесли чай. — Вы давно знакомы?
Пётр заулыбался:
— Да, давненько. Не так, конечно, как вы. Но мы столько вместе пережили… столько партий в шахматы сыграли.
— А как Штольман в Затонск попал? Сам он ничего не расскажет. Да и некогда было спрашивать.
— Там дело такое… — Пётр на мгновение замялся. — Дуэль. С князем Разумовским.
При слове «дуэль» Головина вздрогнула, невольно вспомнив ту, первую — Яшину.
Пётр заметил её реакцию и нахмурился. Она поспешила продолжить, размышляя:
— Анны тогда ещё не было в Яшиной жизни… — она посмотрела на собеседника и чуть скривилась. — Только не говорите, что из-за той… придворной. Простите мою несдержанность. Но… не хочу о ней вспоминать.
— Причины я не знаю, — спокойно ответил Миронов. — Всё могло быть. Я не спрашивал. Думаю, там всё сложнее. Судя по тому, что было дальше.
Он стал серьёзнее.
— У Якова Платоновича с Аннет очень трудный путь был. Ой, какой непростой. И я очень счастлив за них.
— Я тоже, — Настя улыбнулась и посмотрела в тёмное окно.
Поезд размеренно покачивался, в купе немного пахло дымом и крепким чаем.
Воспользовавшись тем, что она отвернулась, Пётр стал её разглядывать — овал лица, лёгкие милые морщинки у глаз. И не заметил, как она обернулась. Глаза дамы с интересом загорелись.
— Простите, Анастасия… Николаевна. Залюбовался… простите, — он почти покраснел. — Задумался.
Вся линия защиты, тщательно продуманная в своём купе, рухнула. Он смущённо закашлялся, удивляясь собственной робости, и заговорил о деле:
— Анастасия Николаевна, не будет неприлично, если я всё-таки закрою дверь? Нам надо кое-что обсудить.
— Закрывайте. Мне совершенно всё равно, что подумает проводник, — она засмеялась, бросив на него взгляд. — Да и любой другой тоже.
— Вы сейчас сказали прямо как Аннет. Вы точно не Миронова? — он спросил и смутился ещё сильнее.
Потёр лоб и предложил ещё чаю.
Она согласилась.
Пётр вышел из купе, глубоко выдохнул. Пошёл сам за чаем — отдышаться и продумать, как продолжать разговор.
Едва за ним закрылась дверь, Настя тоже вскочила. Сердце билось неровно. Она вышла в коридор — там было прохладнее.
«Мне сорок пять лет, — подумала она с радостным удивлением, — а волнения такие, каких в юности не было…»
— Анастасия…
Она обернулась на его голос — и от её взгляда он едва не выронил стаканы. Головина быстро, вернула себе привычную собранность, жестом пригласила его в купе и закрыла дверь.
— Нам надо решить, кто вы и зачем едете со мной в усадьбу, — сказала она спокойно. — По поводу остального будем разбираться по ситуации.
— Только прошу: позвольте мне остаться просто Петром Мироновым. А не кузеном Головиным или… Бестужевым.
Пётр говорил ровно, стараясь не смотреть на неё. На столе лежали баранки, извлечённые из бездонного женского дорожного ридикюля. Он ухватился за одну, будто за якорь.
— Тогда вы будете моим…  родственником… Мироновым. Кузеном Арсеньевых, — добавила она после паузы. — Почти так и есть.
— А причина? — спросил он, уже не сводя с неё глаз.
Настя задумчиво опёрлась подбородком на ладонь и посмотрела на него. Приподняла бровь — и Миронов едва не растаял.
— Вы можете подумывать об открытии спиритического салона, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Поверьте, дамы в Вышнем Волочке ничем не отличаются от ваших в Затонске: падки до всего загадочного. И весьма болтливы… с новыми людьми. Особенно — с интересными мужчинами.
Она чуть склонила голову:
— Я вас шокировала, Пётр Иванович?
— Немного, — улыбнулся Пётр. — Но мне понравилось. Я про идею салона.
Он чуть помедлил и добавил уже решительно:
— Решено. Я ваш родственник. Доброй ночи?
— Да, завтра поезд очень рано, около пяти прибывает. Доброй ночи… Пётр… Иванович.
Они стояли у дверей купе. Руку после прощания Пётр снова так и не отпустил. Ещё раз поцеловал её пальцы, открыл дверь и вышел.
Анастасия шагнула было следом — сказать что-то важное, не сформулированное, — но в коридоре появился пожилой проводник и вежливо спросил, можно ли у барыни забрать стаканы. Она кивнула.
Пётр и Настя обменялись коротким взглядом — тёплым, чуть растерянным — и разошлись по своим купе.
Миронов, скинув сапоги, лёг на полку, закинул руки за голову и поймал себя на том, что улыбается. И медленно стал погружаться в мечтательную, почти юношескую дремоту.
Анастасия тоже сняла сапожки, забралась с ногами на диван и прислонилась к мягкой стенке. Устроившись, сначала вспоминала голос Петра — тёплый, чуть неровный от волнения, живой и совсем рядом. А потом мысль сама собой свернула туда, где когда-то всё было тихо, прилично… и совершенно пусто.
***
Осень 1870 года.
Супруг, Иван Максимович Головин, спокойно выслушал известие о скором венчании племянницы жены — так же, как слушал всегда. Не перебивая, не уточняя, словно речь шла не о ней, а о погоде. И отпустил Анастасию без малейших возражений прямо сейчас. Она, ещё не до конца привыкшая за год к подобным супружеским отношениям, уточнила, что вернётся не раньше, чем через три месяца.
— Езжайте с Богом, Анастасия Николаевна, — спокойно ответил он. — Возвращайтесь, как сочтёте нужным. Как раз к Рождеству, если пожелаете. Я буду здесь. Тыртовы нас уже пригласили. Поклон семье. Увидите моего брата — также передавайте от меня.
Иногда Анастасия ловила себя на мысли, что жалеет, что выдали её замуж за младшего, а не за старшего брата Головина. С тем, по крайней мере, можно было поговорить — пусть и непривычно поначалу с голосом, но по-настоящему.
О чувствах же не спрашивали вовсе — как заведено испокон веков. Старая договорённость графа с боковой ветвью родни.
Мать, выдав младшую дочь, спокойно вернулась в Европу — ко второму, любимому супругу.
Так и не дождавшись мужа у себя, Настя утром уехала к Оленевым.
Едва войдя в большой холл, она поняла: в доме случилось что-то неладное. Слуги были бледны и растеряны, говорили шёпотом и, увидев её, молча указали в сторону бальной залы.
Не раздеваясь, она побежала туда.
У закрытых дверей стояла вся семья. Кто-то плакал, кто-то говорил вполголоса. Ольга прижималась к стене, отвернувшись от всех, словно её здесь не было.
Средняя дочка Арсеньевых, заметив младшую тётю, вцепилась ей в руку и торопливо, сбивчиво зашептала — о дуэли Яши и Алексея, о двух страшных выстрелах, о том, что, кажется, были крики…
Дверь распахнулась.
Первым вышел Марк Антонович — серьёзный, постаревший. Следом — Алексей: спокойный, собранный.
К нему тут же бросилась Ольга — та самая, которую Настя всего полгода назад видела при Дворе: холодную, безупречно светскую внучку последнего графа Бестужева, его гордость.
Здесь же — сломанная, плачущая, цепляющаяся за жениха.
Алексей, как всегда, простил её сразу. Просто обнял.
За что — Настя ещё не знала. Но догадывалась.
Отодвинув родственниц, она почти влетела в бальную залу и закрыла за собой тяжёлую дверь.
Яков сидел посреди зала, прямо на паркете, склонив голову к коленям. В углу поблёскивали осколки огромного старинного зеркала. На стуле — два старых, ещё бестужевских дуэльных пистолетов.
Он услышал шаги и поднял голову.
— Настя… Здравствуй.
Встал с пола, помог снять накидку, аккуратно положил её поверх пистолетов и сел рядом. Настя подошла ближе и опустилась на край соседнего стула, развернувшись к повзрослевшему другу юности.
— Яша… — тихо сказала она. — Что произошло?
— Ничего особенного. Финал того, что длится уже несколько лет.
Он горько усмехнулся и посмотрел на неё.
— Я ухожу.
— Что она опять натворила? — начала заводиться Головина.
— Почему сразу Оля? — спокойно, почти устало ответил он. — Может, это я. Думаешь, я не умею делать опасные глупости?
Он взъерошил кудрявые волосы — жест привычный, почти мальчишеский. Настя перехватила его руку, будто надеясь удержать не столько его самого, сколько ту общую юность, что всё ещё жила между ними.
— Яша… ты жалеешь, что… вообще был с нами?
— Нет, — ответил он сразу, не задумываясь, и улыбнулся. — Я был счастлив с вами. Со всеми. Правда, Анастасия Николаевна.
Она чуть нервно засмеялась. Яков улыбнулся шире — как умел только он.
— Чем же счастлив, Яша? — мягко, но с уколом спросила она. — Девичьим вниманием? Олиными взглядами, выходками? Не верю, что тебе это нравилось.
— Просто… был, — пожал он плечами. — Я научился многому. В первую очередь — верить. Во многое. Потом — да, не без пользы — разговаривать с барышнями. Разного возраста.
Он говорил легко, почти шутя, стараясь увести разговор в сторону.
— Ещё — уходить первым и незаметно. Прятаться. Ты ведь не всегда находила меня в библиотеке сразу. Согласись?
Настя кивнула, невольно улыбаясь и с благодарностью.
— В этом доме есть два человека, общением с которыми я дорожу по-настоящему. Ты — конечно. И Марк Антонович.
Ехидно добавил:
— Одни твои перчатки чего стоили. Всегда бодрили и направляли в нужную сторону.
Они тихо рассмеялись.
Яков повернулся к ней.
— А ты как? Иван Максимович с тобой приехал?
— Нет. Он в поместье. Отпустил меня до Рождества. Думаю, тебе, как и мне, этого не понять. Наш брак — не темница, но и не дом. Рядом, но не вместе. Я тебя не шокирую, Яков Платонович?
— Нет, Анастасия Николаевна, — он покачал головой. — Меня трудно удивить.
Чуть помедлив, добавил тише:
— Но я очень хочу, чтобы ты была счастлива. И ты будешь. Со временем.
— Яша… а ты?
Он скользнул по ней взглядом — коротко, искоса, — прекрасно понимая, о чём она спрашивает.
— Хочешь, расскажу тебе про университет? — сказал он почти шутливо. — Но как-нибудь потом.
Настя усмехнулась: уход узнавался без труда.
Полгода назад, когда Головины приезжали в столицу и бывали при Дворе, в салонах вполголоса пересказывали одну историю — о несостоявшейся дуэли. О женатом бароне и студенте. Из-за хозяйки заведения. История была подана как светская забава, но в ней слишком много было приметных подробностей, чтобы верить в её лёгкость.
— Значит, уходишь от нас совсем? — спросила Настя. — А их венчание? Если оно будет…
— Обязательно будет, — сказал он без колебаний. — Они нужны друг другу. И любят. Оля это окончательно поймёт — позже. А Алексей от неё никогда не откажется.
Он чуть усмехнулся, но без веселья.
— Нелегко им будет. Но вместе справятся. И будут счастливы.
После паузы добавил:
— Только подальше от меня. По крайней мере, какое-то время.
Поднял на неё глаза.
— Если понадобится — прибегу.
***
Прибегу…
Головина уверенно надела сапожки, выдохнула своему отражению и вышла в полутёмный коридор.
Вагон спал, поезд неспешно нёс их вперёд.
Настя остановилась у окна, прислонилась к холодному стеклу. В тот самый миг, когда за ним с шумом и огнями промелькнула сортировочная станция, она почувствовала чьё-то присутствие. Её руку осторожно накрыла ладонь. Тепло обожгло до мурашек, до дрожи — она не смогла даже обернуться.
— Анастасия… — тихо сказал Пётр. — Можно я скажу?
Она закрыла глаза, боясь услышать...
— Сейчас я не тот, кто имеет право обещать. Но если вы готовы идти рядом — не впереди и не вместо меня — я буду счастлив. Если нет… я приму и это.
Настя молча повернулась и положила голову Миронову на грудь. Его руки тихо и нежно обняли её, губы коснулись виска. Она чуть заметно мотнула головой и выдохнула только:
— Вместе.
*****
Анна проснулась от пустоты.
Впервые со дня венчания рядом никого не было — и даже в комнате.
Она испуганно вскочила и выбежала из спальни, распахнув дверь в столовую, где горела свеча.
— Аня… ты чего? И снова босая…
Яков сразу подхватил её на руки, крепко прижав к себе. Вернулся к столу, сел и устроил жену у себя на коленях, укутывая целиком в длинный тёплый халат и собственные объятия.
— Я испугалась, что тебя снова нет рядом, — Анна привычно уткнулась носом ему в шею и сразу успокоилась. — А что вы здесь делаете, мой Яков Платонович? Уже утро? Темень такая…
На столе лежали часы в паре с её компасом. Яков протянул руку, открыл крышку и показал время.
— Яков… три часа. Вы хоть спали… после?
— Да, — откровенно соврал он, снова её укутывая и целуя распущенные волосы.
Она обернулась к нему. В свете свечи круги под его глазами стали ещё заметнее.
Анна заклубилась в его руках, устраиваясь удобнее, не забыв поцеловать и получить в ответ мягкую улыбку.
— Анна… у тебя нет никакого… ощущения… неприятностей? — осторожно спросил он, обходя навязчивое слово «беда».
— Пока вы не спросили — не было, — она прислушалась к себе. — Что-то слабое беспокоит, но не опасное. А у вас?
Он покачал головой, снова не говоря правды. Взгляд Анны вновь упал на часы.
— Яков Платонович… эти часы… вам кто-то подарил?
Она почувствовала кивок в волосы.
— Я тогда очнулся после ранения. Рождество уже прошло. В палате с мирным храпом спал Путилин, а на тумбочке рядом со мной лежали эти часы. Мои, от Нины, разбились вдребезги накануне… всего этого. Я сначала подумал, что это снова от неё. Но потом взял их в руку и понял, что ошибаюсь. Откройте крышку.
Он передал часы. Анна открыла их и на ощупь нашла две крупные точки рядом.
— Как в бальной. От Алексея?
— От них обоих, уверен. Оленевы запретили в больнице всем говорить, что были у меня. Мы тогда… старались не общаться. Только с крестниками. Но за жизнью друг друга следили. На всякий случай.
Анна задумалась. Потом повернулась к нему, встретилась взглядом, поцеловала — и начала выбираться из объятий.
— Вещи собраны. Едем на вокзал?
— Анна, первый поезд в наше направление будет часа через три.
Она обернулась — и совершенно будничным тоном для предрассветного часа сказала:
— Ну, мы сначала друга проводим, а потом сами поедем. Что вы там говорили про утренние визиты?
Яков улыбнулся, поднимаясь.
— Но, — жена посмотрела строго, — вы пообещаете, что как только мы доберёмся, вы сразу отдохнёте.
— Обещаю, конечно. При первой же возможности.
Они пошли переодеваться, тихо перебрасываясь нежностями — взглядами, прикосновениями, короткими словами.
Семён осторожно заглянул в столовую. Ему сообщили, что они уже уезжают.
— Самовар горячий. Ну поешьте хоть немного, ради Бога.
Яков согласился только на сладкий чай и кусок хлеба. Анна же съела всё, что заботливый денщик успел выставить на стол. Семён снова с умилением смотрел на молодую хозяйку — с живым, здоровым аппетитом.
Штольман в это время закрывал дорожный саквояж. Взгляд упал на подкову. Не раздумывая, он положил её туда же — рядом с альбомом и карандашами Анны.
Перекрестив обоих, Семён закрыл за ними дверь.
На лестнице Анна задержалась и тихо постучала к родителям.
Через несколько минут дверь приоткрылась, и показалась Мария Тимофеевна. Увидев Штольманов, встревожилась:
— Что-то случилось, дорогие мои? Куда вы в такую рань?
Анна поцеловала мать и успокоила:
— Всё в порядке. Мы просто выезжаем раньше.
*****
У парадного входа в усадьбу уже стоял загруженный экипаж. Из темноты вынырнули двое с военной выправкой и при оружии — но, узнав, кто пришёл, молча поклонились и исчезли.
Из освещённых дверей сбежал поручик Марков, поприветствовал и сел в экипаж, ожидая.
Сзади был прикреплён небольшой, но крепкий сундук. Явно не с книгами и нарядами.
Оружие.
Не на прогулку едут. И не на лечебные кавказские воды.
У входа в дом снова мелькнул человек князя — вышел навстречу и тут же исчез, убедившись, что это «свои».
Штольманы остановились в пустом, тихом холле, залитом мягким светом. Из-за угла, на ходу застёгивая дорожный сюртук, вышел Алексей. Увидев столь ранних гостей, он удивился — и сразу обрадовался.
— Доброе утро, друзья мои. Чем могу?
— Кузен Алексей, мы тут… прогуливались мимо, — с улыбкой начала Анна.
Оленев бросил взгляд на часы и улыбнулся ещё шире:
— Почти в пять утра? Ну да, время для прогулок самое подходящее. Особенно для молодожёнов…
— Мы проводим тебя, Алексей, — мягко, без утренней болтовни сказал Яков. — Не против? А потом поедем дальше.
Следом появилась Ольга. Увидев Штольманов, она остановилась с тем же искренним, чуть удивлённым теплом.
— Анна… Яков… Вот так неожиданность. Анна, вы не составите мне компанию на завтрак? У Алексея ещё полчаса.
Женщины ушли в столовую, мужчины — в кабинет, продолжая разговор уже вполголоса, на ходу.
Анна с аппетитом снова немного поела вместе с хозяйкой, которая лишь слегка притронулась к еде.
— Ольга, с вами всё в порядке? — осторожно спросила Анна.
Та рассеяно кивнула.
— Да. А вы надолго в Сестрорецк?
— На несколько дней. Там посмотрим.
Ольга едва заметно улыбнулась:
— Вы отдыхать едете, как и Алексей с Юрой для всех — просто навестить старых сослуживцев. Я поняла.
К ним присоединились старшие дамы — крёстная Якова и Елена Михайловна. Обе, едва взглянув на Ольгу, задали тот же вопрос о самочувствии. За разговором было решено, что на время отсутствия мужа она переберётся в гостевую спальню внизу, рядом с крёстной: нечего одной по лестнице ходить.
Старший Оленев заглянул в столовую, поприветствовал милых дам и, не задерживаясь, прошёл в кабинет — к сыну и Якову.
Арсеньева сообщила, что через несколько дней вернётся, чтобы присмотреть за дочерью. Ольга тем временем массировала виски, становясь всё бледнее.
— Ольга, что вас беспокоит? Я могу помочь?
Оленева повернулась к Анне и, пока остальные дамы уже обсуждали что-то своё, тихо поделилась:
— Анна, меня очень тревожит эта поездка на Кавказ. Я ни о чём другом думать не могу.
— Поешьте, пожалуйста, — мягко попросила Анна. — Вам это сейчас необходимо. Алексей Павлович скоро вернётся к вам, не тревожьтесь.
Ольга кивнула и, немного успокоившись, нехотя взяла ложку и съела немного овсяной каши.
В столовую вошёл Алексей, сообщив, что ему уже пора. Увидев, что жена выглядит спокойнее, он благодарно улыбнулся Анне. Ольга сразу встала и подошла к мужу — он отвёл её в холл, обнимая и говоря вполголоса.
Яков заглянул следом, поприветствовал дам и едва заметным жестом дал Анне понять, что и им пора.
Марков запрыгнул на козлы рядом с кучером. Сзади уже был закреплён и небольшой багаж Штольманов.
Алексей и Яков одновременно подали Анне руки. Она, улыбнувшись, приняла обе — и на миг показалось, что этот простой жест замыкает нечто большее, чем просто вежливость. Друзья сели следом — уже с серьёзным видом, которого не было мгновение назад, когда они улыбались домочадцам усадьбы.
Под глазами у обоих мужчин лежали одинаковые тени. Они почти одновременно потёрли глаза — не от усталости даже, а словно стряхивая что-то невидимое — и заговорили разом:
— Будь осторожен…
Яков на секунду задумался, затем открыл свой дорожный саквояж и посмотрел на Анну. Не сговариваясь ранее, она достала подкову и протянула Алексею.
Тот скептически прищурился — и всё же взял.
— Вернёшь, — коротко велел Штольман.
Алексей удивлённо сжал подкову в ладони.
— Она… тёплая. Будто только из кузни.
Он посмотрел на Якова и Анну, затем аккуратно убрал подкову в свой саквояж и кивнул:
— Верну. Обещаю.
На вокзале, после погрузки тяжёлого багажа, они долго стояли втроём на перроне. Паровоз пыхтел, клубы пара стелились низко, будто задерживая прощание.
Проводник вежливо напомнил, что господину пора занять место.
Анна подошла к Алексею, чуть наклонила и поцеловала его в щёку. Он в ответ приложился к её руке, затем крепко обнял Штольмана.
Яков вдруг вынул часы. Открыл крышку и показал место, где почти незаметно, но навсегда были выгравированы два пулевых отверстия.
Алексей понял. Улыбнулся. Шагнул в вагон.
А потом, высунувшись обратно, мощным голосом, перекрывая шум паровоза и гул вокзала, крикнул:
— Вместе навсегда!
******