Глава 6. Пять мизинцев

За высокой бетонной оградой исходила лаем собака. Судя по басовитому голосу – крупная. И не очень приветливая. Сергея пробирала дрожь. Утренняя потяга неумолимо пробиралась под шинель, высасывая скопленное за ночь тепло.
«Зона», издалека оповестившая о себе лаем сторожевых собак, приближалась с каждым шагом и тоже заставляла ёжиться. В такие места люди своим желанием не ходят. И будь на то воля Ямщикова, он прекрасно обошёлся бы без знакомства с этой достопримечательностью Белоусовки. Сквозь полупрозрачную пелену просвеченного солнцем морозного тумана вставала серая стена с вышками, где скучали автоматчики. С вышки наверняка было хорошо видно чёрную фигуру, которая ковыляла по белой дороге, путаясь в полах милицейской шинели. Должно быть, там крепко удивлялись, что за малахольный топает в «зону» и зачем ему это надо.
Сергей и сам задавал себе этот вопрос. Хотя теперь задавать его было поздно. Об этом следовало думать гораздо раньше, когда он пошёл служить в милицию. А ещё у него есть долг - перед другом Сёмкой и всеми погибшими на войне, пока он кантовался в тылу. И долг этот Сергей пока ещё даже не начал отдавать.
Вот и радуйся, что служить довелось в милиции, а не торчать вот так вертухаем на вышке! Хотя лагерная служба кое в чём поди-ка удобнее будет. Не надо ковылять по обледенелой бугристой дороге, напрягая хромую ногу. К тому же охранник, уже нацеливший на Ямщикова свой ППШ, одет был не в шинель, а в добротный армейский ватник. Сергей снова поёжился, но шагу не сбавил.
Выбор у него и впрямь был небогатый. Из двух версий, которые нарисовались к утру, капитан Смирной отправил его проверять ближайшую. Пожалел калеку? Вот уж в жалости Серёга не нуждался.
Сам капитан сейчас топал по крепкому морозцу далеко за посёлок – на точку в степи, где геологи бурили разведочные шурфы. И в кожаном «воровском» макинтоше было Смирному на этой дороге ну никак не теплее.
Но зато он будет разговаривать с основным подозреваемым. Сергей почти не сомневался, что убийцей окажется именно чечен. Очень уж мотив ясный вырисовывался. Про ссыльных чеченцев, поселившихся в Овечьем ключе год назад, в городе говорили, что народ это вспыльчивый и горячий, и за нож они хватаются без долгих раздумий. Так что, возможно, капитану предстоит сражение с настоящим преступником. Совладает? Впрочем, капитан сам – медведь тот ещё. Точнее, алабай.
Капитана Сергей до конца не понимал. Ясно было, что мужик он толковый и тёртый. Странный только. Мотается по свету, как перекати-поле. Вслед за женой? Не больно-то Ямщикову в это верилось. Это что же там за жена, что такого волкодава на поводке за собой таскает? Да и оговорки у Смирного пролетали подозрительные. По документам, будто бы из мещан, сын столяра. А он-то батю поминает так, будто тот имел отношение к сыску. Да тепло так поминает. В общем, разбираться надо, что за начальство Ямщикову судьба подкинула.
Однако приказа это не отменяет. А службу Сергей обсуждать не привык. Потому что проверить японцев действительно надо. С капитаном он после разберётся.
Стоило Серёге оказаться перед воротами, как те распахнулись на обе створки. Но не для того, чтобы его впустить. Из ворот вывалилась сопящая, окутанная облаком морозного пара оливковая толпа и неожиданно стройно зашаркала по дороге сотнями ног в странных ботинках с гетрами. Таких Ямщиков до сих пор не видел. Но разглядеть толком не дали. Конвойный оттеснил его от ворот и выходящей колонны, глянул грозно, поводя автоматом. Сергей кивнул и отступил сам на несколько шагов, продолжая разглядывать японцев. Прежде ему их видеть не доводилось, хотя он знал, что есть они и здесь, на руднике, и в городе – на строительстве ГЭС.
Неожиданным оказалось то, что одеты военнопленные были почти как наши  – в ватники и ушанки. Только цвет чуть другой. Сергей ожидал увидеть что-то менее привычное – вроде серо-зелёных немецких шинелей. А потом разглядел, что покрой телогреек отличается – и заметно выдохнул. Неприятно было думать, что наши в своём извечном милосердии побеждённых врагов тепло одевают, когда полстраны в руинах лежит. Обмундирование на японцах своё. И добротное, надо сказать. Сразу видно, что эти, готовясь воевать, наш климат изучали. Не то, что фрицы в кинохронике из Сталинграда - в соломенных корзинах на обмороженных ногах.
Мимо Серёги всё текла узкоглазая толпа, странно одинаковая по росту. Ни одного верзилы – все примерно вровень с Ямщиковым, который всегда считался «шпингалетом». И лица сплошь непривычные. Сергей всё пытался прикинуть, чем они отличаются от казахов, которых хоть и было в городе немного, поскольку жили они, в основном, за Иртышом, но повидал он их немало. С иными даже приятельствовал. В управлении служил шофёр из Ленинки – Толеухан, которого все звали просто Толиком. Его Ямщиков уважал. Захотел жигит оседлать железного коня – и оседлал. И разбирался в нём, как не всякому механику под силу. Толик, как и подобает казаху, был натурой широкой и, закончив дежурство 9 мая, утащил Серёгу и ещё пару ребят-постовых праздновать к себе в аул.
Так вот, отличие точно было. Даром что те и другие узкоглазые и скуластые. Но казахи заметно мягче чертами. Да и глаза у них побольше будут. Японские лица в сравнении с ними были словно вытесаны из дерева. А ещё казахи бывают разные: высокие и низкие, коренастые и голенастые. И лица у них разных оттенков – от смуглых, загорелых до черноты до матово-бледных. Сестрёнка Толика – шестнадцатилетняя Гуля, к примеру, белолицая и тонкая, как статуэтка из фарфора. И очень красивая. И весёлая... Интересно, пригласит Толик к себе опять – хотя бы на первую годовщину Победы?
Усилием воли Ямщиков заставил себя погасить приятные воспоминания. Казахи есть казахи. Они свои, родные, можно сказать. А эти жёсткие чужие лица нездоровой матовой желтизны – враги. Хоть и побеждённые. И думать о них надо соответственно. А ещё они подозреваемые. Вот.
- Эй, а тебе чего тут надо, рыжий?
Колонна уже проследовала дальше, и Ямщикова заметил парень-охранник примерно одних с ним лет. Невысокий, но крепко и ладно скроенный, с широким деревенским лицом и чуть раскосыми глазами, которые смотрели очень даже недобро. И автомат нацелил прямо на Серёгу.
- Лёвчик, кто там? – донеслось из-за ворот.
- Мутный какой-то тип, - зло и весело отозвался вертухай, продолжая целиться в Ямщикова. – Под мента рядится.
Сергей сердито одёрнул шинель и выступил вперёд, стараясь хромать как можно меньше.
- Помощник оперуполномоченного отдела по борьбе с бандитизмом УМВД ВКО, - отчеканил он без запинки новую должность, обретённую только вчера. – К начальнику 3-го лаготделения .
Номер он прочёл с таблички на воротах. Зрение у Серёги всегда было отменное.
Вертухай Лёвчик, кажется, чуть растерялся от его уверенности и нервно дёрнул головой в сторону караулки. Потом спросил, несколько сбавив тон:
- Пропуск покажь.
Пропуска у Серёги, разумеется, не было. В глазах Лёвчика вспыхнуло торжество:
- Я же говорю – мутный. А ну, руки вверх, а то стрелять буду!
- Сам не застрелись, - пробурчал Ямщиков себе под нос, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Вот погонят его, и как потом капитану объяснять, что он ничего не узнал, потому что прорваться не смог?
Впрочем, караульный так запросто его отпускать не собирался. Зажав ППШ одной рукой, другой он вынул из поясной кобуры милиционера пистолет, едва не уронив его в снег, и принялся обшаривать карманы. Извлёк служебное удостоверение и блокнот, куда вчера Ямщиков записывал протоколы опросов и осмотра тела.
- Ага, что это тут? Для чего? План лагеря зарисовывать? А ну, пошёл! Руки над головой! Мент он, как же. Взяли колченогого в менты.
Это было чертовски унизительно. Но, если вдуматься, тоже вариант. Если выяснять Серёгину мутную личность будет сам начальник отделения, получается, что они всё равно встретятся. И можно будет задать нужные вопросы. Потому Ямщиков повиновался, когда Лёвчик дулом автомата подтолкнул его в направлении ворот. Возле караулки, учуяв чужака, вновь зашлась лаем крупная немецкая овчарка, до предела натягивая цепь.
- Пупков опять диверсанта поймал, - насмешливо произнёс, выходя из будки, мужик средних лет с погонами старшины. – Ну, давай, веди в дежурку. Только ты бы, Лёвчик, поаккуратнее. Вдруг у него там не нога хромая, а приставной пулемёт. Тузик, фу! Хватит лаять. Милиционера ты сегодня есть не будешь. Его Пупков сам съест.
Караульные весело заржали. От их ржания Лёвчик, он же Пупков побелел и стиснул зубы. Глаза полыхнули ненавистью. Он грубо пихнул Ямщикова так, что тот едва не упал.
- Топай, чего встал, каракатица!
А Сергей вдруг понял, что вертухай, хоть и корчил из себя бывалого солдата, на войне тоже не был. И тоже страдал от этого. Только Серёга в милицию пошёл, чтобы хоть как-то заслужить право глядеть в лицо фронтовикам, когда вернутся. А этот глушит стыд властью над беззащитными. Наслаждается малиновым околышем .
- Знаешь, Пупков, - глубокомысленно проскрипел Едкий Натр, чуть скашивая глаза на конвойного. – Нельзя тебе генералом быть. С такой-то фамилией. Надо псевдоним придумать. Какую-то другую часть тела выбери. Генерал Анальный, а?
Неизвестно, понял ли вертухай смысл сказанного, но караульные вновь засмеялись, и этого оказалось достаточно. Глаза «генерала Анального» сузились вовсе до щёлочек, из которых засквозила неутолимая злоба. Он саданул милиционера прикладом по почкам, так что у Ямщикова на мгновение воздух застрял в горле, а колени бессильно подогнулись.
- Ах ты, гнида шпионская! – прошипел Пупков, наклоняясь к самому его лицу. – Ну, ты у меня пожалеешь. Кровью умоешься, падла! Чего разлёгся? Пошёл!
Сергей кое-как поднялся на ноги, попытался отряхнуть от снега полы шинели, но вертухай снова толкнул его автоматом. Только не в сторону дежурки. Он отвёл его в барак, стоявший в стороне от плаца и дополнительно огороженный забором с колючей проволокой. Над дверями красовалась самодельная табличка с тремя намалёванными на фанере буквами «БУР» . Там Ямщикова затолкали в тесную и холодную каморку с одним голым топчаном и крохотным окошком под потолком. Да вдобавок отобрали пояс, портупею и шинель.
- Я с тобой ещё посчитаюсь, гад, - пообещал ему Пупков на прощание, сплёвывая на пол. – Когда тебя к стенке поведут.
А потом дверь за ним гулко захлопнулась. Железная дверь с маленьким откидным окошком.
Прежде Серёге никогда не приходилось сидеть под арестом. Службу он нёс исправно и на гауптвахту не попадал. А больше и не за что было. Так что поначалу он не очень и волновался. Придёт начальник и во всём разберётся. Не может не разобраться.
Но время шло, а за Ямщиковым никто не приходил. Уже и свет в окошке, глядевшем на восток, померк – значит, солнце перевалило за полуденную черту. В бараке было тихо, даже шагов караульных не слыхать. А ещё холодно. Похоже, в нём сегодня не топили, так что в одном милицейском кителе Сергей быстро замёрз и принялся ходить от окна к двери, хлопая себя руками по плечам, чтобы согреться.
Вместе с холодом наружным внутрь начинал проникать холодок иного свойства. А ну как не разберутся? Как в тридцать седьмом, когда соседа дядю Мишу закатали в лагеря – будто бы за анекдот, рассказанный не о том и не тем людям. Отец тогда строго приказал Серёжке и матери об этом не болтать, словно ничего и не было. От греха. Врагов народа хватали повсюду. В неразберихе и невинные могли попасть под раздачу. Лес рубят – щепки летят.
Не то чтобы Серёга за себя боялся. Просто не верилось, что с ним такая несправедливость может случиться. Но слишком живое воображение вдруг нарисовало, как бредёт он по морозу в такой вот толпе лагерников. И на ватнике у него тоже номер. И уже никакой службы Родине у него быть не может, потому что он больше не советский человек, а некто с позорной кличкой «зэка»...
Нет, чушь! С ним не может такого быть. Он же сюда по делу пришёл, в интересах следствия. И в блокноте у него ничего такого нет, что можно было бы принять за шпионские сведения. Хоть он и был в этом уверен, но всё же начал в уме перебирать, что там написано и начиркано кроме вчерашних протоколов. Вроде ничего подозрительного. Но мало ли какая ерунда начальнику в голову взбредёт, если он умом недалеко от «генерала Анального» ушёл?
Часов у Ямщикова не было, но он чувствовал, что времени прошло изрядно. А в его положении ничего не менялось. И это уже тревожило. То ли начальника вовсе не было в лагере, то ли был он такой же болван, как его подчинённый Пупков. И теперь Серёга сидит здесь, так ничего и не узнав о беглых военнопленных. И пока он тут сидит, дело стоит. Капитан Смирной, вернувшись от геологов и не найдя его, запросто может уехать в город. Или, что ещё позорнее, сам пойдёт в лаготделение. И ведь пройдёт через ворота так, что и Тузик на него не гавкнет. Одно слово - Алабай. Сам всё узнает, может, и Ямщикова вытащит из БУРа между делом. А ему потом хоть вешайся. Ну и что, что дебил-караульный помешал! Раз Сергей служит, значит, обязан справиться.
Он ударил кулаком в дверь. Дверь была неприятная на ощупь – холодная и словно осклизлая. Должно быть, сообразил он, от тёплого дыхания покрывавший её иней подтаял, и образовалась эта противная плёнка.
На стук никто не отозвался. Словно во всём бараке кроме него вовсе никого нет. Интересно, такое вообще может быть? От мысли, что он тут совсем один сидит вместо того чтобы службу править, у Серёги засосало под ложечкой. Или это от голода? Нет, ерунда, он же сегодня ел.
Во дворе раздался металлический бряк. Ямщиков жадно прислушался. Звук повторился снова. Сергей разочарованно вздохнул. Нет, за ним не пришли. Просто на улице поднялся ветер и грохотал какой-то жестянкой под окном. Тёплый ветер, судя по тому, как он гудит. Похоже, морозы кончаются. Может, теперь на весну повернёт?
От ветра, хоть и тёплого, в бараке стало только холоднее. И Ямщиков принялся снова ковылять из угла в угол, кляня вслух тупого «генерала Анального». Выражения подбирал самые заковыристые. Всё одно никто этого слышать не мог.
Когда нога устала, он сел на холодный топчан и съёжился, обхватив себя руками. Что теперь будет, а?
В этот миг опять что-то грохнуло – теперь уже точно в коридоре. Сергей подскочил, жадно вслушиваясь в скрежет замка. В дверях показался Пупков.
- Выходи давай, - скомандовал он, бросая Ямщикову его шинель.
Вроде теперь он из себя меньше начальника строил. Или Серёге это показалось? Оружие и документы, впрочем, так и не вернул.
Пока он под замком сидел, погода и впрямь изменилась резко. Утоптанный снег, ещё утром звеневший под сапогами, теперь мягко пружинил и скрипел. Ветер нёс с крыш в лицо мелкую водяную пыль. Сергей хотел утереть в лицо, но конвойный снова рявкнул:
- Руки за спину!
Пришлось подчиниться.
Его привели в жарко натопленный барак, стоявший у самых ворот. В дежурке густо пахло мокрыми валенками, углём и махрой. Где-то дальше по коридору деловито щёлкали на счётах, крутили ручку полевого телефона. На столе у дежурного Серёга заметил свои документы. Вошёл высокий лейтенант с погонами цвета хаки и бордовыми просветами, но без характерного щита и меча , бегло проглядел милицейское удостоверение и содержимое блокнота и скомандовал конвойному, не глядя на Ямщикова:
- Веди.
Пупков подтолкнул Сергея по коридору вглубь здания и остановил перед двустворчатой дверью:
- Лицом к стене. Руки на стену.
Ямщиков повиновался унизительной процедуре, скрипя зубами. Но сделать всё равно ничего не мог. И обстановка не такова, чтобы спускать с привязи Едкого Натра. Конвойный отворил одну створку, завёл милиционера внутрь и торопливо доложил, глотая слоги и звуки:
- Тырщ начк лаготделения! Задержанный диверсант доставлен. Конвойный Пупков.
Глаза при этом таращил очень старательно.
Сергей тоже рассматривал начальника во все глаза. Молодой ещё мужик, сорока, должно быть, нет, но виски уже совсем седые. Левую щёку пятнал фиолетовый ожог от нижней челюсти почти до самого глаза. А до войны девкам нравился, должно быть. На погонах четыре звезды, окантовка и просветы вроде чёрные? Жаль, далеко сидит, эмблему не разглядеть. Сергей скосил глаза на шинель, висящую на вешалке у двери. Так и есть, канты чёрные, лопата и кирка. Не особист, сапёр!
Тем временем в кабинет без стука проник давешний лейтенант и молча положил перед начальником удостоверение и блокнот Сергея. Потом также молча вышел. Начальник неторопливо перелистал блокнот, во что-то даже вчитался. Потом поднял глаза и произнёс низким глуховатым голосом:
- Да вы садитесь, товарищ Ямщиков. Пупков, свободен!
Сергей, стараясь поменьше хромать, проковылял к жёсткому стулу. Начальник поднялся к нему навстречу и, подавая документы, неловко качнулся. Только тут милиционер заметил трость, стоящую у стола.
- Фронт? – коротко спросил начальник, кивая на злополучную Серёгину ногу.
- Да не... Я с детства...
Он так и не смог произнести слово «инвалид». Это слово навсегда принадлежало таким, как вот этот капитан-сапёр.
- А я в Кракове, - капитан иронически сощурился. – Ошибся раз. Но довольно удачно. Первушин Игорь Владимирович. Так какими судьбами к нам, товарищ Ямщиков?
Сергей выдохнул сквозь сжатые зубы. Он и не подозревал, что всё это время инстинктивно задерживал дыхание. Ну, кажется, начальника можно не бояться. И сразу приступать к делу.
- Выясняем возможные обстоятельства убийства Капустина Алексея Григорьевича, - произнёс он неожиданно хрипло. Простыл что ли в этом промёрзлом бараке?
Капитан чуть наклонил голову набок, пристально глядя Сергею в лицо:
- Так вы считаете, что Лёшу действительно убили?
- Вы его знали? – Ямщиков так и подался вперёд. Такого он, признаться, не ожидал.
Капитан пожал плечами. Потом встал, чтобы подкинуть дров в буржуйку. Аккуратно поправил кочергой, закрыл дверцу и только после этого не спеша ответил:
- Было бы странно, если бы я его не знал. Он ведь пришёл на моё место в ГРП. Я до армии работал здесь же, участковым геологом. Меня потому начальником лаготделения и назначили, что я знаю шахту, обстановку и людей.
Так. А вот теперь, похоже, можно переходить к главному.
- Есть вероятность, что Капустина действительно убили, - солидно произнёс Ямщиков. – По информации жены, на него уже покушались. Мы проверяем версии. Как вы думаете, к этому могут быть причастны ваши... подопечные?
Капитан поднял красивые, ровные брови. Но ответил не сразу, помолчал, задумавшись. Вопрос его, похоже, не столько напугал или смутил, сколько удивил.
- Нет, не думаю, что мои тут могут быть причастны, - после паузы негромко ответил он.
- Почему?
- А зачем им? – вопросом на вопрос ответил Первушин. – Да и возможностей у них для этого, прямо скажем, немного. Расконвойных у нас нет. Семьдесят процентов всего спецконтингента работает в шахте. На утренних и вечерних поверках отсутствовавших не было.
- А остальные проценты? – напористо перебил Ямщиков.
Но начальника лаготделения это не смутило.
- Примерно 15 процентов занято на строительстве жилья. Это в посёлке, но тоже под охраной. Ещё часть – на ВТЗ. Внутризаводском транспорте, - пояснил он, видя недоумение Ямщикова. – Есть ещё врачи, парикмахеры, портные. Эти работают в лагере.
- А беглые? - в лоб спросил Едкий Натр.
Первушин только горько усмехнулся, не торопясь отвечать:
- И об этом знаете?
- Знаем. Мы же милиция, - нахально подтвердил Сергей.
- Ну, они тут точно не причём, - пожал плечами капитан.
- Вы уверены?
- Уверен. Их расстреляли. Я сам привёз в лагерь пять мизинцев.
Теперь уже Ямщиков изумлённо вылупил глаза:
- Это как?
Капитан поморщился:
- А нам этого не понять. У японцев есть традиция. Они отнимают у умершего на чужбине фалангу пальца. Чтобы потом выжившие, кто вернётся, могли отдать её родным. Дескать, отдал свой долг сполна, не ждите.
- И вы...
- А что было делать? Японцев при расстреле не было. Пришлось самому...
Сергей потрясённо замолчал. Было в этом что-то запредельно противное. И всё же... что-то чуждое и... значительное, что ли?
Капитан заметил его реакцию. Повертел камушек, зачем-то лежавший у него на столе рядом с письменным прибором, потом произнёс:
- Ладно, это можно и рассказать. В конце концов, вам нужно закрыть версию. А моей вины тут нет. Это была ошибка конвоя при этапировании. И виновный уже пошёл под трибунал. Это случилось ещё осенью. Да, в ноябре...
- Так японцы убежали не из лагеря? – подсказал Ямщиков, видя, что начальник снова задумчиво замолчал.
- Они до лагеря так и не дошли, - словно через силу пояснил Первушин, продолжая глядеть не на милиционера, а на камушек в своих руках. Словно на камне пытался прочесть подробности неприятной истории. – Из Усть-Каменогорска в лагерь конвоировали пятерых. Один был офицером и, видимо, уже имел план побега. Он что-то всё время говорил своим солдатам. Двое конвойных, понятное дело, японского языка не знали. Среди пленных был один больной. Он ложился на землю через каждый километр. Начальник конвоя был уверен, что это старший ему приказывал...
Капитан рассказывал неторопливо, почти без эмоций. И реальность вдруг растворилась вокруг Сергея. И показалось, что это он ведёт пятерых пленных пешком по промёрзшей земле под набрякшим тучами небом. Смог бы он сам заставлять идти человека, который ослабел? Побеждённого врага...
- Надо было приказать остальным нести больного, - проскрежетал он, выныривая из раздумий.
- Надо, - согласился Первушин. – Но начальник конвоя этого не сделал. Вместо этого он до последнего гнал японцев вперёд. Уже под вечер, когда были видны огни Белоусовки, больной лёг окончательно. И тогда начальник конвоя совершил ту трагическую ошибку. Он сам пошёл в лагерь за транспортом и помощью. Оставив пятерых пленных на своего товарища. Когда он показался у ворот, я сразу распорядился выслать машину для транспортировки. Но на месте уже никого не было. Только труп охранника... Потом, несколько дней спустя недалеко нашли и тело того самого больного.
- А остальные?
- Остальных переловили позже. Они пробирались к Иртышу. Возможно, хотели уйти в Китай. Их расстреляли и похоронили в Усть-Каменогорске. Я присутствовал при исполнении .
Серёга подавленно молчал. Его версия провалилась с треском. И что теперь?
- Знаете, Сергей Иванович, - задумчиво произнёс Первушин. – Я до сих пор не могу понять, зачем они это сделали. Зачем бежали? Это не очень похоже на японцев.
- В смысле? – опешил Ямщиков.
- Понимаете, они странные – на наш русский взгляд. Но на свой лад весьма последовательные. Мои вообще сдались в плен целыми частями, когда император объявил о капитуляции. И с тех пор ведут себя образцово. Солдаты дисциплинированы. Я никогда не слышал, чтобы они жаловались на своего офицера или не выполнили приказ.
- Их тут много?
- Два батальона. Тысяча человек. Когда они прибыли эшелоном на станцию Глубочанка, я был сильно поражён. Пришли строем. Со своим продовольствием, обмундированием. Офицеры – при саблях. Мы их привели в лагерь, надо было как-то разоружать. Я приказал - и они сдали сабли беспрекословно. Устроили трогательную церемонию прощания с оружием. Поэтому мне трудно вообразить, что могло заставить тех пятерых решиться на мятеж.
- Идейные? – неуверенно предположил Ямщиков.
- Может быть, - так же неуверенно ответил Первушин. – Хотя самых идейных, тех, кто состоял в японской фашисткой партии Ки-Во-Каи, СМЕРШ обычно фильтрует сразу. Хотя иногда я думаю, что дело вообще могло обстоять достаточно просто. Конвойные порой у нас, мало сказать, небольшого ума. Впрочем, с Пупковым вы уже сегодня имели несчастье познакомиться.
Начальник усмехнулся доброжелательно. Своего подчинённого он понимал, как облупленного, но вроде не осуждал.
- Да уж, - проскрежетал Сергей, живо вспоминая всё пережитое по воле ретивого вертухая.
- Так вот, - продолжал Первушин. – Я легко могу представить, что кто-то из наших солдат оскорблял офицера. Японцы очень щепетильны. Для них стыд непереносимый, если подчинённые видели их унижение. За такое они и убить могут. Я когда это понял, настрого запретил проявлять неуважение к пленным. В любой форме. Ненавидишь японца – относись к нему, как к столу, как к погоде. Не замечай его! Он просто есть, и ты его охраняешь. А оскорблять – не смей! Может, потому и порядок в лагере поддерживать пока получается.
Ямщиков подумал про себя, что этот запрет в отношении японцев нашим людям боком выходит. Такие как Пупков, на них свою власть пробуют. Впрочем, с этим ему всё равно ничего не поделать.
- Так что нет, я не думаю, будто кто-то из спецконтингента может быть причастен к убийству геолога Капустина, - подытожил капитан. – Алексей был человеком воспитанным, оскорбить японцев едва ли мог. К тому же, с рабочими из военнопленных он мало пересекался. Да и отвезти его в степь и бросить они точно не смогли бы.
Сергей попросил позволения оформить протокол опроса. Придвинулся к столу и торопливо зачиркал карандашом, досадуя, что так и не удосужился очинить его получше. Капитан продолжал сидеть, крутя в руках свой белый камешек.
- Скорее уж... – начал он медленно. – я склонен думать, что Лёшка мог обнаружить что-то, за что его убили.
- Например? – озадаченно спросил Ямщиков.
- Например, золото.
- Вы серьёзно, Игорь Владимирович?
Серёга сам не понял, почему у него вылетело имя и отчество вместо звания. Должно быть, потому что капитан, хоть и был инвалидом войны, производил впечатление интеллигентного штатского человека.
- Вполне, - спокойно ответил Первушин. – Золото в Белоусовке есть, это ни для кого не секрет. Просто его не добывают.
- Почему? – теперь Сергей был сбит с толку окончательно.
- Да просто смысла нет. Концентрация ничтожна. Это же не самородки, а просто жилы в породе. Очень тонкие. Глядите! – он протянул милиционеру свой камень. – Вот это золотоносный кварц. А эта тонюсенькая чёрная прожилка в нём - и есть золото.
Ямщиков покрутил в руках камень, который выглядел совсем заурядно. Вот это золото? Будто грязь в трещину набилась. Но за золото могут убить. Как милиционер это он понимал вполне отчётливо.
- Золото в Белоусовке добывали ещё в екатерининские времена, - пояснил Первушин. – Всё, что было побогаче, давно выгребли. В полях недалеко от шоссе есть такая старая выработка, с восемнадцатого ещё века. Сейчас добыча для государства нерентабельна. Но для себя чёрные старатели могут где-то и копать.
А это был уже совсем иной поворот!
- Игорь Владимирович, а вы мне можете показать эту выработку?
Начальник лагеря усмехнулся и покачал головой:
- Схему нарисовать могу. А вместе с вами по полям разгуливать – извините, не имею возможности. «Мне не к лицу и не по летам!»  Своих обязанностей в лагере хватает. Да и не найдёте вы там ничего.
Может и не найдёт. Но все версии проверять надо.
- Рисуйте! – уверенно заявил Ямщиков.

___________________________________________________________________________________
  1. В Белоусовке размещались два разных лаготделения, где содержались японские военнопленные. Лаготделение №4 лагеря № 347, дислоцировавшегося в Лениногорске. Этот лагерь был создан в мае 1945 года и ликвидирован в августе 1948 года. Второе – лаготделение №3 лагеря №45, который действовал с января 1945 по октябрь 1947 года. Оставшиеся на сегодня два барака и следы японского кладбища, а также записки начальника отделения, которыми я пользовалась при написании повести, вероятнее всего, относятся именно к лаготделению №3.
  2. Синие фуражки с малиновыми околышами носили военнослужащие НКВД. У милиционеров в 40-х годах фуражки были тёмно-синие с голубым околышем.
3. БУР – барак усиленного режима.
4. Цвет просветов на повседневных офицерских погонах, введённых в 1943 году, соответствовал родам войск. Но на полевых погонах бордовый цвет был одинаковым для всех родов войск. Род войск обозначался не цветом, а посеребрённой эмблемой. Щит, меч и звезда были эмблемой НКВД.
5. Эта история с побегом действительно произошла, только годом позже – в ноябре 1946 года. Её подробности взяты из воспоминаний начальника лаготделения, найденных автором в Белоусовке.