У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Анна История любви » 28 Двадцать восьмая новелла Штольман


28 Двадцать восьмая новелла Штольман

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/41197.png
Двадцать восьмая новелла
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/14593.png
Штольман
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/79295.png
Мне снился сон, и в этом сне шел бой. Крики, выстрелы, костры, горящие на снегу. Все смешалось, вокруг неразбериха и паника. То тут, то там видны лежащие тела солдат, и к ним то и дело прибавляются новые жертвы. Сквозь дым и туман проступают их лица, обезображенные жуткой смертью. Один солдат явно из последних сил идет по лесу, прочь от этого ада, едва переставляя ноги. Он не разбирает дороги, да и не может, ведь на страшном, будто обожженном лице нет глаз. Вот силы его заканчиваются, и солдат падает. Мертв, как и все остальные.
Новая картина. Коридор, кажется, гостиничный. По ковру из последних сил ползет человек. Вот он почти достигает двери и протягивает вперед окровавленную руку. Черты бледного лица искажены чудовищным напряжением. Теперь, когда он поднял голову, я могу видеть его лицо. Это Яков Штольман, и он серьезно ранен, почти без сил.

Вырвавшись из кошмара, я открыла глаза и рывком села на постели. И первым делом взглянула на подушку рядом с собой. Увы, вторая половина кровати была пуста. Якова не было. Я прикоснулась к подушке. Холодная. Значит, он ушел уже давно. А я спала и ничего не слышала.
Скинув одеяло, я торопливо вышла в соседнюю комнату, еще надеясь, что Яков просто рано проснулся и, не желая меня будить, решил обождать там. Но и в этой комнате не было ни души. И плаща, в котором Яков был вчера, не было тоже.
Накинув халат, осторожно подошла к двери в номер и остановилась в нерешительности. Очень хотелось выглянуть и убедиться, что мой сон был только глупым кошмаром. Но вдруг… Отругав себя за излишнюю мнительность, я решительно отворила дверь и замерла на пороге. То, что предстало моим глазам, заставило меня похолодеть от ужаса.
Коридор гостиницы, такой пустынный вчера, был полон народу. Околоточный Ульяшин допрашивал портье, а Антон Андреич, присев на корточки, внимательно изучал следы крови, оставшиеся на полу, на стене, на ковре. Том самом ковре, что видела я в своем сне.
– Антон Андреич, – окликнула я помощника следователя,  – что здесь произошло?
– Анна Викторовна? – Коробейников поднялся, с изумлением воззрившись на меня. – Не ожидал вас здесь увидеть. Скажите, вы ночевали в гостинице? – спросил он, подходя ближе. – Ночью никакой шум вас не тревожил?
– А Штольман где? – спросила я, не в силах совладать со страхом.
Антон Андреич с сомнением оглянулся на кровавые следы.
– Видите ли… – он замялся. – Ну, дома его нету. В управление не явился. Многие видели, как он заходил в эту гостиницу, но никто не видел, как он отсюда вышел. Я вынужден задать вам один вопрос, – Антон Андреич потупился смущенно. – Скажите, он был у вас?
– Да,  ответила я. – Ночью. Поздно пришел, был недолго и ушел.
– Выходит, что больше, кроме вас, его никто не видел, – огорченно сказал Коробейников.
– Прошу прощения, Антон Андреич, – сказал подошедший Ульяшин. – Мне только что сообщили, что Яков Платонович пробыл в номере у госпожи Нежинской до трех часов ночи.
– Что? – вырвалось у меня.
– Прошу прощения, – отвел глаза околоточный и быстро ушел.
– Что значит – у Нежинской? – спросила я у Коробейникова. Он промолчал, смущенно отвернувшись. – Это после меня, – произнесла я, пытаясь сопоставить время.
Неужели Яков мог, после всего, что было вчера… Да нет же, ерунда. Он зашел к Нежинской по делу. Должно быть, хотел забрать у нее ту папку, что она украла. Ну, или еще что-нибудь. И нечего тут давать волю глупым мыслям. Сейчас важно иное.
– Так, – сказала я, усилием воли заставляя себя собраться. – Хорошо, и чья это кровь, как вы думаете?
– Я пока ничего не думаю, Анна Викторовна, – отговорился Антон Андреич, не желая должно быть меня пугать. Я сверлила его взглядом, и он все же прибавил чуть растерянно. – Но вынужден предположить самое худшее.
Не прибавив больше ни слова, я развернулась и прошла обратно в комнату. Слава Богу, нам не надо предполагать. У меня есть способ выяснить точно.
– Дух Якова Штольмана, явись, – позвала я. – Дух Якова Штольмана, явись. Дух…
Ни холодного ветра, ни просто даже ощущения присутствия духа. Что бы ни случилось, Яков пока еще не перешел в мир мертвых.
– Жив, – сказала я, выглянув в коридор. – Я чувствую – жив.
– Это хорошо, – ответил Антон Андреич. – Это очень хорошо.
Я вернулась в комнату. Надо было одеться и привести себя в порядок. Я ведь с перепугу так и вывалилась в коридор в халате, накинутом на ночную сорочку. Знала бы мама – была бы в ужасе. А впрочем, что мне до этого теперь.
Одевшись и собрав волосы, я села на диван и глубоко задумалась. Что же произошло вчера? Я сама не помнила, как уснула прошлой ночью, но точно была уверена, что Яков был рядом. И пока я спала, он зачем-то встал и вышел. И направился прямиком к Нине. Отогнав ревность, я попыталась сообразить, что ему могло понадобиться от фрейлины среди ночи. Выходило, что дело все-таки в этом английском химике, Брауне. Магистр сказал, что его похитил Лассаль, но он служил князю, которого уже нет в живых. А Яков упоминал, что и Нежинская была замешана в этой истории. Наверняка мой Штольман хотел знать, куда Жан спрятал англичанина. Ну, а я могу  это выяснить иным способом.
– Дух князя Разумовского, явись мне, – позвала я. – Дух князя Разумовского, явись мне.
Снова тишина в ответ. Впрочем, мне показалось, что я чувствую присутствие призрака.
– Где Штольман, – спросила я его.
Я была права, князь и вправду был тут. В ответ на мой вопрос он возник в кресле у зеркала. Сидел, молча глядя перед собой с высокомерным выражением лица.
– Скажите мне, где он,  – попросила я. – Я умоляю вас, хотя бы намекните, – Разумовский безмолвствовал, и я почувствовала, как слезы выступили у меня на глазах. – Кирилл Владимирович, ну, вы же всегда были мне другом!
И тогда он расхохотался. Его смех, жуткий, злой, резанул меня, как ножом. Но я не хотела сдаваться. Мне было просто необходимо добиться ответа.
– Господи, – я уже и не скрывала слез, – неужели же Штольман прав, и вы действительно совершали что-то, в чем он вас подозревал?
Может, Разумовский, старательно делавший при жизни вид святой невинности, не захочет и в посмертии быть в чем-то обвиненным? Но князь перестав смеяться, снова принял невозмутимый, высокомерный вид. И только тут меня осенило.
– Это вы? – спросила я, борясь с подступающим ужасом, – Вы причастны к его исчезновению? – Разумовский молчал, и я поняла, что права в своих предположениях. Но тогда и в самом деле только дух князя может помочь мне. – Кирилл Владимирович, – взмолилась я отчаянно, – скажите мне, где он. Я умоляю вас, скажите мне, что с ним!
Холодное лицо с выражением надменной гордости осталось недвижимым. Князь даже посмотреть в мою сторону не пожелал. От бессилия и отчаяния я разрыдалась, уже не пытаясь скрываться.
Когда я перестала плакать, дух уже исчез. Должно быть, нашел картину моих страданий слишком скучной. Я умылась, уничтожив следы слез. Хватит уже слякоть разводить. Должны быть иные способы найти Якова, кроме этого дохлого упрямца.
Надев пальто, я вышла из номера. Там по-прежнему работала полиция, а Антон Андреич допрашивал портье. Я не стала его отвлекать. Вместо этого я спустилась и вышла на улицу. Не знаю, куда конкретно я собиралась идти. Просто пройтись хотелось, подышать свежим воздухом. Все, что угодно, лишь бы не оставаться в гостинице, где на полу и на стенах была кровь.
Но едва я сошла с крыльца, как дорогу мне заступил незнакомый мужчина в цилиндре.
– Анна Викторовна, – сказал он, – я служу Яков Платонычу. Он велел вам передать вот это.
С этими словами мужчина вынул из саквояжа и отдал мне очень знакомую папку, чрезвычайно похожую на ту, что забрала Нина из сейфа князя.
– Где он? – спросила я, стараясь сохранять хотя бы внешние признаки спокойствия.
– Не знаю, – ответил незнакомец и вежливо поклонился. – Всего доброго.
– Подождите, – я ухватила его за рукав. – Когда вы его в последний раз видели?
– Вчера поздно вечером, – произнес мой собеседник. – На словах он просил передать, чтоб вы сохранили эту папку и никому ее не показывали.
– Сохранила для чего?
– Для него, – кивнул незнакомец. – Он сам придет за ней. Внутри письмо для вас. Прощайте.
– Подождите, – остановила я его еще раз. – Он пропал. Помогите мне его найти, я вас умоляю.
– Нет-нет, – категорически отказался филер. Он вчера сказал, что если сегодня он не придет в условленное место, мы с товарищем должны срочно покинуть город.
– Как же? – мой голос дрогнул от обиды. – Вы же ему служили!
– Служил, – не стал отрицать мой собеседник. – Его приказом наш контракт расторгнут. Всего доброго.
– Вы собирались с ним встретиться, – сказала я торопливо, пока филер не ушел. – Скажите мне, что он хотел делать?
– Не знаю, – сказал он. – Да вы прочтите письмо. Возможно, там все ответы.
Он был прав, разумеется. Я торопливо раскрыла папку. Поверх документов в ней лежал конверт, на котором знакомым резким почерком было написано только два слова: «Анне Мироновой». Я открыла конверт и достала исписанный листок.
– Драгоценная моя Анна, – писал Яков, – если эти документы у вас, значит, у меня возникли трудности. Прошу вас сохранить папку до тех пор, пока я не приду за ней. Простите, что вовлекаю вас, но никому больше эти бумаги я доверить не могу. Не показывайте их никому, а лучше и сами их не смотрите. Я люблю вас.
– Я люблю вас, – прошептала я, прижимая к груди драгоценный листок.
Он меня любит. Он жив. И твердо намерен вернуться.
В следующую минуту голову заполнила иная мысль. Папку нужно спрятать, причем, как можно скорее. Я торопливо повернулась и пошла обратно к гостинице, на ходу придумывая, куда я могу ее укрыть. В недосягаемость своего номера я не верила. Портье за ломаный грош родную мать продаст. Он даст ключ любому, кто заплатит. А значит, если я хочу сохранить документы, следует проявить изобретательность.
Некоторое время я потратила, пытаясь сообразить, где лучше спрятать папку в номере. Определенный опыт у меня имелся. Мама, желая быть в курсе моих дел, порой устраивала моей комнате самые настоящие досмотры. И, не желая ее расстраивать, я научилась скрывать многое, особенно, например, книги по спиритизму, что порой присылал мне дядя. Теперь эти умения неожиданно пригодились. Гостиничный номер мало подходил на роль тайника, но все же я могла с некоторой уверенностью утверждать, что документы можно обнаружить только при очень тщательном осмотре.
Затем я направилась к седьмому номеру, где, как мне было известно, проживала госпожа фрейлина, и решительно постучала в дверь. Яков собирался вернуться, но, судя по моему сну, что-то пошло не так, как он ожидал. Его ранили, затем куда-то увезли. Нежинская была последней, кто видел Штольмана ночью. И я рассчитывала, что ей известно что-нибудь о его планах.
Дверь отворилась и на пороге показалась Нина Аркадьевна.
– Вы? – изумленно спросила она при виде меня.
Я поскорее взялась рукой за дверь, чтобы Нежинская не вздумала ее захлопнуть.
– Позвольте на пару слов, – голос мой не дрожал, и это меня порадовало. – Это важно.
Она отступила, пропуская меня в номер:
– Проходите.
Я вошла и огляделась. В номере фрейлины был разгром. Посреди комнаты стоял сундук с вещами. Нина явно собиралась уезжать.
– Он был у вас вчера? – спросила я, уверенная, что Нежинская поймет, о ком речь.
– Приходил, – ответила она, – поговорить.
– Поговорить?
– Ну, да, – ответила фрейлина таким тоном, будто это было в порядке вещей, чтобы мужчина заходил к ней в номер среди ночи для разговоров.
– И что говорил? – поинтересовалась я.
– Ничего особенного, – Нина потупилась и стряхнула пепел с папиросы. – Больше молчал. Был подавлен.
Последние слова она выговорила с вызовом, глядя мне прямо в лицо. Кажется, она не сомневалась в том, откуда вышел Штольман перед тем, как пришел к ней. А еще, кажется, она меня ненавидела. Впрочем, не, никаких «кажется». Ненавидела совершенно определенно. А я ее презирала.
– Что вы на меня так смотрите? – спросила вдруг Нежинская. – Я сама в ужасе.
– Он не говорил, что собирался делать сегодня? – задала я следующий вопрос.
– Нет, – покачала головой Нина.
Я подошла ближе, пристально всматриваясь в ее лицо. Двух дней не прошло, как эта женщина смогла меня обмануть. Более я подобного не допущу.
– Неужели вы ничего не слышали? – спросила я с недоверием. – Там пятна крови под самой вашей дверью.
– Как и под вашей, – ответила она с вызовом.
– Но я спала крепко.
– Я тоже, – твердо произнесла Нежинская. – Уснула сразу же, как только Якоб вышел.
Мерзавка. Как же она бесит меня. Я была уверена, что госпожа фрейлина лжет мне в глаза. Не могла она не слышать, никак не могла. Мне хотелось вцепиться Нине в волосы и выколотить из нее правду. Но я сдержалась усилием воли. Кроме того, кто гарантирует, что она не соврет еще раз?
– Уезжаете? – спросила я, оглянувшись на сундук.
– Уезжаю.
Ну, да. Князь убит, а Браун похищен. Больше госпоже фрейлине в Затонске делать нечего, полагаю. Особенно, если она уверена, что Штольман… Нет, я не стану об этом думать. Я должна его найти и найду непременно. Яков всегда меня находил. Теперь моя очередь.
Повернувшись, я направилась к двери, но была остановлена взволнованным вопросом:
– Он жив?
Вот и госпожа Нежинская поверила в спиритизм. Раньше только притворялась, а теперь вопросы задает.
– Жив, – ответила я ей.
– Точно?
– Абсолютно.
– Обещайте, – попросила Нина, – что если что-то узнаете – сообщите.
Я ничего не стала говорить. Первые два пришедший в голову варианта были мною забракованы по причине очевидной их грубости, а дальше я слова подбирать перестала. Все равно я не собиралась ей ничего сообщать, ни при каких обстоятельствах.
Весь мой запас самообладания был истрачен, и я поспешила хоть ненадолго укрыться в своем номере, чтобы просто утереть выступившие-таки слезы. Я пыталась думать, пыталась сохранять спокойствие, но паника захлестывала, не давая даже дышать.
Никто не знал, куда мог направиться Яков, никто не знал, что с ним. Зато точно было известно, что он ранен, и, судя по моему сну, очень тяжело. Жив ли, Господи? Я могла бы попробовать еще раз призвать дух, чтобы убедиться в этом. Но боялась убедиться в обратном.
Боялась позвать – и увидеть знакомую фигуру в пальто и котелке. И родную, смущенно-кривоватую улыбку. Увидеть и понять, что наше «навсегда» превратилось в «никогда», что больше я не обниму, не поцелую, не подам чашку с чаем. Не выйду замуж, не рожу сына. Потому что больше нет на земле единственного человека, который для меня сама жизнь. И останется надеяться лишь, что я скоро воспоследую за ним, туда, за черту… Слезы хлынули ручьем, и унять их не было никакой возможности.
Поплакав немного, я снова обрела самообладание. Сдаваться рано. Я должна придумать, как мне его найти.  На самом деле, кое-кто точно знает, где Штольман. И я не отступлю, пока тоже не узнаю.
– Дух князя Разумовского, явись мне, – позвала я, вкладывая в призыв всю свою силу и злость.  На этот раз я умолять не стану. – Дух князя Разумовского, явись мне.
Странное ощущение охватило меня. Вернее, полное отсутствие ощущения. Как будто бы князь не умирал. Я не чувствовала его, совсем.
– Дух магистра, явись мне, – позвала я.  – Дух магистра, явись мне.
Этот точно умер, я сама присутствовала при этом.
Снова тишина. Никаких ощущений. Нет, магистр – неудачный выбор. Возможно, туда, куда он ушел, я просто не могу достучаться.
– Дух моей бабушки, явись мне, – попыталась я еще раз. Голос дрогнул, но я все-таки повторила. – Дух моей бабушки, явись мне.
Ничего. Полная тишина. Я их больше не чувствовала. Мои способности пропали.
Господи, теперь даже если Яков погибнет, я не узнаю об этом. Я даже попрощаться не смогу.
В растерянности я оглянулась вокруг себя, будто хотела увидеть где-нибудь в комнате свой потерянный дар. Мне казалось, будто я потеряла самую важную часть себя. Мир стал… иным. Более тусклым, что ли. Хотя нет, мир остался прежним. Иной стала я. Обыкновенной.
Я почувствовала, что задыхаюсь. Оставаться в номере сил больше не было, и я решила пройтись и подумать. Возможно, ничего страшного не произошло. Дядя всегда говорил, что астральные материи очень тонкие и чувствительные. Может, в потустороннем мире просто плохая погода сегодня. Может, все еще вернется.

Я вышла в коридор и чуть не наткнулась на господина Увакова. Он ничего мне не сказал, лишь кивнул в знак приветствия. Я и того не стала делать, торопясь его миновать. Одно было хорошо: если Илья Петрович явился в гостиницу осматривать место предполагаемого преступления, значит, он, как и вчера вечером, не знает, где Яков, и к его исчезновению не причастен.
Портье снова не было на месте, но зато внизу оказался мальчик-посыльный, живущий при гостинице. От него я узнала, что ночью кто-то вынес человека, с виду пьяного, и увез в экипаже. По описанию мальчика, я узнала в кучере Лассаля. Что ж, это хоть что-то. Хоть какая-то ниточка. Собственного выезда у француза, разумеется, не было, но он вполне мог воспользоваться коляской князя Разумовского. Вот отсюда я и решила начать свои поиски.
Коляска стояла прямо посреди черного двора. Чудовищное небрежение, лучше прочего говорившее о том, что усадьба князя осталась без хозяина. Я старательно ее осмотрела  и увидела на обивки следы крови. Дотронулась – на пальцах остался красный след. Кровь на холоде не успела запечься с ночи.
Внезапно раздавшийся из-за спины голос заставил меня вздрогнуть:
– А вы чего здесь, ваша милость? – спросил подошедший кучер.
– Ты что ж, голубчик, не узнаешь  меня?  – спросила я, справившись с неожиданностью. – Я часто у князя бывала.
– А, и верно, – заулыбался парень. – Помню-помню, ваша милость.
Я ухватила его за воротник и развернула лицом к кровавым следам:
– Это что такое?
– Не знаю, – опешил кучер.
– А я тебе скажу, что это, – ярость захлестывала меня при мысли, что этот человек мог быть причастен к исчезновению Якова. – Это кровь! Что это за пятна?
– Не знаю, – ответил он недоуменно. – Вчера вроде все чисто было.
– Куда ездил вчера?
– Я? – возмутился кучер. – Да я в конюшне спал!
– А ну, говори, – мое терпение иссякало на глазах. – Полиции скажу – тебе хуже будет.
– Да что мне эта полиция, – обиделся парень, – не виноват я ни в чем. Басурман вчерась, француз брал.
Я замерла. Снова француз. Впрочем, я ведь уже и не сомневалась, что Якова похитил именно он. Теперь тому и доказательства имеются, хоть и косвенные.
– Явился невесть откуда, – продолжал возмущаться кучер. – Запряги ему! Ездил невесть куда. Потом приехал, все бросил и скрылся. А я распрягай.
– Так, – задумчиво протянула я. Снова тупик, но можно попробовать хоть что–то выяснить. – Приехал один? – спросила я парня.
– Один, – подтвердил тот.
– Ездил куда?
– Да почем же мне знать-то? Я его больше не видел.
– Ступай, – махнула я рукой устало.
– Чего вы здесь командуете? – снова возмутился кучер.
Нервы мои, и без того напряженные, не выдержали.
– Ступай, я сказала, – заорала я в голос.
Подействовало. Посмотрев на меня, как на умалишенную, кучер поспешил в конюшню. Я вздохнула, переводя дыхание. Не стоило мне кричать на него, но сил сдерживаться уже не было. Якова увезли в этом экипаже, я была уверена. И на моей ладони – его кровь. Но где же он сам?
Мне казалось, что мое сердце превратилось в часы, отстукивая мгновения жизни дорогого моего человека. Он где-то там, раненый, ждет помощи, а я бесцельно мечусь по городу и никак не могу его разыскать. А минуты все тикают и тикают, унося его шанс на жизнь. В моей душе паника боролась с отчаянием, но я усилием воли подавила и то, и другое. Не время сейчас для эмоций. Нужно думать, а не рыдать, как бы ни  душили вновь подступившие слезы.
Все упирается в Лассаля. Это он увез Якова, он же и ранил его, я была в том уверена. Но как мне узнать, куда и зачем француз его спрятал? Нина точно не знала, где Яков. Не то, что бы я решила снова поверить ей, но вот в этом, пожалуй, не ошиблась. Она солгала, но в другом, не сказав правду о том, зачем Штольман к ней приходил.
А значит,  Жан действовал не по ее приказу. Либо это его собственная инициатива, либо он выполняет приказ старого хозяина. В любом случае, князь должен быть осведомлен о действиях Лассаля.
– Дух князя Разумовского, явись мне, – позвала я. – Дух князя Разумовского…
Не ответа. Я в сердцах стукнула кулаком по борту экипажа и несколько раз глубоко вздохнула, давя рвущиеся наружу рыдания. Черт побери! Ну, как могло случиться, что я потеряла свои способности именно тогда, когда они нужны мне больше всего на свете?! Ушибленная рука заныла, я взглянула на нее и снова увидела кровь на моей ладони. Яков, любимый, ну, где же ты? Что с тобой? Как мне тебя найти?
Чувствуя себя совершенно опустошенной, я побрела к воротам. Пожалуй, следовало все-таки сообщить в полицию про кровь в экипаже. Ну, может, не в полицию, где мог оказаться господин Уваков, но Коробейникову я могла рассказать.
Сзади вдруг раздались торопливые шаги. Обернувшись, я увидела господина Ребушинского, который, оскальзываясь и размахивая руками, пытался меня догнать.
– Ну, что? – выпалил редактор, приблизившись. – Он не пришел?
– О, Господи! – я с отвращением отвернулась. Вот только этого стервятника мне и не хватало сейчас. – Оставьте вы меня!
– Анна Викторовна, я же все видел, – закричал мне вслед Алексей Егорыч. – Прекрасная зарисовка в моей газете: «Миронова вызывает дух князя на месте его убийства»!
Я закрыла уши руками, пытаясь отгородиться от его противного голоса, но это было, кажется, невозможно.
– Анна Викторовна, не волнуйтесь, – продолжал витийствовать затонский щелкопер. – Духи своенравны. А вы еще сюда придете?
Я не оборачивалась. Пусть пишет, что хочет. Мой отец – человек слова. Если господи Ребушинский хоть раз упомянет в газете мое имя, папа его на лоскутки порвет, хоть в суде, хоть прямо так.
– Анна Викторовна, а где Штольман? – прокричал Алексей Егорыч. – Говорят, он пропал, его нигде нет.
– Оставьте вы меня в покое, мерзкий вы человек, – не выдержала я. – Не знаю я ничего!
– Ну, как же так, Анна Викторовна? А кровь возле вашей двери в гостинице? – заорал он снова. – Это таинственная история. Мои читатели просто с ума от этого сойдут.
Я снова отвернулась и пошла прочь, глотая снова выступившие слезы. Вот ведь стервятник, прости Господи! И как его земля носит?
– Анна Викторовна, – крикнул Ребушинский, – ну, куда вы бежите? Постойте! Я знаю, где Штольман!
Я будто примерзла к месту, остановившись на полушаге. Что если он и вправду знает что-то? Ребушинский на самом деле умел добывать сведения, этого у него отнять было нельзя.
– Где? – спросила я.
– Его видели на Амбарной, – ответил редактор, – но где и кто – я вам там скажу.
Боится, что я его брошу и не дам участвовать в поисках. Правильно боится, собственно говоря. Впрочем, отделаться от этого мерзавца я еще успею. Пусть покамест идет вместе со мной.

До Амбарной я почти бежала и Алексей Егорыч, с трудом за мной поспевавший, едва переводил дух.
– Если вы мне опять врете, – предупредила я,  – я вас этими руками сама задушу.
– За что купил, за то и продаю, – ответил он, отпыхиваясь. – Этот Митрий, бездомный, здесь где-то обитает. А верные люди сказали, что он утром ходил и всем рассказывал, что видел раненого. Вот, – Ребушинский указал на заброшенный старый амбар, – тут они и проживают.
Я оглянулась. Вокруг не было видно ни души.
– Ну, и где они?
– Да видать, спугнул кто-то, – ответил редактор.
Тут мы увидели, как из ближайшей канавы выполз человек и кинулся прочь. Алексей Егорыч последовал за ним, громко крича. Я побежала было следом, но тут вдруг из амбара раздался разбойничий посвист, и оттуда начали выбегать нищие, подгоняемые на редкость знакомым голосом:
– Стой! Стой, кому говорят!
– Стой, – я попыталась ухватить за одежду пробегающего мимо попрошайку. – Стой!
Куда там. Нищий ловко увернулся и был таков. Мне оставалось только надеяться, что он не был тем самым Митрием.
Из амбара показался Коробейников.
– Вот что за люди, – воскликнул он возмущенно. И понизил голос, обращаясь ко мне. – Анна Викторовна…
– Вот кто всю публику распугал, – возмутился Ребушинский.
– Послушайте, я просто хотел у них спросить, – обиженно ответил помощник следователя.
– Вы Митрия ищете? – спросила я его.
– Именно его, – подтвердил Коробейников.
– Вот что ты будешь делать? – принялся разоряться Алексей Егорыч. – Все время полиция под ногами вертится!
– Послушайте, господин Ребушинский, – возмутился было Антон Андреич.
Но я его перебила, не давая разыграться сваре:
– Так, тихо! Где он может быть?
– Я ведать не ведаю, – Коробейников развел руками. – Но из надежного источника  мне известно, что он живет где-то здесь, на этих складах. И говорят, что утром он рассказывал о каком-то раненом.
– У нас с вами один и тот же источник, –  недовольно заметил Алексей Егорыч.
Я огляделась. С виду вокруг было не души, но так мне показалось и когда мы только сюда пришли. А потом выяснилось, что чуть не под каждым кустом по нищему пряталось. Может, их и сейчас тут не меньше. Может, и тот, кто нам нужен, тоже здесь.
– Митрий! – заорала я что было мочи. – Митрий!
– Я искал, Анна Викторовна, – кинулся ко мне перепуганный Антон Андреич. – Я там уже все проверил.
– Митрий!!!
Здоровый короб, стоявший у стены амбара, отворился вдруг и из него выглянул замотанный в старые тряпки нищий:
– Чего?
Коробейников кинулся к нему:
– Митрий, говори, где ты видел раненого!
– Ну, видел и видел, – безразлично ответил нищий.
– А ну, отвечай, – взъярился Антон Андреич. – Я из полиции. Я, если придется, и в холодную тебя отвезу, понял?
– Да там, поди, теплее, чем здесь, – усмехнулся нищий, пытаясь дыханием согреть озябшие пальцы, – и баланду наливают.
Я решительно отодвинула Коробейникова:
– Митрий, я прошу вас! Где вы видели раненого? Какой он?
– Известно какой – еле живой.
– Еще, – немедленно спросил Антон Андреич. – Еще говори. Отвечай!
– Фараона порезали? – догадался Митрий.
– Почем знаешь, что он полицейский? – спросил помощник следователя.
– А чего тут знать-то? – усмехнулся наш собеседник. – Морда полицейская.
– Одет во что был? – спросила я.
– Известно – по-зимнему одет.
– На! – вмешался Ребушинский, сунув в грязную ладонь нищего монету.
Я покосилась на газетчика огорченно. Могла бы и сама сообразить, между прочим. Только вот денег при себе у меня все равно не было.
– Ну, плащ на нем такой был, – припомнил Митрий, – и картуз.
Яков. Это точно он.
– Где он? – чуть не прорычала я в нетерпении.
– Ну, так это, – Митрий снова усмехнулся, – вспомнить надо. А могу и не вспомнить.
– Да сколько ж в тебя лезет? – возмутился Алексей Егорыч. – Прорва ты. Держи!
Он сунул нищему еще монетку.
– Что деньги-то? – сказал Митрий, разглядывая подаяние. – За деньги не все купить можно. А вот если госпожа поможет мне в одном дельце…
– Знаешь что? – не смолчал Антон Андреич. – Я сейчас помогу тебе в таком дельце! Я тебя прибью прямо здесь. Ты понял меня?
– А прибейте, – засмеялся нищий. – И фараона своего не найдете.
– Что вы от меня хотите? – спросила я его.
– Подружка моя, Варюха, померла, – пояснил Митрий. – Спросите у нее, где пять рублей спрятала, а то я так и не нашел.
Даже нищие в Затонске узнают меня. Даже они знают о моем даре. Вот только весть о том, что мои способности исчезли, покамест не распространилась.
– Это невозможно, – вздохнула я, понимая, что снова несвоевременное исчезновение дара встает на пути моих поисков.
– Отчего же? – не поверил нищий.
Разве ж ему объяснишь?
– Есть пять рублей? – повернулась я к Коробейникову.
– Простите, – развел руками помощник следователя.
Ну, да, для него это целое богатство. Да и для меня тоже. Свои невеликие сбережения я так и не забрала из дому, уходя второпях, а при себе у меня совсем немного, и все осталось в гостинице.
Я перевела взгляд на журналиста. Он развел руками, показывая, что тоже такой суммы с собой не носит. Господи, что же делать? Жизнь Якова сейчас стоит всего лишь каких-то пять рублей, и при этом я не могу заплатить?
Ну, нет. Человеческую жизнь не меряют деньгами. И сейчас выжига – нищий поймет эту истину! Я выхватила трость из рук Антона Андреича и резко прижала Митрия к стене. Я  – Затонская ведьма! И сейчас этот поганец все мне расскажет!
– Знаешь, что я сделать могу? – спросила я, чувствуя, что голос дрожит от ярости. – Я твою Варюху на тебя каждую ночь насылать буду. Она будет приходить мертвая  и песни тебе петь. Говори мне, где он! Говори!!!
– Там, на складах, – показал нищий, явно перепуганный  дальше некуда.
Я оглянулась. Там, куда он указывал, располагался еще один заброшенный склад. Оставив в покое Митрия, я поспешила к указанному строению. Коробейников догнал меня и пошел рядом. Позади, пыхтя и отдуваясь, семенил Ребушинский. У мостика через канаву он обогнал нас, явно желая успеть первым.
– Антон Андреич, – остановила я Коробейникова, – нельзя, чтоб Ребушинский Якова Платоновича видел.
– Совершенно с вами согласен, – ответил тот. – Но он же… он все равно привяжется!
Я, оглянувшись, задумалась, как бы нам отвлечь шустрого редактора. Идея пришла мгновенно. Открыв первую попавшуюся дверь в какой-то старый сарай, я вскрикнула, будто в ужасе, и схватилась за сердце:
– Там кровь! Кровь!!!
Антон Андреич купился первым. Подбежал, заглянул за дверь и в недоумении воззрился на меня. Никакой крови в помещении не было и в помине. Следом, отталкивая нас с полицейским, в амбар заспешил пыхтящий Ребушинский. Я поскорее захлопнула дверь и подперла ее палкой.
– Эй, – завопил редактор, заметивший, что его заперли. – Что за глупые шутки? А ну-ка быстро открывайте! Я свои деньги заплатил.
Но я не слушала его, спеша поскорее добраться до указанного Митрием здания.
– Анна Викторовна, – кричал мне вслед Ребушинский, колотясь о дверь,  – это бесчестно. Я всем расскажу, что вы шарлатанка. А вы, Антон Андреич! Я напечатал ваши бездарные стихи, а вы…
Коробейников фыркнул и открыл передо мной дверь склада. Мы вошли, и вопли запертого журналиста стихли окончательно. Внутри было пыльно и тихо. Чем-то этот склад напоминал тот, где мы с Яковом выманивали Ваньку, маленького призрака-беспризорника. Здесь даже запах стоял похожий, только с примесью затхлости. От теплых воспоминаний о том времени у меня сжалось сердце, но я строго приказала ему не шалить. Не время сейчас для переживаний.
Антон Андреич оттеснил меня и прошел вперед. Потом кивнул, заметив что-то. Я взглянула – на бочке отпечаталось пятно, будто кто-то, проходя, оперся окровавленной ладонью. Сердце сжалось снова, я едва удерживалась, чтобы не оттолкнуть Коробейникова, не броситься вперед. Еще пятно крови, и еще одно, на перилах.
– Анна Викторовна, может, вам остаться тут лучше? – озабоченно спросил Антон Андреич.
Ага, останусь я, как же! Да и вообще, что он медлит и осторожничает? Некого тут бояться.
– Яков Платоныч, – позвала я громко.
Коробейников понял, должно быть, что я не послушаю его, повернулся и пошел вверх по лестнице, тоже окликая старшего друга. Я не отставала. Быстро, стараясь обогнать друг друга, мы поднялись на второй этаж. Дальше путь преграждала запертая дверь. Я приникла к щели, пытаясь рассмотреть хоть что-то внутри. Кажется, я увидела знакомый плащ и картуз. Мне показалось, что человек в комнате шевельнулся.
– Он там, – сказал Антон Андреич, тоже заглянувший в щелку, и замолотил по двери что было мочи, – Яков Платоныч, откройте!
– Яков Платоныч, откройте, – закричала и я тоже, – Это я, Анна! И Коробейников.
Человек внутри снова шевельнулся, но потом замер неподвижно. Совсем неподвижно.
– Анна Викторовна, он никак не реагирует, – взволнованно произнес Антон Андреич, одновременно пытаясь отпихнуть меня от двери. – Может быть, у него горячка! Может, он слух потерял. Да подождите, – воскликнул он, потому что я вырвалась из его рук и снова вцепилась в дверь, пытаясь ее открыть.
– Да сделайте же вы что-нибудь, – взмолилась я, поскольку дверь никак не поддавалась.
– Я сделаю, – рыкнул Коробейников, отстраняя меня прочь. – Отойдите!
Я посторонилась, осознав, наконец, что просто ему мешаю. Антон Андреич разбежался и со всего маху впечатался в дверь плечом. Та не устояла и упала, и Антон Андреич с ней, но я на него даже не взглянула, торопясь поскорее добраться до человека в знакомом плаще и картузе, неподвижно лежащего на мешках в дальнем конце комнаты. Упав на колени, я повернула его лицо к себе, и оторопела. Это был не Яков. Одетый в знакомый плащ и картуз, передо мной сидел, бессильно привалившись к стене, тот самый филер, которому я вчера передавала известие.
– Это не он, – вымолвила я, вглядываясь в лицо филера. – Не он!
– Слава Богу, – выдохнул Антон Андреич у меня за спиной. – Это человек Штольмана, – прибавил он подходя и присаживаясь на корточки рядом со мной.
Я встала и отошла, не желая ему мешать.
– Ножевое ранение в живот, – сказал Антон Андреич, осматривая филера. – Он мертв.
Я попятилась, не сводя глаз с убитого. Мы опоздали всего на несколько минут. Теперь и эта ниточка оборвана, и где разыскивать Якова, снова не известно.
– Я еще вчера с ним встречалась, – произнесла я.
– В самом деле? – удивился Коробейников. – Где?
– Возле гостиницы.
– Зачем?
Я перевела на него взгляд. Яков не хотел бы, чтобы я посвящала кого-либо в его тайны. Даже Антона Андреича. Но не упущу ли я таким образом единственную возможность разыскать его? Видимо, помощник следователя уловил мои колебания.
– Вы что-то скрываете от меня? – спросил он обиженно.
– На нем одежда Штольмана, – ответила я. – Картуз и накидка.
Если хочешь не говорить многого, следует сказать хоть малое. Тогда твое молчание не будет выглядеть подозрительным.
– А когда вы с ним встречались, эта одежда уже была на нем? – уточнил Коробейников.
– Ну, конечно не была, – взорвалась я, рассерженная его непонятливостью. – В этой одежде Штольман скрывался от полиции, которая его преследовала.
– Простите,  – Антон Андреич сердито развел руками, – я в этом не виноват, Анна Викторовна. Так сложились обстоятельства.
Он помолчал смущенно. Похоже, помощник следователя оказался меж двух огней, разрываясь между профессиональным долгом и любовью к другу. Счастье, что покамест обе эти побуждающие силы требовали одного – найти Штольмана как можно скорее. Ну, а потом… Я почему-то ни секунды не сомневалась, что победит.
– Выходит, что он виделся со Штольманом уж после того, как я допрашивал служащих в гостинице, – сделал вывод Антон Андреич. – Но почему на нем одежда Штольмана?
Он вернулся к мертвому филеру и принялся шарить по его карманам. Я напряженно думала. Антон Андреич в своих выводах ошибся. Яков вполне мог встретиться с филером ночью, после визита к Нине. Но мог и утром. Так чья же кровь в гостинице? Если филера, то как тогда понять мой сон?
Коробейников разыскал в карманах мертвеца какую-то бумажку, отложил и продолжил обыск. Я взяла листок и развернула. И поскорее спрятала за пазуху, пока Антон Андреич не заметил. Филер точно встречался с Яковом. Потому что у него был портрет помощника Увакова, нарисованный моей рукой.
– Билет в Петербург на поезд, – сказал помощник следователя, разглядывая еще одну бумагу, оказавшуюся в кармане убитого. – Хотел уехать  и не успел.
Да, именно так. Второй филер, передавший мне папку, говорил, что они с товарищем отбывают в Петербург. Должно бить, и отбыл. А товарищ остался в Затонске. Я вздохнула и побрела к двери. Ниточка оборвана, здесь мне больше нечего делать.
– Анна Викторовна, вы куда? – кинулся за мной Антон Андреич. – Вы ведь можете узнать все прямо сейчас. Пожалуйста, вызовите его, поговорите!
– Нет, – покачала я головой в бессилии.
– Почему?! – удивился Коробейников. – Почему вы не хотите помочь? Он наверняка знает, где Штольман.
– Я больше не могу, – выдавила я через силу.
Как объяснить ему, что я чувствую сейчас? Мой дар оставил меня именно тогда, когда был нужен более всего. Мироздание оказалось предателем. Оно отняло у меня любимого и не оставило даже способа его разыскать. Скрывая слезы, я отвернулась, не в силах выдержать взгляда Антона Андреича.
– Анна Викторовна, – окликнул он меня снова, – вы ничего не хотите мне сказать?
Что сказать ему? Что я отчаянно боюсь? Полагаю, он и так это знает. Мой дар окончательно проснулся именно тогда, когда Штольман приехал в Затонск. И я все время гнала от себя мысль о том, что может означать его исчезновение. И говорить об этом не могла, совершенно точно. Поэтому молча повернулась и пошла прочь.

Уже никуда не торопясь, я доплелась до сарая и выпустила Ребушинского. Журналист, преизрядно замерзший, вышел молча, обиженно глядя на меня. Но скандалить больше не стал, должно быть, распознав по моему лицу, что это будет небезопасно.
– Анна Викторовна, – спросил он, дрожа от холода, – ну, что, нашли? Штольман?
– Нет, – ответила я.
– А кто?
– На склад идите, – махнула я рукой. – Там все узнаете.
– Благодарствую, – он заторопился было, но остановился, не сделав и трех шагов. – Анна Викторовна, а у меня для вас тоже есть кое-что!
Я смотрела на него выжидающе. Сил надеяться у меня не осталось.
– Я тут видел одного человечка, – сообщил журналист. – В день смерти князя я проходил мимо его сада и увидел, как из калитки вышел такой вот крупный господин. Потом я узнал, что это один из двух полицейских чиновников, которые в наш город прибыли.
Я достала из-за пазухи портрет и показала Ребушинскому:
– Этот?
– Ага! – Алексей Егорыч выглядел ошеломленным. – Откуда у вас этот портрет?
– Идите, – я кивнула ему на склад, куда как раз входили призванные Коробейниковым городовые. – Уже тело сейчас увезут.
Убийство есть убийство. Антон Андреич должен завести дело о смерти филера. Это его работа. Но мне почему-то казалось, что вряд ли он найдет убийцу.
– Ох, Анна Викторовна, – Ребушинский явно разрывался между желанием бежать на склад и любопытством по моему поводу. Первое победило, и он потрусил к зданию, кинув мне на прощание. – Ну, вы полны сюрпризов.
Уже нет. Сейчас я была  полна только отчаянием и безнадежностью. И страхом за любимого человека, находящегося неизвестно где. Для сюрпризов места не осталось.

Я бесцельно брела по улице, не очень-то замечая, куда иду. Отчаяние накатывало черными волнами, а в голове билось единственное слово: «почему». Почему это должно было случиться с нами? Неужели все же дело в моем проклятом даре? Я проклята и приношу несчастья? Нет, не может быть. Яков в это не верит. Он любит меня, не взирая на моих духов. Он всегда говорил, что во мне нет зла.
Но он пропал. И мои духи тоже. Я мигом бы нашла его, если бы могла спросить мертвого филера, но теперь это невозможно. И мне остается лишь снова и снова перебирать в голове невеликие факты, которые никуда не ведут.
Я остановилась, глядя на рождественские украшения в витрине магазина. Люди готовятся к празднику. Одна я, будто и впрямь проклятая, брожу по улице, не в силах найти и спасти дорогого человека. И не до праздника мне. Одна я. Одна…
Скрипнула, отворяясь, дверь кондитерской, и оттуда вышли супруги Зуевы, Ульяна и Евсей. Они весело смеялись, держа в руках празднично завернутые свертки. Время, когда Ульяна прятала лицо, скрывая незаурядную свою внешность, давно миновало. Посудачили затонские сплетники, да и умолкли. И теперь она венчаная жена купца, любимая, обожаемая. Поговаривают, к лету они ждут первенца, хотя с виду покамест не скажешь. Заметив меня, супруги улыбнулись, поздоровались приветливо.
Благодаря моему дару удалось тогда раскрыть убийство мадам Де Бо. Ему и таланту Штольмана. Мы были в ссоре тогда, но все равно вместе работали над этим делом. И все закончилось благополучно. Яков раскрыл преступление, сняв с Ульяны все обвинения. И теперь она замужем и счастлива.
А Штольман пропал. И мой дар вместе с ним.
– Здравствуйте, Анна Викторовна! – раздался рядом радостный детский голос.
Мимо меня, радостно улыбаясь, шел Ваня, бывший призрак-беспризорник. Он тащил за руку к кондитерской свою приемную мать. Помещица Бенцианова счастливо улыбалась. Она тоже рада была меня видеть и обязательно остановилась бы поболтать, но Ванька волок ее к кондитерской, и Антонина Марковна лишь улыбнулась беспомощно, не в силах противиться.
Маленький сирота Ваня жил на улице. Дурные люди, желавшие обокрасть Бенцианову, подсылали его к ней в дом, заставляя притворяться призраком умершего сына помещицы. Не чурались они и убийства. Ванька тогда чудом спасся, но Яков поймал преступников, и мы с ним вместе позаботились о мальчике. Антонина Марковна взяла Ваню в дом, оформила опекунство, а после и вовсе усыновила. Я занималась с ним грамматикой. Ваня оказался очень сообразительным и на диво прилежным, и осенью поступил в гимназию.  Он обожал свою приемную мать, и она, помолодевшая на двадцать лет, души в нем не чаяла.
В том деле Яков впервые попросил меня помочь ему. Я так гордилась этим, так была счастлива. А после мы с ним столкнулись на крыльце дома помещицы, и он согрел дыханием мои пальцы, показывая, что любовь можно осязать. Прошлой ночью я во всей полноте узнала, что он имел в виду тогда. Где ты, любимый? Мне без тебя плохо.
– Анна Викторовна, – веселый голос выдернул меня из тоскливых раздумий. – Анна Викторовна, здравствуйте!
Рыжие волосы, оттопыренные уши и радостная улыбка.
– Егор, – я обняла его  и он крепко, ничуть не стесняясь, обнял меня в ответ. – Как ты?
– Со мной все хорошо, – ответил парень, – только вот родители все равно тревожатся.
– Почему?
– Ну, потому что не полностью выздоровел, – ответил он чуть смущенно. – Купец ко мне больше не приходит, упокоился с миром. Зато другие… Им нравится через меня слово живым молвить. Как через вас.
– Это ничего, – ободряюще сказала я. – Это пройдет.
У меня вот прошло. Но, господи ты Боже мой, я бы что угодно отдала, чтобы вернуть мой дар. Потому что без него мне не вернуть моего Штольмана. Слезы снова подступили, но я сдержала их, не желая пугать Егора:
– Да, все хорошо будет.
– Спасибо, – улыбнулся он.
Кивнул мне и пошел своей дорогой. А я осталась смотреть вслед.
Егор Фомин тоже был медиумом. Но мальчику повезло меньше, нежели мне. Ко мне духи приходили на беседу, обращались с просьбами. В него же они вселялись, завладевая телом Егора и пользуясь им для того, чтобы решить свои дела, оставшиеся на этом свете. Я познакомилась с мальчиком, когда в него вселился дух купца, убитого за полгода до того. Грустная то была история.
Егор в ту пору был стеснительным подростком, убежденным в том, что он сумасшедший. Родителям он был обузою, стыдился самого себя и по первости даже глаз на меня поднять не мог. Но потом он поверил в себя и в свой дар. То, что убийцу поймали, придало Егору уверенности в своих силах. Ведь он был свидетелем убийства купца, а еще он был влюблен во вторую жертву убийцы, Арину Сурину.
Я заботилась о Егоре, как могла, но гораздо больше, как мне кажется, сделал для него Яков. То, что строгий полицейский следователь  поверил его словам, придало Егору сил. А когда был пойман убийца Арины, и восторжествовала справедливость, Егор проникся к Штольману бесконечным уважением.
Я смотрела вслед удаляющемуся Егору и думала о том, скольких еще людей в Затонске спас мой Штольман. Не перечесть. В том числе и меня, причем неоднократно. А теперь он пропал, а я, вместо того, чтобы разыскивать его, брожу в тоске и предаюсь отчаянию. Яков никогда не сдавался и всегда меня находил. И я не сдамся. Просто не могу сдаться.

+7

2

Я пошла по улице, размышляя, как же мне действовать. Решимость решимостью, а плана у меня никакого не было.  Куда идти? Кого еще спросить?
Мельком скользнув взглядом по стеклу окна, я замерла на полушаге. Позади меня на противоположной стороне улицы стоял Жан Лассаль. И смотрел он прямо на меня. Страх холодной липкой волной окатил с ног до головы. Будто наяву припомнилась сцена смерти несчастной горничной, показанная мне князем. Я отошла от окна и торопливо пошла по улице. Откуда и силы взялись. Оглянувшись, я увидела, что француз идет следом. Господи, спаси и сохрани! Он даже не скрывал, что преследует меня.
Переходя порой на бег, я шла по улице дальше, пытаясь сообразить, где мне укрыться. Выходило, что негде. В полицию нельзя. Туда Жан за мной не сунется, но там Уваков и его помощник, и еще неизвестно, кто опаснее, они или Лассаль. В гостиницу тоже бесполезно. Тамошние двери Лассаля остановить не могут, проверено. Домой? Но там моя семья. Я не могу подвергать их опасности.
Тут на глаза мне попался знакомый дом с заколоченными окнами. Прибежище магистра и его адептов. Оглянувшись, я увидела, что Жан все еще не показался из-за угла. Может, если я спрячусь в доме, он не поймет, куда я делась?
Первый этаж не показался мне подходящим, чтобы спрятаться, и я решила подняться на второй. Осторожно ступая, чтобы ступеньки не скрипнули, я пошла наверх, все время оглядываясь и прислушиваясь. Внизу послышались шаги. Я высунулась над перилами, чтобы убедиться. Так и есть, француз разгадал мою хитрость и вошел в дом. Но, может, я успею спрятаться, пока он осматривает первый этаж.
На лестнице послышались шаги. Первый этаж Жана не заинтересовал, и теперь он поднимался, даже и не думая скрывать свое присутствие. Я на цыпочках побежала через анфиладу пустых комнат, надеясь найти хоть какую-то норку. Теперь мне казалась глупой моя идея пойти в этот дом. Ну, могла же сообразить: я тут всегда в ловушки попадаю! И не кому будет прийти мне на помощь. Ну, что же я за дура? На улице он бы поопасался меня трогать! Еще комната, полная пыли, и еще. Спрятаться негде!
– Анна Викторовна, – услышала я спокойный, негромкий голос. – Да будет вам. Давайте поговорим.
Подавив панику, я на цыпочках пересекла очередную комнату надеясь, что  в следующей найду если не укрытие, то хотя бы оружие. Поговорить? О чем? Он меня тоже хочет спросить о пропавших деньгах? Горничную, помнится, уже спрашивал.
Пятясь, я продвигалась к двери и не заметила низко висящую пыльную люстру. Она зацепила меня за шапку, и я едва не вскрикнула с перепугу и поскорее зажала рот ладонью.
– Я задам вам всего лишь несколько вопросов о Штольмане, – голос Лассаля приближался. – Анна Викторовна, в этом доме нет второго выхода. Вы никак не сможете проскользнуть мимо меня.
Я подобрала юбки и на цыпочках выскользнула в следующую дверь. Половицы предательски заскрипели. Уже не скрываясь, не пытаясь хранить тишину, я бросилась в коридор. Должен быть выход, должен. Обязан быть просто.
Но его не было. Пробежав еще пару дверей, я оказалась в последней, тупиковой комнате. Сзади приближались шаги Лассаля. Все. Вот теперь точно все. Яков, прости, я не смогла тебя разыскать.
Я постаралась взять себя в руки. Ни умолять, и унижаться я не собиралась. Раз пришло время умирать, нужно сделать это с достоинством. Пусть даже никто об этом и не узнает.
Француз вошел в комнату и сразу навел на меня револьвер. Я выпрямилась под его взглядом, молясь, чтобы он не понял, насколько мне страшно. Ну, что же он медлит?
Лассаль все молчал, глядя мне прямо в глаза. Ладно, раз смерть откладывается, у меня тоже есть вопрос о Штольмане.
– Скажите мне, – спросила я, не отводя взгляда, – Яков жив?
Он усмехнулся едва заметно и отвел револьвер. Жаль, я надеялась, что он меня просто застрелит. Правда, теперь, прежде, чем умереть, я все же надеялась получить ответ на свой вопрос.
– В каждом несчастье ищите женщину, – произнес вдруг Жан и сделал шаг ко мне.
Я вздрогнула, но заставила себя не шевелиться. Он не увидит, как мне страшно. Но неужели нельзя было просто застрелить? Я не хочу умирать со сломанной шеей. Господи, да я вообще умирать не хочу!
Я попятилась и зажмурилась все-таки, не в силах смотреть в глаза смерти. Но Лассаль обогнул меня, чуть коснувшись плечом, и просто молча вышел из комнаты. Я услышала, как удаляются его шаги. Вот каблуки застучали по лестнице, хлопнула входная дверь. Ушел? Он просто ушел и так меня и не убил? Мои ноги подогнулись, и я опустилась на пыльный пол. Почему Жан не тронул меня? И даже не спросил ни о чем, хотя и собирался? А впрочем, какая разница. Главное было то, что еще дышу. С чего бы убийца не вздумал меня пощадить, я пока жива, а значит, могу действовать.

Дрожь, облегчения утихла далеко не сразу, но я все же смогла совладать с собой. И была снова готова к поискам. Тем более, что пока я удирала от Лассаля, мне в голову пришла интересная мысль. Должно быть, страх хорошо подстегивает мыслительные способности.
Еще на складе я заметила, что на оборотной стороне портрета помощника Увакова что-то написано. Но тогда я торопилась спрятать листок. Теперь же я решила рассмотреть его внимательнее. Этих букв в бункере не было, я точно это помнила. А значит, они появились позже.
Развернув листок, я увидела, что там нацарапан адрес: Столярная 18. Что он означал, я не знала, но других ниточек у меня не осталось, так что я направилась на Столярную улицу, стараясь делать вид, что вовсе не взволнована, чтобы не привлечь внимания. Нужный дом нашелся быстро. Я еще раз сверилась с адресом и снова спрятала бумажку. А потом заглянула в окно. Хватит уже с меня неосторожности. Мало ли кто там может быть?
Снег мешал, и я разбросала его по подоконнику. В комнате и вправду кто-то был. Человек явно что-то разыскивал, обшаривая даже стены. Потом он повернулся, и я увидела, что это Элис. И она что-то искала, причем, очень поспешно. Просто отлично, что она здесь. Мне жизненно необходима новая информация, а Элис как раз задолжала мне рассказ.
Я тихонечко вошла в комнату. Элис покончила со стенами и теперь шарила под ковром, простукивая пол. Увидев меня, она шарахнулась в страхе, но тут же успокоилась:
– Ты?
– Удивлена? – спросила я холодно. – Я тоже. Что ты здесь делаешь?
– Ничего, – ответила девушка. – Как хорошо, что это ты.
– Что это за место? – поинтересовалась я у нее.
– Это место Штольман, – ответила она. – Секрет. Здесь он встречает свои люди.
Я задумалась. Вполне может быть, что и так.  Но вот откуда Элис знает об этом? Впрочем, к чему гадать? Я же могу просто задать вопрос.
– Откуда ты знаешь об этой квартире?
– Он сказать, – ответила Элис. – Если быть плохо – идти сюда.
Что-то в ее голосе навело меня на мысль, что она лжет мне в глаза.
– И где Штольман? – спросила я. сдерживая гнев.
– Не знать, – развела руками англичанка. – Он давно сказать. Вчера сказать.
– Вчера?
Что ж, возможно. Я ничего практически не знала о том, как Яков провел вчерашний день до того момента, как он пришел за мной в бункер. Но все-таки была уверена, что если бы Штольман виделся с Элис, он бы сказал мне об этом. Так что барышня снова лжет.
Я сделала шаг вперед и взяла тяжелый подсвечник, стоявший на камине. Элис попятилась, явно не понимая, что на меня нашло. А я просто пресытилась ложью этой особы. И намерена была узнать правду. Поставив стул ближе к двери, так, чтобы нас разделяло достаточное пространство, я села и посмотрела на нее.
– Он тебе вчера не мог этого сказать, – сообщила я твердо. Элис молчала, и я прибавила, желая посмотреть на ее реакцию. – Папку с документами ищешь?
– Не знать папка, нет, – неуверенно произнесла Элис, глядя на меня чуть не с ужасом.
Это она рано напугалась. Вот еще раз соврет – и тогда узнает, чего именно следует бояться.
– Врешь, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Ты все время всем врешь.
– Почему ты так говорить? – девушка сделала шаг ко мне.
– Стой! – я подняла подсвечник.
– Ты мой друг, – возмутилась Элис.
– Я тебе поверила, – сказала я ей. – Я тебя пожалела. А ты… – она все молчала, глядя на меня растерянно, и я задала вопрос, вертевшийся у меня на языке с той самой минуты, как я увидела ее через стекло окна. – Ты кто?
– Я Элис, – воскликнула она, снова делая шаг.
– Стой! – я подняла свое оружие, стараясь, чтобы жест был недвусмысленно угрожающим. – Меня за последние сутки пытались убить дважды, – сообщила я англичанке, снова попятившейся к стене. – И я тебя очень прошу: не надо резких движений делать.
– Хорошо, – торопливо согласилась она. – Хорошо.
– Сядь!
Элис послушно опустилась на стул.
– А теперь рассказывай мне с самого начала, – велела я ей. – Кто ты такая?
Мгновение она размышляла, будто решалась, но потом кивнула все-таки:
– Я рассказать. Я все рассказать.
Но мне не было суждено услышать ее исповедь. Потому что дверь вдруг отворилась, и в комнату вошел тот самый человек, чей портрет сейчас лежал у меня за пазухой. В руке он держал револьвер. Элис в испуге шарахнулась к стене, я тоже. Помощник Увакова вынул у меня из руки подсвечник и снова нацелил на нас оружие. Дверь открылась еще раз, и вошел Илья Петрович собственной персоной.
– Анна Викторовна? – кажется, господин Уваков был удивлен, увидев меня. – Позвольте полюбопытствовать, – сказал он проходя  к столу и рассматривая исписанные листы бумаги, лежавшие там, – что делают две юные барышни на явке заговорщика Штольмана?
Мы молчали. А он и не ждал ответа, кажется.
– Мисс Элис Лоуренс, если не ошибаюсь, – обратился Уваков к англичанке. – Давно желал с вами познакомиться.
Элис попятилась еще сильнее и совсем вжалась в угол. Похоже, господин Уваков наводил на нее ужас. На меня, впрочем, тоже.
– Как это понимать, Анна Викторовна? – снова переключился на меня полицейский.
Я молчала, и тогда он велел своему подручному:
– Обыщи ее.
Тот сделал шаг вперед и протянул руку.
– Не смейте ко мне прикасаться, – отшатнулась я.
– Обыскивай!
– Не смейте ко мне прикасаться, – уже крикнула я, вырывая рукав из руки помощника Увакова. – Я сама!
Они замерли, ожидая, должно быть, что я сделаю дальше. У Ильи Петровича взгляд сделался совсем хищным. Наверное, он решил, что я ношу при себе документы, что оставил мне Штольман. А вот и нет, господин хороший. Нету их у меня.
Я неторопливо расстегнула пальто и вынула нарисованный вчера портрет. Ну, что-то же надо было отдать, правда?
– Больше при мне ничего нет.
Лишь бы только они не пожелали убедиться. Я этого не перенесу.
Помощник передал Увакову бумагу и снова навел на меня оружие. Илья Петрович развернул листок и с недоумением уставился на рисунок. Я покосилась на медведеобразного его ассистента. А похож, между прочим, даже очень.
– Господин Жиляев, – обратился петербуржский полицейский к своему помощнику, –  а вам не кажется, что это ваш портрет? Откуда он у вас? – спросил он уже у меня.
Я промолчала. Ну, не объяснять же ему, в самом-то деле, про магистра? Да и вообще, разговаривать с этим господином – много чести. Помолчу-ка я лучше.

Обыскивать нас все-таки не стали. Господин Уваков отдал приказ своему мордовороту, и нас с Элис погрузили в полицейский экипаж. В управлении Илья Петрович приказал отвести Элис в камеру, а меня проводил в кабинет. Тот самый, знакомый, в который я столько раз прибегала в надежде увидеть моего сыщика. Теперь его тут не было, а меня собирались допрашивать, как преступницу.
Господин Трегубов, увидев, как меня вводят в управление под конвоем, попытался было возмущаться и протестовать, но Уваков резко его осадил. Он вообще держался начальнически, и единственное, чего смог добиться Николай Васильевич, так это своего присутствия на допросе. Я бы, пожалуй, предпочла, чтобы он остался снаружи и смог отослать весточку моему отцу. Самое время было звать на помощь.
– Как вы оказались на этой квартире? – спросил Уваков.
Я сидела на стуле посреди кабинета. Сам Илья Петрович расположился у стола Штольмана, хоть и не на месте хозяина, что меня порадовало.
Молчать совсем было можно, но я решила отвечать, хоть и с осторожностью. Петербуржский следователь меня пугал. Не хотелось злить его сверх необходимого.
– Пришла туда в надежде найти господина Штольмана, – ответила я.
Чистая правда, между прочим. Но Уваков, кажется, не поверил, потому что усмехнулся.
– В этом городе все ищут Штольмана, – сказал он. – Откуда же у вас адрес?
– Он сам мне прежде говорил об этой квартире.
– Конечно, – покачал головой Илья Петрович. – А вот этот рисунок – он показал мне листок с портретом, –  откуда он у вас?
– Подобрала на улице, – ответила я холодно. – Этюд интересный.
– Очень интересный, – с усмешкой согласился Уваков. – И по странному совпадению и стечению обстоятельств на нем изображен господин Жиляев. Я бы подумал, что вы неспроста носите при себе портрет моего помощника, если бы не знал, что ваше сердце принадлежит Штольману.
Это прозвучало настолько оскорбительно насмешливо, что я не выдержала:
– Вы забываетесь.
– Ах, простите, – снова усмехнулся следователь.
– Действительно, – вмешался Николай Васильевич.
– Я попросил прощения, – резко обернулся к нему Уваков.
Господин Трегубов умолк, и Илья Петрович снова повернулся ко мне:
– А вы нашли там Штольмана?
Я взглянула на него с возмущением. Как я могла его найти? Этот господин отлично видел, что никакого Штольмана не было в квартире. И слава Богу, что не было.
Но Илья Петрович, кажется, на самом деле ожидал ответа на дурацкий свой вопрос, потому что смотрел на меня пристально, не отрываясь.
– Нет, не нашла, – ответила я, раз уж он так хотел это услышать.
– Анна Викторовна, – вступил в разговор полицмейстер, – я целиком и полностью на вашей стороне, но объясните мне, зачем вы искали Штольмана и почему именно там.
Потому что во всех иных местах его тоже нет. Но вслух я, разумеется, этого не сказала. Я так устала, что даже бояться сил уже не имела. А еще мне показалось, что господин Трегубов отнюдь не благоволит к варягу, распоряжающемуся в его вотчине. И если добавить перца в этот суп, как, бывало, дядя говаривал, можно получить что-то весьма интересное.
– А знаете, господа, – сказала я им, – это вас совершенно не касается. А вы, господин Уваков, вместо того, чтобы искать пропавшего человека, спектакли здесь разыгрываете.
– Это почему же? – удивился он.
– Вчера вы, кажется, обмолвились, – напомнила я ему, – что вся эта шпионская история была придумана исключительно дабы усыпить бдительность господина полицмейстера.
Даже не глядя, я почувствовала, как напрягся Николай Васильевич.
– Так, сударь, – возвысил он голос, – что все это значит.
– Я вам позже объясню, – небрежно отмахнулся от него Уваков, не сводя с меня удивленного взгляда.
Рассматривал, будто увидел впервые. Мне захотелось поежиться, но я не позволила себе это сделать.
– Женские уловки, – выговорил он зло.
– Позвольте, – настаивал оскорбленный полицмейстер.
– Мы объяснимся с вами позже, – резко ответил ему Илья Петрович.
Трегубов вздохнул раздраженно, но сдался. Жаль. Я надеялась на больший цирк.
– Это вы убили князя Разумовского? – спросил следователь.
Это он с отчаяния, не иначе. Я даже голову поднимать не стала:
– Это просто нелепо.
– Но тогда, быть может, князя убил Штольман?
Понятно, он готов обвинить в чем угодно и меня, и Якова. И будет допрашивать часами, в надежде выведать хоть что-нибудь. А время слишком дорого, чтобы я могла его вот так терять. Яков по-прежнему неизвестно где и, возможно, нуждается в помощи.
– Я требую адвоката, – заявила я твердо. – Больше я говорить не буду.
Его аж перекосило от гнева. Даже на ноги вскочил, разозлившись. Прошелся по кабинету, размышляя, видимо, что делать, уселся за стол, на этот раз на хозяйское место. Надо будет сказать Якову, когда вернется, чтоб не забыл стул протереть. Впрочем, лучше я сама протру. Даже помою с мылом.
– Нет, вы будете говорить, – произнес Илья Петрович, и при звуках его чуть осипшего от злости голоса я слегка испугалась. – Потому что это дело о государственной измене и расследуется в особом порядке.
Мой едва вернувшийся страх смыла волна жгучего гнева. Этот мерзавец смеет утверждать, что я или Штольман можем быть предателями?
– Государственная измена? – прошипела я.
Илья Петрович просто не знал, что мне известно о нем куда больше, нежели ему хотелось бы. И не узнает, пока у меня не останется иного выхода. Но уж тогда мы еще посмотрим, кто из нас изменник.
– Вы вступили в преступную связь с английской шпионкой Элис Лоуренс, – произнес Уваков, чеканя каждое слово.
Я промолчала. Не время. Но оно придет, обязательно.
Дверь вдруг отворилась и вошел дежурный:
– Ваше высокобродие…
– Посторонись-ка, любезный, – послышался властный мужской голос, и в комнату вошел незнакомец.
Был он не очень высокого роста, уже в годах. Грузный, но не обрюзгший, с широким лбом и умными глазами на решительном лице.
– Что? – занервничал полицмейстер. – В чем дело? Чем обязан?
Господин Уваков при виде вновь прибывшего поднялся, причем выражение лица у него стало весьма забавное, как у щенка, напрудившего лужу на ковре и застигнутого за этим. Жалкое выражение. И весь он вдруг сделался жалким, кажется, даже в размерах уменьшился.
– Господин полковник.
– Господи Уваков, – холодно произнес прибывший полковник.
Вот уж воистину, сказал, как припечатал. Лишь назвал по имени, а сколько выразить сумел. И Уваков понял послание, склонив виновато голову.
– Разрешите представиться, – обратился незнакомец к нам с Трегубовым, – начальник личной охраны Его Императорского Величества полковник Варфоломеев.
Я едва заметно выдохнула с облегчением. Вчера ночью Яков упоминал полковника, и явно ждал от него помощи. И вот помощь пришла. Остается лишь надеяться, что не слишком поздно.
– Начальник полиции Затонского уезда, полковник Трегубов, – отрапортовал полицмейстер, щелкнув каблуками.
Варфоломеев кивнул ему и повернулся ко мне:
– Госпожа Миронова, если я не ошибаюсь?
– Анна Викторовна, – уточнила я.
Полковник повернулся к Илье Петровичу. Лицо его из дружелюбно-вежливого мгновенно стало сердитым, и кажется, даже голос изменился став каким-то острым.
– Господин Уваков, – произнес Варфоломеев, – вы сегодня же убываете в Петербург.
– Как? – изумился тот. – Я только начал расследование.
– Ваши полномочия в этом городе прекращены приказом начальника департамента полиции, – отчеканил полковник и слегка брезгливо тряхнул перчаткой в сторону двери. – Вы свободны.
Окончательно помрачневший Уваков пошел к двери. На пороге он приостановился, будто хотел что-то сказать, но передумал и все-таки вышел.
– Он арестовал кого-то? – поинтересовался Варфоломеев, взглянув на закрывшуюся за Ильей Петровичем дверь.
– Так точно, – доложил полицмейстер.
– Отпустить всех, – велел полковник.  – Кроме Элис Лоуренс. Она поедет со мной в Петербург, – и прибавил, явно специально для меня. – Не в качестве арестанта, а как консультант по делу ее отца и князя Разумовского.
– Слушаюсь, – ответил Николай Васильевич. И замялся слегка. – А госпожа Миронова?
Меня этот вопрос, если честно, тоже живо интересовал. Полковник Варфоломеев, при всей его властности и безусловном авторитете, не казался мне угрозою, да и Яков, упоминая этого человека, отзывался о нем с несомненным уважением, но кто знает, как дело обернется. Меня тут в государственной измене невзначай обвиняли.
– А госпожу Миронову я попросил бы уделить мне несколько минут, – сказал Варфоломеев.
Нет, не похоже, что он собирается меня обвинять в чем-то. Я украдкой перевела дух.
– А может чаю, господа? – предложил полицмейстер, тоже явно почувствовавший, что гроза миновала.
– Было бы не плохо, – улыбнувшись, согласился начальник Императорской охраны.
Обрадованный Трегубов торопливо вышел. Надо думать, ставить самовар. Мне же о чае вовсе не думалось. Яков говорил вчера, что отослал Варфоломееву весть, рассказав обо всем, что происходило в Затонске в последнее время. Он рассчитывал, что начальник охранки, поручивший ему присматривать за Брауном, окажет помощь. И вот этот человек здесь. Так может, он знает, где мой Штольман?
Но спросить напрямик я не решилась. Было в полковнике Варфоломееве что-то, что не давало беседовать с ним, как с обычным человеком. Хоть он явно старался производить впечатление простое и дружелюбное.
Николай Васильевич сам принес нам чай. Он, кажется, хотел остаться и поприсутствовать при моем разговоре с полковником, но тот его ненавязчиво, но твердо выставил. Мне чаю не хотелось. Мне уже вообще ничего не хотелось. Силы кончились. А начальник императорской охраны молча и спокойно пил свой чай, не торопясь начинать беседу. Наконец он, видимо, рассмотрел во мне все, что хотел, и приступил к разговору.
– Мы с Яковом Платонычем давние друзья, – сказал Варфоломеев, прихлебывая чай. – Здесь он выполнял одно мое щекотливое поручение.
– Из-за этого дела он пропал? – спросила я.
– Факт смерти не установлен, насколько мне известно, – осторожно ответил полковник и прибавил решительно. – Будем искать. Надеюсь, вы нам поможете?
– Всем, чем могу, – вздохнула я устало.
А могу я очень немного. Особенно теперь, когда мои возможности такие же, как у большинства людей.
– Мне известно о ваших необыкновенных способностях, – произнес Варфоломеев, будто отвечая моим мыслям. – Вы могли бы послужить отечеству и безопасности Императорской семьи, если бы переехали в Петербург и время от времени выполняли мои поручения.
Я посмотрела на него с удивлением. Мне и в голову не приходило, что мой дар мог заинтересовать начальника охранки. И откуда только он о нем узнал? Впрочем, об этом человеке говорили, что если он не знает о каком-то событии, то это лишь потому, что оно в принципе не может произойти.
– Вы спрашиваете или предлагаете? – спросила я его.
– Предлагаю, – ответил полковник. – К тому же уполномочен заявить, что предложение это исходит не от меня лично, а от самого Императора, которому я рассказал о вас со слов Штольмана.
Вот даже как? Яков не упоминал, что рассказывал Варфоломееву о моем даре. Впрочем, моего сыщика здесь нет, так что он не может ни подтвердить эти слова, ни опровергнуть. А лично у меня нет причин доверять начальнику охранки, памятуя о том, что именно он дал Якову это задание, в результате которого Штольман и пропал.
Впрочем, что об этом думать? Мой дар покинул меня, и теперь я для Варфоломеева абсолютно бесполезна. И все, что от меня требуется, это проявить вежливость при отказе.
– Я конечно, польщена, – начала я, – но…
– Не  торопитесь, – перебил полковник. – Не торопитесь, Анна Викторовна. Подумайте. К тому же, – прибавил он, – в Петербурге у вас будет больше возможностей для поисков Штольмана. С моей помощью. Потому что если он жив, в Затонске его все равно уже нет.
Варфоломеев говорил с непреклонной уверенностью, но я сомневалась. Или полковник лгал мне, или я в кои-то веки знала больше, нежели начальник императорской охраны. Яков либо был ранен, и тогда покинуть Затонск просто не смог бы, либо продолжал выполнять задание, следуя за англичанином Брауном. Но Брауна похитил Лассаль, а он-то здесь, в Затонске. Нет, не прав Варфоломеев, Штольман где-то неподалеку, я это чувствую. И есть ведь еще папка, которую он мне оставил. В письме Яков просил никому ее не показывать. Вот я и не покажу, даже полковнику. Штольман придет за ней, он обещал. И я дождусь его здесь, в Затонске, где он легко меня найдет. Если, разумеется, раньше не придумаю, как самой его разыскать.

Полковник Варфоломеев, наконец, заметил мою усталость и отпустил меня, вежливо попрощавшись и вручив свою визитку, как он сказал, «на всякий случай». Я припрятала карточку в карман. Кто знает, какие бывают случаи? Вдруг да пригодится?
Ключ от номера так и лежал в кармане моего пальто. Я отперла дверь и вошла, прикрыв ее за собой. Ясно вспомнилось, как вчера мы пришли сюда с Яковом. Мы оба с ним  были уставшими и едва держались на ногах. Мой Штольман засмущался в дверях, и мне пришлось самой снять с него плащ и картуз, не то он так и стоял бы одетым.
Но тут все воспоминания вымело из моей головы. В номере царил настоящий погром. Сброшены подушки с дивана, мои сундуки разворочены и вещи валяются на полу. Кто-то явно что-то искал здесь. С бьющимся сердцем я метнулась к комоду, в котором спрятала папку. Слава Богу, она была цела. Я прижала ее к груди, успокаивая колотящееся сердце. Я не могла, просто не могла ее потерять. И дело было даже не в важности хранящихся в ней документов. Просто эта папка, будто ниточка, связывала меня с моим сыщиком. Он оставил мне ее, потому что доверял больше, чем кому-либо. И он обещал за ней вернуться. А значит, я непременно должна была сохранить ее.
Гостиничный номер и раньше не казался мне надежным убежищем, но теперь я особенно остро ощущала, что здесь нет безопасности. А где она есть? Я решительно подняла с пола разворошенный чемодан и уложила папку на самое дно. Домой. Там я буду в безопасности, пусть и относительной. И документы тоже, что важнее.
Большую часть багажа я оставила на месте, попросив переслать ее завтра в дом адвоката Миронова. С собой взяла лишь чемодан со спрятанной в нем папкой. Я и его-то брать боялась, но оставлять было еще страшнее. Памятуя о том, как однажды меня похитил преступник, притворившийся извозчиком, я предпочла пойти пешком. Так меня тоже похищали, но я надеялась, что на многолюдных улицах буду в безопасности. Не поздно еще, хоть и стемнело.
Дверь родного дома отворилась, не скрипнув. Я вошла, вдыхая знакомые запахи. Лишь позавчера я ушла отсюда, не предполагая вернуться. Мне казалось, что меня ждет впереди новая жизнь. Предчувствие было верным: жизнь моя и впрямь переменилась, да так, что не вдруг осознаешь. Но вернуться все-таки пришлось. Наверное, родители устроят мне скандал. Что за чепуха, право? Неужели когда-то я могла всерьез беспокоиться из-за подобного?
Дорога до дому будто поглотила последние мои силы, и, поставив чемодан возле стены, я устало опустилась на него. Круг замкнулся. Я снова дома. Я прислушалась к тишине, впитывая ощущение безопасности. Теперь, когда не требовалось больше собирать силы, отчаяние и усталость поглотили меня целиком.
Подбежала Прасковья, всплеснула руками, увидев меня, и убежала куда-то снова. Появились родители и тетя. Все они что-то говорили, о чем-то спрашивали. У меня не было сил даже слушать, и звуки сливались в единый фон.
Я сидела на чемодане, в котором лежала страшная тайна, и вспоминала все, что произошло со мной за эти полтора года. Картинки сами собой возникали в мозгу, сменяя друг друга.

Мне снился сон. И в этом сне я видела незнакомца в котелке и с тростью. А на следующий день я узнала его, чуть не сбив велосипедом. А он ушел и не оглянулся, оставив меня изумленно смотреть ему вслед.
Но мы снова встретились, когда убили Татьяну Кулешову, а я нашла ее тело. Он назвал меня «барышней на колесиках». Кстати, оказалось, что он запомнил, как я в него врезалась, хоть виду не подал. У него была чудесная улыбка,  и он так мне понравился, что я ему надерзила и умчалась с берега.
А потом я. забывшись на радостях, поцеловала его в щеку. А он ТАК на меня посмотрел, что я чуть сквозь землю не провалилась.
Родители все суетились вокруг, споря, надо ли меня покормить или сначала лучше помыть, а я сидела и вспоминала.
Я все помнила, каждый день, каждую нашу встречу. Как мы гуляли по саду, как разговаривали. Как я не удержалась и решилась поцеловать его после драки на складе. Я бы ни за что не решилась, но мне тогда снова приснился сон, и в нем мы целовались, да так, что непременно хотелось повторить это наяву. Повторить не получилось, мы поссорились в первый раз, но все равно целоваться наяву мне очень понравилось.
И еще много-много наших встреч и разговоров. Мы ссорились и мирились. Он ревновал, я тоже. И с каждой встречей мы становились ближе друг к другу, учась понимать и принимать. Я взрослела, и моя любовь взрослела вместе со мной, превращаясь из девичьего увлечения в настоящее чувство. Я училась понимать себя, его, весь окружающий мир. И мой Штольман учился тоже. Прежде всего учился доверять мне.
И наконец все встало на свои места. Я выросла и обрела себя, а Яков смог окончательно и безгранично мне поверить. И вчерашней ночью мы стали единым целым, слившись не только телами, но и душами. И это было естественным завершением нашего долгого, такого непростого пути друг  к другу.
Но уже спустя несколько часов мы оказались разлучены, и вот я смотрю в прошлое, потому что не в силах смотреть в будущее. Я всего лишь половина целого. Как же мне жить теперь без души? И зачем мне жить?

Прошло несколько дней. Я так и не рассказала родителям, где была и что со мной случилось. Впрочем, меня, как ни странно, и не пытали. Уже на следующий день тетя Липа внезапно собралась и уехала домой. А мама с папой делали вид, будто ничего не произошло.
Я была благодарна им за тактичность. Хотя бы потому, что у самой меня на подобное сил не хватало. У меня вообще ни на что не хватало сил, потому что я была очень занята. Я ждала. Всей собой, каждую минуту, каждое мгновение. Если я не перебирала в голове известные мне факты, пытаясь понять, что могло произойти с Яковом, то просто погружалась в воспоминания.
Иногда я доставала и перечитывала письмо. Я знала его наизусть, но мне нравилось касаться бумаги, потому что он держал ее в руках. Или доставала из книги засушенный аленький цветочек и любовалась им, чуть касаясь кончиками пальцев, чтобы не повредить. И снова размышляла, потом опять вспоминала. Мне казалось, что если я хоть на мгновение перестану думать о нем, то потеряю навсегда. Как будто то, что я люблю и помню, то, что я его жду, могло поддержать и защитить моего сыщика, где бы он ни был сейчас.
– В пятницу нас Вишневские пригласили, – говорила мама, наряжая елку.
Шла рождественская неделя, и приемы и балы были неизбежны. Я лишь надеялась, что меня не потащат на них в этом году.
– Из Петербурга Сашенька Вишневский приезжает, – продолжала мама. – Он тоже адвокат, молодой, но у него уже своя практика. Ты давно не была у них. Может быть, поедем?
– Да, мама, хорошо, – ответила я равнодушно.
Отказываться и объяснять причину было сложнее, нежели согласиться. Это слишком отвлекало от мыслей. Прием тоже отвлечет, но меньше. Я просто сяду в уголок и буду думать о Якове. Какая разница, где это делать?
– Вчера полицмейстера видел, – сказал отец, принесший коробку с елочными игрушками. – Спрашивал о тебе, почему, мол, не заходишь. А я ему – нет уж, лучше вы к нам.
Я промолчала. А что тут ответишь? Не могу же я объяснить отцу, что не в силах прийти в управление теперь, когда там нет моего Штольмана? Наверное, Коробейников скучает и обижается на меня. Наверное, все в полиции были бы рады моему визиту. Но если я приду, если увижу пустой стол, осиротевший кабинет, то могу вдруг поверить, что Яков никогда больше не вернется.
А я не должна, не должна верить в это. Я должна надеяться, и мне никак нельзя отчаиваться. Потому что пока я люблю и жду его, Яков жив и непременно вернется. Моя любовь его спасет. Не логично? Пусть. Главное, что я в это верю. Мой сыщик вернется ко мне. Он обещал.
Должно быть, папа  почувствовал, что причинил мне боль своим рассказом, потому что оставил игрушки, подошел и сел рядом.  Я чуть напряглась, ожидая, что он все-таки заговорит со мной, захочет что-то узнать. Но отец лишь молча обнял мня и прижал к себе.
А следом за ним и мама, оставив свои занятия, взяла меня за руку. Молча, не говоря ни слова. И я как-то сразу поняла, что ехать на прием к Вишневским мне не придется. Потому что, хоть порой мне и казалось иначе, моя семья всегда и во всем меня поддержит. Глаза защипало, но я сдержала слезы, не желая расстраивать родителей еще сильнее. Они этого точно не заслуживали. И я была им безмерно благодарна, чувствуя, как эта безоговорочная родительская любовь придает мне сил.
Пока человека любят, пока его ждут – у него хватит сил вынести все, что угодно. Выдержать и вернуться. Яков, любовь моя, где бы ты ни был – знай, я тебя люблю и жду. Пусть это единственное, что я могу для тебя сделать в эту минуту, но я точно знаю, это не мало. Я буду вкладывать в это жуткое, страшное ожидание, кошмарное своей неизвестностью, всю свою любовь, всю, до капли. И ты услышишь меня, я знаю, верю. Услышишь и придешь.

А той же ночью я проснулась от подзабытого уже ощущения потустороннего холода. Не сразу вспомнив, что дар меня оставил, я оглянулась и увидела у окна знакомую мужскую фигуру. Человек в пальто с меховым воротником и в котелке стоял и смотрел в окно. Нет, не человек. Дух.
Страшный крик вырвался у меня, но он бы не выразил боли, что пронзила мое сердце. Яков. Господи, Яков! Нет! Пожалуйста, нет!!! Пожалуйста…
Сердце мое разрывалось на части. Я протянула руку, вопреки всему пытаясь коснуться плеча. Призрака нельзя ощутить, но я не думала в то мгновение, охваченная смертельным ужасом. Якова больше нет, и его дух пришел, чтобы проститься.
Призрак повернулся лицом, и я отшатнулась. Это был не Штольман. Одетый в знакомое пальто и котелок, передо мной стоял дух князя Разумовского.
– Вы? – я в изумлении сделала шаг назад. – Как? Зачем?
– Это шутка, – ответил князь. – На прощание. И не зовите меня больше. Я не приду.
– Как жестоко, – поразилась я, глядя на него с изумлением.
Яков много раз говорил мне, что Разумовский – мерзавец и преступник. И я знала уже, что он был прав. Но все равно была удивлена безжалостности этого человека. А ведь он утверждал, что неравнодушен ко мне. Даже жениться собирался. Чудовище.
– Вы ведь знаете, где он, – выговорила я, с ненавистью глядя на князя. – Скажите мне.
Но дух не ответил, растворившись.
С трудом переводя дыхание, я опустилась на стул, стараясь успокоиться. Не время для слез. Князь жестоко посмеялся надо мной, но он своим появлением сообщил мне две очень важные вещи.
Во-первых, я могла видеть духов. Мой дар не оставил меня, просто ушел на время. Ну, или ему что-то мешало. Тот же Разумовский, например. Смог же он одежду сменить, хотя обычно призраки так не поступают. Возможно, он каким-то образом не пускал ко мне духов. Просто чтобы я не могла отыскать Штольмана. Ведь очевидно же было, что князь отчаянно ненавидел нас обоих. Но теперь он решил уйти, кажется. А если и нет – я, зная, что мой дар не исчез, просто должна продолжить пытаться. До тех пор, пока не добьюсь своего. Даже если этот мерзавец снова станет противодействовать, он со мной не сладит. Он всего лишь дух. А я медиум, причем, очень разозленный.
А во-вторых, появление князя ясно показало, что Яков жив. Разумовский смог прийти ко мне. Штольман же не появлялся. Я была уверена, что моего сыщика, живого или мертвого, ничто не остановит. И князь в том числе. Он бы пришел непременно, если бы умер. Но я не видела его. А значит, он еще жив. А раз так – я непременно его найду. Ну, или дождусь. Главное – не опускать руки, не оставлять попыток. Но это совсем не сложно. Я не могу сдаться, ведь я всего лишь ищу вторую половину себя. И непременно должна ее найти. Ну, или умереть. Первое, разумеется, предпочтительнее.

Итак, с чего начнем? Ну, прежде всего я могу попробовать…
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/79295.png
 
Содержание

+13

3

Дорогие мои читатели, я от всей души благодарю вас за внимание и поддержку, которые  позволили мне вопреки всему на свете все-таки окончить "Анну". Спасибо вам, мои дорогие.

+7

4

Закрываю последнюю главу, смахиваю слёзы и остаюсь в твёрдой уверенности, что Анна непременно найдёт своего Штольмана. Будет это так, как рассказано в дальнейших повестях РЗВ, или так, как это увидели другие авторы фэндома, а может, случится таки чудо и мы узнаем "что думал самый Главный Автор", который сценария))) - но я верю, что Анна не опустит руки. Она не смирится, не останется лить слёзы у окошка, но будет искать, перевернёт небо и землю. И найдет. Спасёт. Потому, что это та Анна, которую изначально подарила нам Александра Никифорова, и чей образ вы так точно воплотили в своих новеллах.
Дорогая Любава, спасибо вам огромное за то, что были с нами эти полгода, что каждый понедельник нас ждала новая встреча с героями. Мы прожили эти 28 недель вместе с Аней, вместе с ней взрослея, грустя и радуясь. Ваш труд бесценен!

+8

5

Лада Антонова написал(а):

Дорогие мои читатели, я от всей души благодарю вас за внимание и поддержку, которые  позволили мне вопреки всему на свете все-таки окончить "Анну". Спасибо вам, мои дорогие.

а что. логического окончания разве не будет?

0

6

Костя написал(а):

а что. логического окончания разве не будет?

Костя, ведь это новеллизация. И заканчивается она именно там, где закончили её авторы сериала.

+1

7

Ну, с окончанием!
Пусть мы не знаем, как собирался продолжить эту историю ГлавАвтор, но Анна точно осталась собой. И она не сдаётся.

+7

8

Забавно! У авторов мысли сходятся. Почти слово в слово повторила Олин вывод.

+2

9

Лада спасибо  Вам за такую большую работу, за то что каждый понедельник мы могли встречаться с нашей любимой и такой солнечной Анной, смотреть ее глазами на события, происходящие в сериале, радоваться за них с ЯП и переживать, наблюдать как развивается их любовь, проходя через испытания
И всё-таки грустно, что все закончилось и мы опять подошли к финалу.

+5

10

Ну вот и подошел к концу очередной титанический труд, но "доживем до понедельника" и нас опять порадуете? Итак, с чего начнем?  Троекратное спасибо, Лада, с удовольствием буду перечитывать Вашу историю Анны..

+5

11

Лада,какой труд!!! Огромную,преогромную благодарность примите от всего сердца! Вы пропустили жизнь Анны через свое сердце и поделились с нами,показали ту самую жизнелюбивую девушку-женщину. Согласна со всеми ,она не опустит руки,не будет падать в обморок,действовать будет осознанно,решительно (он ее всегда находил,теперь она будет искать) .  Сердце-часы будет биться до тех пор,пока не найдет,пока не спасет... "-Да,в Вечности - жена,не на бумаге.-" И,что удивительно,прочла я , растаяли последние строчки... ,а тоски и безысходности нет,как после просмотра последних кадров.Талант!!!!!   Волшебный фильм,восхитительные актеры,замечательные  Авторы... все сошлось!!! История Анны и Якова будет жить,пока мы верим и любим. СПАСИБО!!!!!!!!!!!!!

+8


Вы здесь » Перекресток миров » Анна История любви » 28 Двадцать восьмая новелла Штольман