У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Меч Истины » Часть 08. Логика героя


Часть 08. Логика героя

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

ЛОГИКА ГЕРОЯ

Есть поэты, что пишут песни,

О героях иных времён.

О величии смерти и мести –

Мудрость жизни придёт потом.

Мы уже пережили это,

Затвердив давно наизусть,

Что сраженья во имя света,

Не всегда есть правильный путь.

Те, кто славу поёт героям,

Не держали меча в руках,

Не стояли, меж светом и тьмою,

Побеждая собственный страх.

И пускай не допустят боги,

Чтобы им, как тебе или мне,

Жизнь пришлось пережить в дороге,

Лишь в мечтах о своей семье.

Пусть другие желают мести,

Ищут смерти. А мы с тобой

Всё равно остаёмся вместе,

Ради жизни, такой простой.

Джайрин

0

2

Сегодня опять дует с моря. Волны грызут обледенелую гальку, спаянную холодом в прозрачный монолит. Кажется, эти удары должны раздробить его, чтобы вновь свободно играть окатышами на дне, но это только видимость. Они бессильны нарушить мёрзлое спокойствие зимы, и панцирь, укрывший берег, от их усилий только крепнет.

Пару дней назад над побережьем пронёсся шторм, заключив в ледяную корку землю, деревья, крыши домов. Ветви звенят на ветру, и падают, не выдержав тяжести оков. Томба сетует, что погибнет сад. Здешние края и не помнят такой суровой зимы.

Я тоже не помню. Впрочем, я редко зимовал дома. У меня всегда находились дела на стороне. И за садом ухаживать я не умею.  Томба говорит, что уже не получится: слишком тяжёлая рука. Так что польза в хозяйстве от меня относительная.

Это странно – проснуться одному в середине января и увидеть вокруг лишь заледенелый берег. Не то, чтобы мой сон был сладок, но я к нему привык. Кажется, он нравился мне больше, чем пробуждение. И всё же я снова сижу на застывших валунах и тупо смотрю, как волны облизывают гальку. Бездна смысла!

Камни скрипят под неровными шагами, и я поспешно встаю. Тропа обледенела, там и на здоровых ногах рискованно спускаться. Но Томба с больной ногой ходит лучше иного здорового. Садится на валун, едва отогретый моим теплом, и смотрит без жалости:

- Так и будешь ходить с трагической рожей?

- Почему нет?

- Потому что глупо! Чем скорее ты поймёшь, что это никогда не было даром, тем будет лучше. В первую очередь для тебя.

Это странно – оказаться вдруг ненужным. Можно ли начать всё заново в сорок лет? Живёшь вот так, ощущая себя Избранником Богов. А ты вовсе не избранник, а незнамо кто с физиономией, перекошенной от величия. Нет, я не жалею, что не убил Децима Кара. Он не заслуживал смерти. Надеюсь, они всё же поладят с Метеллом. Но для эпической поэмы, столь любезной сердцу военного трибуна, не хватало моей трагической кончины. И горячих речей над гробом. Впрочем, если учесть, что изрекать эпитафии должен был Лугий, я бы, пожалуй, дождался. Вывода о том, что «орясина была бестолковая», а так же о том, что «дурень долговязый и погиб не по-умному». Так что лучше я живым тут на камушках посижу.

- Лонга, ты забыл, что и эту дорогу тебе не пришлось выбирать!

Порой он по привычке называет меня Длинным. Я не сержусь: Бог послал Томбу, чтобы возвращать меня к жизни. У него это всегда получалось. Мне становится стыдно. Томба тоже не выбирал – я выбрал за него… в тот день, когда искалечил ему ногу и правую руку. Он никогда не говорит об этом, но я-то помню.

- Ты не прав: дорогой Меча я пошёл сам.

Что уж сетовать, если годы отданы ненависти и мести! Я учился убивать, и выучился этому. Каким мог быть дальнейший выбор? И что я умею ещё?

- Ты умеешь переписывать книги, - напоминает мой друг.

Да, небольшое утешение, когда вокруг рушится мир. Книги…

- Идём отсюда, - говорю я. – Хватит зад морозить.

    * * *

Домашние учат меня жизни по очереди. Сегодня черёд Лугия. Значит, мне придётся терпеть не нравоучения, а подковырки. На подковырки требуется отвечать, так что я держусь настороже в те дни, когда за моё воспитание отвечает Лугий. Хотя Томба уже нарушил очерёдность, выпроваживая меня с берега. Хуже всего, когда за дело берётся Аяна. Нрав у неё тяжёлый, и возражать не очень получается. Когда-то я думал,  нам долго придётся врачевать израненную душу амазонки. Ещё одна ошибка,   я совершенно не знаю женщин. Удивительно легко она взяла надо мной верх в тот день, когда юная Зарина распорола мне плечо своей стрелой. Впрочем, Аяна победила гораздо раньше… в тот миг, когда вызвала меня на поединок. Я не дал ей погибнуть… и связал себя навсегда. За эту женщину выбор тоже сделал я. И теперь хожу, как бычок на верёвочке, и стараюсь не мычать лишнего.

Не от большого ума мне казалось, что она будет бояться мужчин. Так это или нет, но с тремя из них Аяна легко справляется. Сегодня не её очередь, но она всё же бросает взгляд, когда я вхожу. Никак не могу понять значение этого взгляда.  Как будто мало Томбы, чтобы заставить меня стыдиться!

В доме тепло и пахнет съестным. Брюхо радостно  запело, приветствуя завтрак. Так что переживания придётся отложить. Трудно переживается под Аянину стряпню. Готовит она по-варварски: жирно, ароматно и вкусно. Я хочу быть далёким от соблазнов, хладнокровным и воздержанным, но… Боги мои, чего она напихала в эту капусту?!

Лугий колотит по спине и суёт в руку чарку с подогретым вином. У меня и без того только что дым из пасти не валит.

- Что это было? – выдыхаю с трудом.

- Утка, - невинно улыбается галл. – С капустой. А ты что подумал?

Что я подумал, неважно. А вот сколько пряностей в эту утку пошло? Весь корабль, что разгружался на прошлой неделе в порту?

- Гляди-ка, - радуется Лугий. – И впрямь глаза разгорелись. Аяна, ты чудо!

Не чудо, чудовище!  Это чудовище улыбается ему, и мне снова хочется сбежать. Глаза разгорелись, значит? Да они из черепа выскочить норовят!

Мои домашние уплетают так, словно привыкли есть одну горчицу и перцем закусывать. Или это месиво из пряностей попало лишь в мою тарелку? Сую нос в котёл – так и есть. Хорошо, можно разбавить. Вот сатиры мохноногие!

- Умный, - с завистью говорит Лугий.

- Наглый, - поправляет Аяна.

И они снова мило улыбаются друг другу.

У меня на время есть занятие. Я измышляю месть. Отвечать придётся с максимальным коварством, дабы удовлетворить извращённую фантазию Лугия. Думаю, насыпать перца мне в тарелку придумал именно он.

Велона ласково тычется мордой в ладонь, выпрашивая кусочек. Добрая душа, ей в голову не придёт травить хозяина, чтобы он подвигался напоследок. Собаку я устраиваю в любом виде. Смотрит доверчиво и шевелит влажным носом, недоумевая, почему я жадничаю. А я соображаю, может ли такое количество пряностей повредить её желудку. Наверняка ведь может!

- Иди сюда, лохматая. Не водись с этим длинным дядькой! Добрый Лугий даст тебе вкусную косточку, он щедрый. А  дядькин сапог можешь пожевать, я тебе разрешаю!

- Она всё равно этого не сделает. В отличие от некоторых.

Галл пристально смотрит на Велону. Она добросовестно смотрит на него. И стучит по полу хвостом: для тебя - всё, что хочешь!

- Ах, ты вот значит как? Значит, я сам должен жевать его сапоги? Ну и ходи с ним вместе скулить на берег, у вас вдвоём здорово получится!

Милый Лугий, он так лезет из шкуры вон, чтобы развеселить, что мне в который раз за утро становится стыдно, и я ухожу на кухню. Наливаю вина, старательно взбалтываю. Пришла пора и мне позаботиться о друзьях. Галл простужен и почти не дышит носом, иначе я бы не рискнул.

Лугий тем временем достал арфу и соблазняет Аяну. Да, мне бы дивный голос, льняные кудри и лет на десять меньше, я бы тоже попытался! Потому что другой такой попросту нет. Прежде мне в голову не приходило, что женщина может обладать чем-то помимо телесной красоты. Аяне боги дали неженский ум, чуткое сердце и огромную стойкость. Она научилась даже улыбаться, не догадываясь, что в глубине чёрных глаз так и осталось отражение пожара. Я бы очень хотел, чтобы там отразилось безмятежное небо. Но мне не дано её воскресить, у меня самого внутри пепелище. Так что, если женщина может выбирать между юным златокудрым героем и долговязым неудачником, выбор нетруден, верно?

Сегодня он снова поёт что-то такое, чего никогда не певал прежде. Для Аяны он находит песни, какие не звучат в кабаках. И я каждый раз думаю, какой он настоящий: тот, что сыплет остротами и перцем в тарелку или вот этот  - поэт, способный найти слова, чтобы пламя в глазах Аяны сменил тихий рассвет? Вспоминаю: он собирался взять в жёны Эглу, дочь бродячего племени. И  не его вина, что не сложилась та любовь.

А Лугий поёт:

Я солнца пью лучи

    разбитыми губами,

и времени поток руками развожу.

Я с тайной, что летит всегда под облаками,

Среди далёких звёзд случайно окажусь.

Я соберу простор,

кусок заката алый,

сияние звезды и сердце из груди –

И поднесу тебе тихонько, чтобы знала,

Чтоб ты сказала мне: «Постой, не уходи!»

Прерывается на мгновение, чтобы отпить вина; я не успеваю убрать кубок, уже страстно сожалея. Очи певца формой и выразительностью напоминают глаза краба, я имею возможность представить, как выглядел сам некоторое время назад.

- Извини, не хотел…

Галл смотрит непонятным взглядом, потом машет рукой:

- Безнадёга!

И я снова ничего в этой жизни не понимаю. Велона, почуяв неладное, семенит от одного к другому и тревожно заглядывает в глаза. Томба что-то рассерженно ворчит в углу. Я не слышу, что именно, но догадываюсь, кто виноват. Впрочем, Томба поясняет:

- Одно правило: если ты налил кому-то уксус в вино, никогда не извиняйся.

А там не только уксус. Перец тоже. Пошутил, называется. Вот. Теперь уж точно пора сбежать. Туда, где домашние не станут меня разыскивать. Подхватываю плащ, направляясь к двери. Лугий ворчит недовольно:

- Опять идёшь к своему Мейрхиону?

Я только киваю в ответ. На самом деле Мейрхиона  зовут Авл Требий Секунд, он образованный римлянин хорошего рода. Но у него вправду конские уши. Справедливости ради, у него вся физиономия конская – длинная и худая. Мне редко доводилось видеть столь непривлекательную внешность: вислый мясистый нос, шишковатый лоб, гранёное треугольное лицо, чёрные волосы, которые выглядят вечно засаленными. А глаза, пожалуй, даже пугают: глубоко засевшие под тяжёлыми надбровьями, они кажутся тусклыми, как олово. Однако, он умён. Давно я не встречал человека, с которым  можно порассуждать о философии, литературе. Требий – обладатель несметных книжных сокровищ, некоторые из них не в лучшем состоянии. Кто-то посоветовал ему обратиться ко мне, зная, что я пишу на двух языках. Мы свели знакомство ещё два года назад, до моей последней отлучки. Узнав о моём возвращении, Требий вновь меня разыскал. С тех пор почти каждый день я разбираю старые свитки. И на время забываю о своих неудачах. Не всё ли мне равно, какие у него уши?

Авл Требий живёт так, словно никогда не покидал Рима. Мне кажется, он тоже пытается скрыться от себя – от причины, что привела его на эту глухую окраину Империи. Дом Мейрхиона выстроен в лучших столичных традициях: прямоугольная планировка с уютным внутренним двором. Мой  дом в Равенне был почти таким же. Но когда я вхожу в ворота,  в глаза бросается облетевшая штукатурка. А на цветных мозаиках ветер чертит снегом иероглифы. И я понимаю, что уже очень давно комплювий  не затягивали тканью от непогоды, и вся эта римская роскошь не более реальна, чем моё мнимое варварство. Мы оба играем в какую-то странную игру в этом городе, где идёт снег.

Требий встречает меня во внутреннем дворе. Он приветлив, но радость никогда не озаряет его глаза. Напротив, мне всё время кажется, будто он ищет что-то тайное: быть может, постыдный изъян внешности или скрытый порок натуры. А я уж сам не знаю, что именно прячу. Может, в самом деле, стать снова римлянином, наследником знатной фамилии? Аркадия давно нет, а Гонорию не до гладиатора, устроившего мелкие беспорядки много лет назад – сейчас, когда в Риме хозяйничают варвары. Интересно, что скажут домашние, если я вдруг побреюсь и надену тогу? Они решат, будто я сошёл с ума, не иначе.

- Приветствую тебя, Марк Визарий! Ты не откажешься разделить со мной трапезу? Или тебя больше привлекают свитки в таблине?

Это тоже игра – он прекрасно знает, что я рано встаю и по воинской привычке пренебрегаю вторым завтраком. Время застольной беседы, возможно, наступит позже – когда мои глаза устанут разбирать строчки, почти уничтоженные людьми и временем. Тогда я, так и быть, пойду за ним в столовую, и устроюсь на пиршественном ложе, хотя давно отвык принимать пищу лёжа. Просто того требует наша с ним игра, начатая этими словами: «Приветствую тебя, Марк Визарий!»

Сегодня Требий приготовил для переписки свиток, обезображенный огнём; меня сразу берёт сомнение в том, что его можно прочесть. Это даже не свиток, просто разрозненные клочки, которым чья-то терпеливая воля придала вид единого целого.

- Попытайся это сделать, Визарий, - говорит хозяин. – Он стоит того. Я заглядывал в него много раз, пытаясь разобрать, и чаще всего мне попадалось слово «hybris». Ты знаешь, что по-гречески оно означает высокомерие, заносчивость, презрительную гордыню. Мне повстречался также «logos», что означает «слово», но ещё «мысль» и «смысл». А когда «hybris» присутствует в строке «Кронида горделивый замысел», то это заставляет заподозрить в нашем свитке бесценное сокровище!

Он прав, мне тоже не по себе. «Hybris» и «logos» - поединок властной гордыни и озарённой мысли. Только один древний автор взял на себя смелость… Эсхил? Над этим стоит потрудиться!

Знаки с трудом складываются в строки.

- Под сводом небес, где владыка – страдание… - читает Требий, склонившись над моим плечом. – …всевластный рок играет Бессмертными…

Смертными играет тоже, я тому свидетель!

- Это похоже на строфы хора, - подсказывает Требий.

Я вглядываюсь в изувеченные строки до рези в глазах:

- Хор высказывается на редкость смело, если учесть, что в эписодии первом на сцену выходит Зевс.

- Ты не шутишь? – Мейрхион навострил свои конские уши, а в глазах проступило что-то вроде интереса.

- Почему нет? Если наш свиток вправду принадлежит Эсхилу, это не удивительно. В его философии Зевс всегда был носителем идеи порядка, Олимпийской гармонии.

- Однако же, в «Прометее прикованном» он говорит совсем иначе: «В новых руках сегодня Олимп, правит на нём, законов не ведая, Зевс».  Идея верховной власти подвергается сомнению, ты не находишь?

Нахожу, ещё бы. Когда у меня случалось время, я, бывало, задумывался над этим. Две правды столкнулись между собой в непримиримом поединке – право власти против права милосердия. Неужели он решился бы свести лицом к лицу их носителей? До сих пор всевластие Зевса звучало опосредованно и подвергалось осуждению. Посягнул ли он изобразить Громовержца, рискуя, что Владыка Богов не будет оправдан?

- Так и есть, - серые глаза Авла Требия разгораются мрачным огнём. – Зевс сошёл с Олимпа.

…тяжко бремя несущего власть.

Нет покоя защитнику,

не отдыхает судья.

Ропщет толпа, отвергая законы…

Глазам не верю! Громовержец жалуется?

- У кого он ищет понимания? У Прометея, наказанного его волей?

- Трудно понять, свиток прожжён насквозь. Вот ещё текст, который можно разобрать:

………………………. …силы и славы желая.

Именем Зевса низвержена Кроноса власть.

Именем Зевса встанет над миром закон,

Именем Зевса вершит смертный земные дела.

После, исполнив свой долг, нисходит в Аид

с именем Зевса…

- Что это: апология власти или богоборческая ирония?

- А как хочется думать тебе, Визарий?

Мне хочется, чтобы свиток был целым, чтобы можно было вникать в него, не отвлекаясь на бессмысленные загадки уничтоженного текста.

- Ого, какая перепалка – не хуже, чем в Афинском суде!

…………основав, принёс гармонию.

Прометей

- Себе присвоив смертные деяния

и подвиги титанов.

Зевс

- Право мудрого –

вершить порядок, быть его хранителем.

Прометей

- Пасти безмозглый скот – немного мудрости!

А разума не дав людскому племени,

Кичишься ты, над стадом став владыкою.

Зевс

- Ругаешь смертных стадом, став их пастырем?

Прометей

- Они разумны. Не твоя заслуга в том…

Авл Требий опускается на сидение напротив меня и гладит острый подбородок:

- Я понимаю, почему эта трагедия не получила известности. Это бунт, рядом с которым вольнодумие Сократа кажется невинной шалостью. Чаша цикуты  за такое - мягкое наказание.

Мне бы его уверенность. Не оставляет чувство, будто не всё так просто. Эсхил искренне почитал Зевса, чтобы отдать его на поругание, не попытавшись понять. Или свиток, который я держу в руках, принадлежит не Эсхилу. Какая тварь превратила некогда связный текст в бессмысленные обрывки? Руки ему оторвать!

Вот ещё кусок, похожий на оправдание:

…Хорош ли, плох порядок -

нарушение

угодно разве одному лишь Хаосу!

Слабеет право, власть подверглась поруганию, -

И что? Уже скопился враг под стенами.

Покуда чернь бездумная правителя

Бранит, хулит и предаёт бесчестию,

Разбойник грабит храм и режет дев…

Если это Зевс, он стал изъясняться убедительнее. Афинский суд внял бы таким доводам.

- Но кто судья? – Авл Требий озвучивает мою мысль. – Кому будет доверено разбирать тяжбу богов?

- Гераклу, я так понимаю. Эти строки хора апеллируют к какому-то герою: «…станет деяние подвигом, правде Богов угодное…»

- Смертный, решающий о правоте Бессмертных? Слишком смело.

Боюсь, этого нам никогда не узнать – дальнейший текст изъеден пламенем настолько, что я с трудом разбираю отдельные слова. На сегодня всё. Вздохнув, откладываю клочки. Хозяин разочарован, но всё же зовёт меня отобедать.

Как самый почётный гость располагаюсь на центральной кушетке. На столе обед – изысканный и лёгкий. Требий знает, что я не признаю излишества. В Истрополе почти не умеют готовить рыбный соус гарум, но в доме у Мейрхиона он также хорош, как в трапезной под стенами Капитолия. И это несмотря на шторм, не пускающий рыбаков в море. Воистину, есть вещи неизменные, одна из них – привычка к роскоши.

За обедом Требий продолжает разговор об утраченном тексте. Что-то в нём не даёт покоя образованному римлянину.

- Как он это закончил? Мы знаем, что волей Зевса Прометей был освобождён. Явил ли Громовержец милость или внял доводам скованного собеседника?

Кажется, моя физиономия выдаёт, о чём я думаю.

- Ты в чём-то сомневаешься, Визарий?

- По правде, да. В какой роли автору нужен Геракл? В роли живого зубила? Или человеку будет дано право решать самому?

- А чего ждал бы ты?

О, чего ждал я, там точно не будет!

- И всё же? Ты считаешь, что Геракл разрешает спор, приняв сторону Прометея?

- Ага, и Зевс покорно соглашается с его выбором!

- Полагаю, то, что я слышу в твоём голосе – это ирония? Она тебе не очень удалась.

- Возможно. Привычка к мечу формирует своеобразное понимание юмора.

- Вот именно, привычка к мечу. Ты хочешь сказать, что понимаешь поступок смертного героя, и это не была покорность воле богов?

- Полагаю, Геракл просто уравнял шансы. Все те же доводы – минус орлы и цепи. И спорьте хоть до скончания времени,  только кому это интересно! Разве что паре римлян, кичащихся своей учёностью. Думаю, их спор скоро угас бы сам собой. В таком диалоге пытки бывают самым весомым аргументом. Причём для обеих сторон.

Не думал, что мне удастся развеселить Авла Требия. Его веселье выглядит даже мрачнее, чем обычная холодная чопорность.

- Ты ещё больший безбожник, чем я думал, Визарий! По меньшей мере, странно для человека, много лет служившего мечом Господа. Ты думаешь, что это комедия? Твой финал в духе «гордиева узла» в трагедии смотрелся бы неуместно.

Мне остаётся лишь пожать плечами:

- Я не говорил, что это есть в тексте. Просто мне вдруг захотелось, чтобы всё вышло именно так.

Отсмеявшись, Требий снова вперил в меня свои стальные буравы:

- Я вдруг подумал. Визарий: ты помнишь сказание о посмертном путешествии Эра из Памфилий? Того, что воскрес на костре на двенадцатый день, а потом рассказывал, что видел в Гадесе. Об этом написано у Платона. И у Макробия, кажется.

Я помнил, но какое это имело…

- Ты часто умирал, Визарий! Значит, подобно Эру, мог видеть богов и беседовать с ними.

- Увы, если это так, то я слишком много пил из Леты.  К тому же Эр не видел богов. Он говорил лишь о трёх парках, да веретене Ананки в центре светящегося столпа . Почему ты вспомнил об этом?

Его глаза шарят по мне, словно цепкие руки. Неприятное ощущение, между прочим.

- В моменты посмертия ты мог видеть своего бога.

- Не думаю. Он правил племенем гигантов, живших до потопа, и исчез вместе с ними. Так мне говорили.

Но Мейрхион захвачен этой мыслью:

- Гиганты? В самом деле, что, если так всё и происходит? Души получают жребий, подходят в очередь к столу, где разложены судьбы, и выбирают ту, которую проживут после нового рождения. И значит, ушедшие гиганты давно воплотились вновь. Ты ведь вполне можешь быть одним из них!

- Только потому, что цепляю головой притолоку? Нет, не думаю.

- А почему нет? Ты выбрал жребий героя.

Мне невесело, но я смеюсь:

-  Ничего не помню об этом, но если впрямь выбирал, то, должно быть, подобно Одиссею долго копался, пока отыскал самую заурядную судьбу. И собирался её прожить. Поднять иной жребий мне пришлось на земле, среди живых. В душе я не герой.

- Отчего же ты столько лет был готов умирать за чужие грехи?

- Ну, кто-то это должен делать.

Авл Требий хохочет:

- Прости, Визарий, в этических вопросах твоя логика столь же пряма, как клинок твоего меча! К сожалению, жизнь редко бывает проста.

- Гораздо проще, чем мы думаем. Люди сами склонны её усложнять.

Вот. Теперь я повторил слова Томбы. Не далее как вчера он говорил нечто подобное обо мне.

Авл Требий протягивает мне чашу и пристально смотрит в глаза:

- Знаешь, Визарий, я побоялся бы совершить преступление, зная, что разбирать его примешься ты!

Понимай, как знаешь! То ли отдаёт должное уму, то ли издевается над прямолинейностью. Что ж, не впервые. С тех пор, как я узнал Лугия, мне это даже привычно. Кстати, это ведь он стоит в дверях? Каким образом?

Галл ухмыляется, я понимаю, что услышу много интересного о себе и о хозяине дома, как только представится случай. Прежде он никогда не являлся в дом Авла Требия, терпеть его не может.

- Прости меня, хозяин, - говорит Лугий в лучшей римской манере. – Обстоятельства заставили искать Визария у тебя. Городские власти нуждаются в нём.

Всё это странно. Наместник не мешал мне творить суд по Правде Мечей, скорее, он старался не замечать это диво, выпадающее из Имперской судебной системы.

- Квестор  убит, - говорит мой друг. - Надо, чтобы ты взглянул.

Ладно, убийство квестора меня не удивляет. Люди редко любят тех, кто собирает налоги. А уж Тит Максенций, в народе именуемый Сфагном, горячей любви не вызывал и подавно.

- Сегодня праздник будет во многих домах, - говорит Авл Требий.

Удивляет меня другое: почему Лугий пришёл? Ведь он-то лучше всех знает, что Бог отнял у меня право суда.

- Ты должен на это посмотреть, - повторяет новый Меч Истины.

- Что ж, Визарий, я отпускаю тебя, - величественно произносит Требий. – Но с условием! – он воздевает палец. – Ты поможешь мне прочесть это до конца. Я хочу знать твоё мнение.

Никто не хочет знать, чего хочу я! Впрочем, я сам этого не знаю.

На улице ощутимо задувает. Лугий запахивает плащ и щурится:

- Он странный, твой Авл Требий Мейрхион! Его больше волнуют судьбы придуманных героев, чем реальное убийство.

- Они волнуют и меня. Исключительно интересная рукопись.

Лугий смотрит скептически:

- Тебя всегда заботили судьбы живых людей. Поэтому я и увязался за тобой. Зачем ты ходишь к этому уроду? От него за милю разит презрением к человечеству.

Ну, что я могу ему ответить?

- Чего ты хочешь от меня? Теперь ты носишь Меч и вполне способен управиться сам. Со смертью, как и с девой, встречаются наедине.

Лугий глядит странно - то ли презрительно, то ли с жалостью:

- Что касается дев, чтоб я при тебе стеснялся соблазнять Аяну?.. Ха! И ещё раз ха! Не догадываешься, что мне мешает?

Даже гадать не буду, предпочитаю об этом не думать вообще.

– А что до смерти, я не возьмусь решать о таком деле без тебя. И это не я так придумал. Ты доверяешь мнению Томбы?

Я доверяю мнению Томбы. Он всегда понимал в жизни больше моего. И если нубиец говорит, что я баран, пора учиться блеять. А если Лугий с Томбой решили, что я тут нужен, придётся послушать.

- Послушайся хоть раз. Кстати, мы пришли.

0

3

Мой старый учитель Филипп любил  байку про греческого купца, которого пираты кинули в море. Этот весельчак оценил своё положение и воскликнул: «Всё в порядке: ветер попутный и вода теплее, чем могла быть в ноябре посреди Эвксинского Понта!»

Всё в порядке! Вода ледяная и ветер дует бог знает куда. Плывём. Главное - не сопротивляться обстоятельствам.

С квестором я встречался лишь раз – года три тому, когда молодой чиновник только приехал в Истрополь. Аппетиты у него, надо сказать, уже тогда были не по возрасту.

Дурные известия принёс с рынка Томба, и я устроился на крылечке с мечом – ждать гостей. Тит Максенций пожаловал в сопровождении двух солдат.

- Кто здесь именует себя Визарием, живёт на земле Императора и кормится мечом?

Я несколько раз чиркнул точилом по лезвию, потом ответил ему с самым жутким германским акцентом. Репутация варвара иногда бывает полезна. А германская речь позволяет легко добиться желаемой грубости.

Полагаю, квестор был уверен, что я не умею считать. Это странно, в городе у меня репутация грамотея. Просто Максенций не удосужился справиться у людей.

- Я смотрел  записи в курии. Ты задолжал подати за два года. «Эдиктом о союзниках» Гая Мария, Предтечи Империи, установлено, что каждый живущий на землях Рима, должен платить в казну десятую часть урожая. Только италикам дозволено считать себя свободными от податей. Ты не италик.

Я италик, хоть этого никто не знает. И вот уже почти пять сотен лет род Визариев из Равенны по праву считает себя римским. Интересно, сам-то квестор откуда?

- За свою землю я плачу ровно столько, сколько стоит огород размером с римскую тогу.

Максенций расцвёл очаровательной улыбкой:

- Это правда, твой надел невелик. Но у тебя есть и иные доходы, не так ли?

Он показался мне до крайности неприятным, хотя кому-то его внешность могла прийтись по нраву: стройная фигура, аккуратно завитые волосы. Портило квестора лишь обилие растительности на теле. Под подбородком рыжеватая шерсть кустилась особенно пышно, а усы он брил.  Эту моду завёл ещё знаменитый Нерон Агенобарб, игравший царей в римском театре, и ставший царём всех римских кабаков. Ни красоты тебе, ни мужества!

Не хватало, чтобы этот павиан начал тиранить Томбу, когда мне случится быть в отъезде!

Я вновь погладил точилом меч, хотя он давно в этом не нуждался.

- Мои доходы нерегулярны, квестор. К тому же за убийство  дают  дороже, а заказывают его далеко не все. Большинству хватает просто наказать обидчика. Мне платят всего два солида  за взяточника. Впрочем, иногда я делаю это бесплатно, для собственного удовольствия. Отрубаю руку по локоть. Прелюбодея наказываю в два приёма. Сначала отрезаю…

У него хватило ума не обострять ситуацию.

- Надеюсь, что со временем твои дела поправятся, Визарий, и ты сможешь рассчитаться по своим долгам!

С тех пор я его не видел. Живым.

Снова повалил снег,  стало холодно и темно. Но народу во дворе убитого квестора всё равно с избытком. Максенций держал десятка два рабов, и  они ждали, повернув к нам бледные лица. Ещё бы, если мы не найдём виновника, по закону казнят всех. Маловато слуг для такого дома.

- Пойдём, ты должен сказать мне, что об этом думаешь, – Лугий тянет к конюшне.

Как и все строения в доме, она выстроена из местного ракушечника теплого розоватого цвета. Но внутренние стены кажутся багровыми от крови, забрызгавшей всё вокруг. Оказывается, это помещение не предназначалось для лошадей.

С тех пор, как был сломан меч, я часто вижу один сон. Будто рублюсь отчаянно с кем-то, чьего лица не вижу. Я и не помню, чтобы сражался с такой яростью с тех пор, как впервые взял в руки оружие в ночь смерти Филиппа. Мне давно не случалось быть беззащитным. Но в этом сне меня вяжет чувство оглушающего бессилия.

Такое же чувство я испытал, разглядев, КАК убили Максенция.

Голое тело квестора было распято на какой-то сложной деревянной конструкции посреди конюшни. Система поперечных брусьев, позволяющих вытягивать истязуемого, расположена так, чтобы не служить помехой для кнута. Которым Максенция попросту изорвали в клочья.

Лугий отошёл в сторону. По-моему, он боролся с тошнотой. Больше в пыточную никто не рискнул войти.

- Крикни, что есть силы. Неважно, что.

Я вышел и затворил ворота. Крик Лугия раздавался вполне отчётливо. Если после этого меня будут уверять, что в доме ничего не слышали… Среди ночной тишины! Тело успело застыть, его убили до наступления дня.

Орудие убийства валялось под ногами висящего – пастуший бич пяти локтей в длину, весь липкий от крови. И штук десять подобных на специальной полке у стены. Убийца взял тот, что с гранёным наконечником. Кроме него имелись разложенные в идеальном порядке «кошки» с железными когтями на концах, наконечники-шарики, наконечники-гвозди. Полный набор палача. И, похоже, хозяина этого кровавого изобилия прикончили достаточно милосердно. Ему нанесли шесть ударов, направленных, впрочем, умелой и сильной рукой.  Вдоль спины два, справа и сзади. Эти ещё не причинили серьёзных увечий. Один разорвал его снизу, от паха. Смотреть на то, что получилось, неприятно до дрожи, вот Лугий и не смотрит. Удар смертельный, Сфагн умер от невыносимой боли раньше, чем убийца продолжил. А он продолжил – удар спереди рассек мясо до рёбер. Ещё два почти оторвали левую руку и голову. Бить дальше – бессмысленная трата сил. Кажется, мерзавец погиб достаточно быстро.

Я сочувствую убийце? Похоже. Конструкцию для истязаний в доме квестора построил не он. Думаю, это месть.

- Лугий, нужно осмотреть всех рабов-мужчин. Женщине такое не под силу. У того, кто это сделал, на теле наверняка есть следы кнута.

Непонятно хмыкает:

- Посмотри сам.

Рабов приводят. Около полутора десятков. И, похоже, кнута испробовал каждый. У кого раны поджившие, у кого посвежее. Целых нет.

Не скажу, что  помню эту боль. Тело, по счастью, забывчиво, иначе после первой раны никто не стал бы воевать, а женщины не рожали детей. Лучше помнится страх, сопряжённый с болью. Страх и отчаянье доведённого до крайности человека. Способного растерзать живое тело шестью ударами кнута.

Лица. Старые, молодые. Не очень молодые. Страх на всех. ТОГО выражения ни в одном.

- Лугий, его здесь нет!

    * * *

Деньгами у нас распоряжается Томба. У меня  получалось прежде их зарабатывать, но за услугами писаря к бывшему Мечу Истины почему-то обращаются редко. Так что нынче я в доме скорее  нахлебник. Что не мешает Томбе требовать от меня утверждения уже принятых  им решений.

Он давно заводил речь о том, что не мешало бы купить убоины за городом у пастухов и не платить мяснику втридорога. Но у меня за личными страданиями всё как-то не выдавалось времени. Да и денег у нас не сказать чтобы в изобилии. Так что он не настаивал, а я не рвался.

Нынче утром Лугий мрачно сообщил, что убитый квестор  несколько недель распродавал рабов и имущество. Убийца может быть из тех, кто уже покинул дом. И мой друг понятия не имеет, кого искать.

Вот тут я решил, что пора ехать за убоиной. Милях в двадцати от города зимовали сарматы. Последние дни бушевала буря, вряд ли из города приезжали за мясом. А значит, если тронуться сейчас, можно купить его на месте сравнительно недорого.

Томба согласился, что логика есть. Знал бы он, для чего я всё это затеваю. Лугий смотрел мрачно, как приговорённый. Он ожидал помощи, а я сбегаю к пастухам.

Неожиданно в поездку напросилась Аяна. Впрочем, напросилась – не то слово. Она меня вообще ни о чём не спрашивает. Ещё летом решила, что я едва ли разумнее младенца, сам за себя постоять неспособен. Она просто оседлала Ночку и выехала следом, не заботясь, что я об этом подумаю. Ладно, лично я ничего плохого не думаю. А вот что подумает она?

В моём дорожном мешке лежит кнут, которым казнили Максенция. Пяти локтей, гранёный наконечник. И я намерен нынче проверить, удастся ли мне сотворить нечто подобное.

Пастухи пересчитали деньги и позволили мне самому выбрать телушку. Судя по взгляду, Аяна не очень одобряла мелкое жилистое существо, которому предстоит нас питать до конца зимы. Что поделать, мне нужно, чтобы стать хотя бы приблизительно совпадала. А Максенций упитанным не был. Потом она негромко поинтересовалась, не собираюсь же я проделать это над живой скотиной.

- Мясо станет несъедобным.

Если учесть, что кнут я ещё не доставал… у этой  женщины взгляд орла и сообразительность лисицы. И она обо мне самого невысокого мнения. Это грустно.

Конечно, я попросил телушку зарезать. После того, как меня самого разрисовал кнутом недоброй памяти Коклес,  мне и в голову прийти не могло истязать живое существо. До того, впрочем, тоже. Теперь я думаю, что он обходился со мной даже ласково: за несколько месяцев не нанёс сколько-нибудь серьёзных увечий, да и большинство следов давно изгладились. А ведь какой искусник был! Не сомневаюсь, что Коклесу не составило бы труда, несколькими ударами разделать человека.

Сарматы смотрели с опаской. Долговязый безумец с длинным бичом у кого хочешь вызовет сомнение. Аяна что-то тихо сказала старейшине, он кивнул и приказал своим парням подвесить тушу под дощатым навесом. Я размотал бич. Как это делается?

Несколько ударов лично у меня породили уверенность, что обычному человеку такое не под силу. Начать с того, что я едва сам себя не исполосовал. И как ни старался, не смог пробить даже шкуру молодёнькой тёлки. Аяна вновь что-то произнесла. Вождь сделал знак, один из пастухов отобрал у меня кнут.

С первого же удара он оставил на туше довольно глубокий разрез. Пастух оглянулся на меня. Так, а прицельно бить он может? Оказалось, что может. Распорол тушу аккуратно вдоль брюха. Переглядываюсь с амазонкой. Пожалуй, достаточно говядину пороть. Рост и сила не имеют значения, некрупный сармат управился с этим куда успешнее меня. Вывод: нам надо искать пастуха. Или палача.

    * * *

Сегодня я свободен. Так свободен, что могу улететь со скалы, расправив крылья, и всё равно никто не хватится. Улетать пока не хочется, сижу и ласкаю Велону. Старушка может целыми днями лежать, положив голову мне на колени, так что кому-то я ещё нужен. Вот только для того ли  был рождён Марк Визарий, чтобы чесать собаку за ушами?

Домашние разбрелись. Лугий по горло занят убийством квестора. Я было ощутил интерес к жизни, когда меня позвали принять участие в следствии. Даже предложил разговорить рабов Максенция. Лугию пока не удавалось добиться от прислуги дельного ответа, кто в доме был ловок с бичом. Молчат, словно немые, хотя всех рабов, сколько их есть, заперли в городской тюрьме. Если Меч Истины не найдёт виновного, наместник казнит всю прислугу Максенция.

Я предложил провести в заключении пару деньков, чтобы  послушать, о чём они говорят. И вытянуть, что скрывают. Но мою идею ядовито обсмеял Томба:

- С Лугием они не говорят, а с тобой, значит, станут?

- Почему бы нет?

- Хотя бы потому, что в городе мало найдётся идиотов, не способных узнать Визария. Ты их можешь не знать, а они о тебе - всё. Вплоть до того, что ты ешь на завтрак.

Не думаю, что в народе такой интерес к нашему столу. Но Лугий его поддержал. А потом Томба достал откуда-то рабский ошейник, и они удалились вдвоём воплощать мою идею. Как будто хромой нубиец с тремя пальцами на правой руке намного неприметнее меня!

Аяна взяла корзину и отправилась на рынок. Я собирался её сопровождать, потом раздумал. Согласия едва ли дождусь, а вот насмешек от дерзкой амазонки… Она не терпит помощи, от меня особенно, будто я подозреваю, что она с чем-то не может справиться сама.

Весело, как в Эребе. Скоро сам обернусь безгласной тенью, буду витать незримо, ожидая, чтобы покормили. Так ведь и не покормят, пока Аяна с рынка не вернётся.

От мрачной участи спас меня Авл Требий - прислал слугу с приглашением на очередную порцию мучительного чтения по-гречески. К его дому я только что не бежал. Впрочем, делал вид, что так лечу, потому что ноги  длинные.

Новый обрывок оказался подстать общему настроению дня. Начиная с первой фразы: «…не место гордыне, там, где рушится номос». Мы немного поспорили, как этот «nomos» перевести. То ли «порядок», то ли «мироздание». Бывали трактовки и посложнее, скажем, «государственное устройство, противоположное произволу и насилию». Что в данном случае исключено, учитывая, что наказание мятежного титана именно произволом отдаёт. А если оно не является насилием, то я чего-то очень не понимаю. И не только в греческом языке.

По мере дальнейшего чтения у меня крепло чувство, что загадочный текст едва ли принадлежал Эсхилу. Очень уж мрачная тональность звучит в речах хора:

…время забыть раздоры,

там, где близок конец вещей.

Время презреть обиды,

Чтобы за зло отплатить добром.

Глупость вражду рождает –

Мудрость ведёт к единению

Власти и грозной силы,

Смысла и разумения.

Тяжек будет Смертных конец,

Горек Бессмертных удел.

Открой, Прометей, свою тайну

Перед лицом беды!

Роком отмечен грозный царь.

Он же – порядка оплот.

Рушится в бездну небо

И наступает мрак…

- Это не Эсхил, - говорю я вслух.

Авл Требий хочет объяснений.

- Текст полон самых мрачных ожиданий. Странно для времён Эсхила: афиняне одержали победу над персами, Эллада расцветала. Откуда бы взяться ощущению подступающей беды? Никому не дано было знать, что процветание быстро сменится упадком и враждой, а после греческие полисы склонятся перед войсками македонских царей. Я бы сказал, что это мог написать современник Демосфена .

Доспорить нам не дали. В дом Мейрхиона пожаловал неожиданный гость. Квинт Требий, родной брат моего учёного друга, офицер личной стражи Императора. Ого! Из самого Рима?

Тихо исчезнуть мне не дали. Последовал обед, во время которого я вдоволь насладился обществом Требия-младшего. Не скажу, чтобы это было тягостно. Квинт Требий одновременно походил и не походил на брата. Внешнее сходство  очевидно: тот же костистый череп, тяжёлый нос и угрюмые надбровья. Короткая бородка смягчает контур лица. Но всё же Квинт показался мне куда привлекательнее: не было в нём вечного подозрительного ожидания, которое отличало Мейрхиона. Даже меня с моим варварским обликом он воспринял вполне благосклонно.

- Нынче трудные времена, - сказал Требий-младший. – Люди «Римского мира» должны держаться друг друга, пока нас не  поглотили. Я был при дворе Феодосия, доставил ему письма из Рима. Слава Богу, военный союз  с Константинополем ещё в силе, когда рушатся все другие союзы. Здесь, на востоке, пока не ведают, как это страшно, когда изменяют подданные. Вы ещё можете обсуждать книги. Я давно уже забыл, как всё это выглядит.

Его брат повёл своим унылым носом, чуя неладное:

- Феодосий отказал Императору в помощи?

- Не отказал, но… Кажется, владыка Константинополя считает себя равным Гонорию.  Даже чем-то большим. Восток тоже может выйти из повиновения, это так немыслимо именно сейчас, когда оттуда, из-за Понта, на нас уже смотрят с жадностью! Когда Империя расколется окончательно, они придут: гунны вместе с Боспором. Помяните моё слово! Злая судьба Рима! Если бы века назад Сулла сумел добить Митридата прежде, чем оброс зудящими болячками... Вы верите в месть богов? Камень с небес, кара Аполлона – как же! Просто Риму чертовски не везло на умные головы. Бездарный Лукулл никогда не был способен покончить с Понтийским царём, вместо этого загнал его в Пантикапей и оставил там копить силы. Когда бы Божественный Цезарь направил легионы против Боспорского царства вместо того, чтобы безуспешно воевать с броненосной Парфией, мы не ждали бы сегодня войска боспорских греков, усиленные варварской конницей.

Мейрхион угрюмо цедит вино и слова:

- За ошибки предков всегда расплачиваются потомки. Но прежде в Империи не слышали, чтобы начальник стражи обсуждал промахи царей.

- Времена стали другими, брат. И цари тоже другие. Сегодня нет Непобедимых Мариев и Божественных Цезарей. Хоть всевластные и мнят себя Великими.

После он долго рассказывал о жалком прибежище Гонория в Равенне. А меня так и подмывало спросить, так ли уж изменился город? Цела ли книжная лавка на южной стороне эмпория? Но не решился и долго жалел.

Я смотрел на энергичное лицо Квинта Требия, и мне слышался мрачный голос неизвестного автора, повторяющий: «Рушится в бездну небо и наступает мрак!»

- …Горело всё, даже то, что, кажется, неспособно гореть, - рассказывал Квинт. - Я и не думал, что союзники так нас ненавидят. Впрочем, какие из готов союзники! Их нужно было уничтожить всех до одного, прежде чем Аларих взял власть. Нужно было дозволить гуннам добить их в степях за Понтом, а не пускать в границы Империи!

Люди говорили, что готы пытались разбойничать в этих краях, когда им дозволили покориться Империи. Истрополь тогда крепко горел, теперь же давно отстроен. Может, не всё потеряно? Вечный Город никогда не бывал завоёван, но жизнь не окончилась с его падением.

- Император отдал приказ отступить? – мрачно спрашивает Мейрхион.

- Ты знаешь Императора, Авл! Думаешь, он был способен отдавать какие-то приказы? Варвары заполонили улицы. Мы просто бежали из Рима, бежали, как бессловесное стадо. Слава Богу, они не преследовали нас!

Очевидец описывал, как происходила Гибель Богов, предсказанная сыном ювелира. Августин думал, что мы сможем её предотвратить. Какое там!

Голос Авла Требия созвучен моим мыслям:

- Рим погублен гордыней, подлостью и глупостью. Как можно было остановить всё это?

В самом деле, как?

0

4

* * *

Из тюрьмы Томба принёс немногое. Полновесный синяк и имя «Луперк». На чёрной физиономии синяк казался багровым, глаз почти закрылся. Впрочем, мой друг и целым глазом избегал на меня смотреть.

- Думаешь, ты выглядел бы лучше? И тяжёлые кулаки у Сфагновой стряпухи, я вам скажу!

Мы собрались у стола, наблюдая, как оголодавший нубиец поглощает тушёную говядину. Интерес к следствию оказался прилипчивой хворью, чем-то вроде лихорадки. Я и оглянуться не успел, как в моём доме уже болели все. Томба жадно ел, а мы жадно внимали.

- Палача у Сфагна не было, он любил кнутобойствовать сам. Наказывал за малейшую провинность. И без неё тоже. Так что рабы Максенция очень признательны тому, кто эту сволочь разделал.

- Настолько признательны, что готовы умереть за него? – поинтересовался Лугий.

- Я так понял. Поминали девочку, замученную этим чудовищем. И её отца.

- Это он Луперк?

- Думаю, да.

Аяна не настолько знала латынь:

- Что означает это имя?

- Фавн Луперк, Волчий - покровитель плодородия и стад. Низкорослый, козлоногий и весёлый, он обитает вдали от людей в окружении дикого зверья. Я всегда представлял его толстым и вечно пьяным. Луперкалии – дни Фавна, праздновали в середине февраля. Это было весело, жаль, что теперь христиане не дозволяют!

- Значит, Луперк – просто кличка? Кто он такой?

- Я пытался выспросить, но тут меня узнала Максенциева кухарка. Закричала, что я раб Визария, что негоже болтать о бедолаге, с которым Боги без того дурно обошлись. И дала мне в глаз. Я так понял, что Луперк – азиат.

- Это почему?

- Трудно сказать, мелькало что-то в разговоре. Дикий, кривоногий… не могу объяснить, но тогда я был в этом уверен.

Вот. Чего я, собственно, и боялся. Речи надо запоминать дословно, нам обычно ничего другого не остаётся – только слушать и решать, где тебе соврали. А этот умник одноглазый мне толкует о том, что «мелькало» видите ли!

Единственный доступный Томбе  орган зрения насмешливо щурится:

- Как думаешь, сколько глаз и волос осталось бы у тебя после похода в тюрьму? Или у премудрого Визария имеются запасные?

Смейся, смейся! Я даже испытываю некоторое злорадство: впервые  любимец Венеры Томба натерпелся из-за женщины. И что за женщина должна быть, чтобы перед ним устояла? Вооружённая когорта.

И где его искать, того «обиженного Богами» Луперка? И чем его Боги обидели? Одни вопросы, хоть бы один ответ.

Лугий явно теряет интерес к делу. Когда бы не участь двух десятков рабов, уже бы, наверное, бросил. По глазам видно, что не в восторге от убитого. Замечает мой взгляд:

- Не бойся, дело я не оставлю. Префект хорошие деньги обещал, они  нам нужны.

Если б только в деньгах всё было. Страшно разбирать преступление, где жертва выглядит омерзительнее убийцы. Я в Аквинке решился, теперь без меча хожу. Как ещё Бог рассудит?

Аяна в порыве сыскной лихорадки предлагает:

- А можно узнать, куда этот Сфагн рабов продавал? Может, записи какие-то?

Вяло морщусь, может и есть, но маловероятно. Скользкий тип был Максенций. Если он уезжать собирался, едва ли подробные описи составлял. Скорее уж те уничтожил, какие были. Но обещаю поглядеть. Где-то же надо искать.

Томба задумчиво цедит:

- Если свои рабы молчат, может, этого Луперка  чужие знали? Поспрашивать надо, что за дом, что за люди в нём служили. Почему Сфагн имущество продавал? Не все же в этом городе языки проглотили.

Решено, власти Лугий возьмёт на себя, я поговорю с горожанами из приличных семей, где на порог пустят. А Томба с Аяной поспрашивают рабов и женщин в эмпории, по тавернам. Может, отыщется след. Хотя надежда, признаться, мала.

Малая надежда принесла большие плоды. Из разговора с префектом обнаружилась интересная штука. В следующем месяце наступал срок отправки налоговых поступлений в столицу. Так вот, денег в  доме Сфагна не нашли никаких. Даже меньше, чем полагалось состоятельному римлянину иметь. А он ведь своим добром торговал уже какое-то время. Где всё? У пропавшего Луперка?

Вот! Чем и объясняется повышенный интерес властей. Никак не тем, что квестора запороли насмерть.

Приличных домов, где мне удалось побывать, было немного, самым интересным, как всегда, оказался дом Авла Требия. Мой учёный друг огорошил меня известием:

- Он ведь играл, этот Тит Максенций. Кости готов был кидать дни напролёт. Страстный любитель скачек, в самый Константинополь ездил. Визарий, я не советовал бы тебе соваться в это дело. Квестор был отвратительным негодяем и получил по заслугам!

Взгляд Мейрхиона  мрачен. Прежде мы не разговаривали с ним о современных делах, но мой друг, похоже, не в восторге от нынешней власти.

Интересное складывается положение. Денег у Максенция нет. Часто ездил на скачки в Константинополь. И собирался уехать вновь, когда бы разыгравшийся шторм не задержал корабли, а таинственный Луперк не вооружился кнутом. А что, это мысль! Надо порасспросить в порту, куда намеревался ехать квестор, на чём. Может, и багаж отыщется?

В порт мы пошли втроём, Томбу оставили залечивать раны. Он протестовал, но кто-то же должен приготовить обед. Я больше дома не согласен сидеть, хватит с меня. Может, у меня всей радости в жизни – в деле  Максенция покопаться. Аяну тоже удержать не удалось, до объяснений она, как всегда, не снизошла. Вооружилась луком, встала у дверей – и уговаривайте её, кому очень хочется в глаз получить. У Томбы и без того один оставался, он постонал для порядка, но активно сопротивляться не стал.

Сегодня мороз ослабел, но снег стал валить ещё гуще, владельцы кораблей носа из таверны не высовывали. При желании можно было потолковать со всеми, не выходя наружу. Лугий только приступил к расспросам, когда Аяна потянула меня за рукав:

- Визарий, посмотри на того человека в углу.

Незнакомец сидел у самого выхода. Там сквозило, он был дурно одет, но терпел. Стол перед ним пустовал, не похоже, чтобы бедняга что-то мог заказать. Зашёл погреться, пока не прогнали. Пассажир, задержанный штормом?

Аяна шепчет прямо в ухо:

- Видишь, как он двигается?

А он почти не двигается, закутался по уши в какую-то рванину, только затылок виден, заросший прямыми чёрными волосами. Небольшого роста коренастый мужчина, ноги кривоватые. Неужели азиат?

Двое моряков, выходя на улицу, заставили нищего посторониться, и вот тут я разглядел, что привлекло внимание амазонки. Движения незнакомца были скованными словно… не могу понять, что-то очень знакомое… бережётся, вот что! Не так, как берегут больные кости, а словно шкура саднит.

Глаза Аяны рядом, испытующе светятся в полумраке. Она тоже это помнит – как берегут спину, израненную кнутом.

- Я подойду к нему?

Качаю головой. Если это и есть Луперк, мне не хочется, чтобы она оказалась с ним рядом. Сфагна разделал убийца силы немереной. Однако, как быть? Меня и впрямь слишком многие знают. Делаю знак Лугию, он схватывает мгновенно. Небрежной походкой направляется к выходу, потом вдруг склоняется, придерживая меч:

- Эй, парень, не тебя ли кличут Луперком?

Галл наклонился слишком низко. Нищий внезапно схватил его за плечи и буквально воткнул в столешницу. Звериным прыжком перемахнул через стол и распростёртого на нём Лугия и исчез в сгустившихся снежных сумерках.

Я проклял свой рост, когда рванулся за ним: в таверне без того развернуться негде, ещё здоровенная сушёная рыба болтается над входом. Так меня по лбу ляпнула, что искры из глаз полетели.

Расторопнее всех оказалась амазонка. Разминувшись с рыбой, я услышал её крик из темноты:

- Сюда!

К тому времени и Лугий присоединился к погоне. Убийца петлял между грудами вонючих сетей, пифосами  и ящиками, мы не отставали. Раскисший снег скользил под ногами. Мне ещё никогда не приходилось так бегать за кем бы то ни было, дыхание начало сбиваться.  А Луперк  не подпускал к себе, он знал в порту все закоулки. Очередной поворот в лабиринте. Аяна на бегу бросила стрелу на тетиву.

- Не стреляй, - кричу ей. Убьет его – всё бесполезно.

И в этот миг галл  обрушивается на спину убийцы с высокой груды мешков - он разумно срезал угол поверху. Погоня окончена. Я рывком обгоняю Аяну, и вдвоём с Лугием мы скручиваем неуловимого Луперка.

    * * *

Кто бы знал, как я порой ненавижу эту работу!

Мы поймали убийцу. Поднятый на ноги, он едва доставал мне до груди. Щерился, как волк и молчал. Аяна раскрыла на нём рубашку, мы увидели, что на жилистом теле нет живого места.  Вести его пришлось на затяжной петле, даже при этом он порывался бежать, и едва не задохся.

Утром Лугий отправился в порт – искать пропавшие деньги квестора. Я с ним не пошёл, мне было тошно. Томба тоже куда-то исчез. Он вернулся лишь под вечер, мрачный, что обычно ему не свойственно. Нубиец всегда умел отыскать светлые стороны в жизни.

- Где ты был?

- У Сфагновой стряпухи. Не смотри на меня так: Лугий нашёл похищенное, и префект вернул всех в дом. Кроме убийцы, естественно. Ждут наследников.

Ничего особенного в моём взгляде нет, я знал, что галл управится. И то, что непокорная дева вызовет живейший интерес нубийца, тоже можно было угадать.

Мой друг сел напротив, сложил руки на столе, поигрывает пальцами – пять к трём. Мне становится ещё тошнее.

- Так и будешь сидеть, ни о чём не спросишь?

- Думаю, ты всё скажешь сам.

И сказал. Такое, от чего в пору завыть дурным голосом.

Луперка Сфагн купил, чтобы ухаживать за лошадьми. Кого и покупать для этого, как не гунна, рождённого на коне? Каким он был слугой, квестору узнать не довелось.

С Луперком была девушка лет пятнадцати. Дочь. Стряпуха Ксантиппа говорит, хорошенькая. Максенцию она показалась подходящей для телесных утех. Сама степнячка так не считала. Кажется, она укусила его от всей души. Утром хозяин вытащил изуродованное тело и приказал закопать.

Вот тогда конюх и кинулся. Его успели перехватить прежде, чем он достал до хозяйского горла, а потом Максенций целый день порол его сам. После порки гунн выжил, но речь отнялась. Мычал, лёжа на соломе ничком, стонал, как животное. Через два дня в доме был покупатель, среди прочего имущества он забрал избитого раба. Вот и вся история.

Бог мой, почему мы живём в мире, где справедливость и правосудие – разные вещи? Кто прав перед тобой: знатный подонок, пьяный от крови и безнаказанности, или убитый горем раб - отец замученной дочери? Или правых вовсе нет?

Много лет я считал, что это возможно - совместить истину и закон. С того дня, когда мудрый Стилихон пощадил обезумевшего от гнева юнца. Много лет я платил свой долг за одну жизнь, отнятую из мести, многих покарал, ещё больше спас.

Но теперь я не знаю, где она – истина. Я потерял это знание в Аквинке, но тогда Ты простил меня. Теперь же мне понятно одно: Лугий не может драться завтра, не должен казнить убийцу. Он не заслуживает того, чтобы сломаться, чтобы утратить веру в справедливость!

Берег подтаял, я спотыкаюсь в темноте, но бреду куда-то, не в силах остановиться. Словно бегу от решения, которое и без того мне ясно… Гунн обречён. Лугий не может рисковать.

Далеко уйти не удалось, галечный пляж упирается в высокую скальную стену. Так и я упёрся в единственный ответ, который не обойти. Под этой стеной нашла меня Аяна:

- Пойдём. Лугий пришёл.

Меч Истины повторил для меня, как он вернулся в порт, как отыскал логово убийцы, где тот дожидался возможности покинуть город: тёмная нора, сарай для хранения сетей. И в пожитках Луперка, конечно, не было золота. К пропаже казны беглый раб касательства не имел.

Лугий был непривычно скуп на слова. Он коротко сообщил, что разыскал владельца корабля, на котором собирался отплыть Максенций. Среди вещей квестора, доставленных на корабль, была шкатулка с деньгами. Меньше, конечно, чем должно было быть. Кое-какие долги он уже оплатил из краденых средств.

Мне пришла в голову мысль:

- Лугий, надо оттянуть разбирательство. По закону за действия раба отвечает хозяин. А хозяин отделается лишь денежным штрафом. Мы найдём того, кто выкупил Луперка, быть может, он согласится…

Мой друг угрюмо качает головой:

- Если бы. Этот добрый человек дал гунну вольную в тот самый день, когда спас его от Максенция. Документ был в вещах. Обгорел ровно настолько, чтобы можно было понять, что это такое, но узнать имя благодетеля нет никакой возможности. Возьми, может, ты что прочтёшь.

И он протягивает мне обожжённый пергамент.

                               «…нд, настоящим подтверждаю,

              …аю на волю немого раба из племени гуннов,

…емого Луперком. Какового раба я купил у Тита Максенция за десять солидов.

Вольноотпущенник Луперк не имеет передо мной никаких обязательств и может самостоятельно устраивать своё существование.

Написано в иды января 444 года от покорения Истрии Римом».

И я понимаю, что этот мир ещё ужаснее, чем я думал. Вот тебе и Эсхил… Иды января, пятнадцатое число. В тот день начался шторм, я не высовывал нос из дома. Пойди я тогда к нему, обернулось бы всё иначе?

Почерк разнится настолько, насколько латынь отлична от греческого. И всё же мне знакома эта рука. Рука человека, который верит, что наступает «конец вещей». Похоже, он и впрямь, наступил.

0

5

* * *

Зачем я пошёл туда? Не знаю. Для того, кто всю жизнь руководствовался разумом, это странный поступок. А ещё мне нужно было пережить разочарование. И понять, для чего он всё это сделал.

Я не сказал домашним. Для них это знание ничего не меняло. Впрочем, у Лугия была какая-то мысль, похоже, моё присутствие его тяготило. Лишь Аяна пристально смотрела на меня. Я почти спокойно положил обрывок вольной на стол, надеясь, что руки не дрожали.

Было совсем темно. Я шёл в верхний город по горбатой улочке, зажатой оградами садов, и думал, что буду делать, если прислуга меня не впустит. Наверное, перелезу через стену. Мне уже давно не случалось преступать закон. Но и человеку, к которому я иду, на закон наплевать. Надеялся ли я на что-то? Наверное.

Опасения были напрасны, мне отворили дверь. Все знали, что хозяин со мной приветлив.

Должно быть, он ждал этого и совсем не удивился. Вышел из трапезной, и в лице его словно облегчение проступило, оттого, что я пришёл.

- Ты хотел спросить, почему? Но, Визарий, это ведь просто. Каждый поэт хочет знать, что интересен ценителям. Ты читал мой свиток и думал, что это великий Эсхил. Это была моя награда. Я бывал в отчаянье, когда ты сомневался.

Кажется, ему удалось удивить меня ещё больше.

- Ты говоришь не о том. Вчера мы поймали раба… он убил Максенция. Его вольная, ты обжег её так же. Скажи, как давно ты замыслил его убить?

Никогда не мог понять выражение его лица, твёрдого и холодного, как мрамор. Он даже стал выше ростом, взгляд зажёгся гордостью.

- Да, я это сделал. Пусть не своими руками. Но взяточник, казнокрад, жестокий убийца понёс наказание. Закон суров, но это закон! Не в этом ли суть правосудия небес? Оно вступает в силу, когда бессильно людское право. Ты должен это знать, Визарий.

Я молчал, не находя, что сказать. А он говорил.

- Много лет я был судьёй в Риме. И никто не мог сказать, будто я выносил приговор, руководствуясь чем-то кроме закона. Ни один виновный не ушёл от моего наказания. Это была праведная служба, Визарий. Но потом… я не знаю, кому перешёл дорогу своим честным служением, какому взяточнику, высокопоставленному вору, какому Максенцию… Меня обвинили в стяжательстве. Чтобы самому не попасть под суд, мне пришлось уехать, бежать. Император не захотел меня выслушать.

Я прислонился к колонне. Он подошёл и снова встал рядом, пристально глядя в глаза:

- Время изменилось, Визарий! Алчность и подлость стали почитаться превыше чести и доблести. Ты это знаешь. Не будь это так, к чему тебе самому рядиться варваром? Я знаю: в твоём прошлом тоже есть нечто такое, чего лучше не касаться правосудию. Но это не моё дело, не так ли? А Тит Максенций - вот воплощение самого гадкого, что сгубило Рим! Я ненавидел его с того мига, как увидел. И если он не по зубам законам Империи, что же, есть Закон превыше! Он исполнен. Это было нетрудно.

Он считал, что во всём прав. А у меня судорогой сводило губы.

- Тот раб… ты знал, что он погибнет. И другие…

Авл Требий возвысил голос:

- Что с того? Я помню твою фантазию, Визарий: человек может судить богов! Но это неправда. Все мы – лишь орудия, некоторые поострее, иные совсем тупые. Тот раб - бессловесное животное, не больше. Его жизнь обрела смысл, когда он творил свою месть. Он был оружием, я – рукой. Даже ты сам, Визарий, ты – меч! Превосходно отточенный, послушный в руке господина, который направляет тебя. Меч Истины! Как это звучит!

Это звучало никак.

- Я не меч, Требий. Я сломал свой клинок, чтобы не стать палачом.

Потом мы оба молчали. Только капли в клепсидре  отмечали, как время  течёт, приближаясь к тому мигу, когда настанет пора судить.

- Чего ты хочешь? – наконец сказал он.

Это я знал.

- Я хочу, чтобы ты заявил обо всём префекту. Лугий не должен драться утром.

Его веселье показалось мне отвратительным.

- Нет, вот этого ты не добьёшься! Зачем? Я не нарушил законов Империи. Никому не возбраняется покупать раба и отпускать его на свободу. Тебе не в чем меня обвинить. А твой Лугий… что же, может он окажется более правильным клинком Господа и совершит то, на что не был способен ты.

И я его ударил. Прежде мне не случалось бить человека по лицу. Сам не знаю, почему это сделал.

Если бы он покорно принял удар, быть может, мой гнев угас бы сам собой. Но он ударил в ответ. Коротко, резко, без замаха. Его кольцо рассекло мне подбородок, а затылком я ощутил всю твёрдость колонны, у которой стоял. И мир затопила багровая ярость.

Я лупил его, что было сил. Думаю, большинство боевых умений я забыл в этой драке. Во всяком случае, у него получалось отвечать. А потом я почувствовал сталь в боку. Квинт Требий, пятый сын своих родителей, будь он не ладен! Совсем забыл о нём.

Ощущение раны отрезвило меня. Я знал, что она не опасна, заботило лишь одно – надо разоружить его, пока не наделал бед. Я развернулся, вынул меч у него из руки, глубоко всадил его в косяк и сломал у самой рукоятки.

К сожалению, для этого мне пришлось повернуться спиной к Мейрхиону, и он немедленно повис у меня на горле. Хватка была крепкой, пока я высвобождался, пропустил несколько ударов в живот от Квинта. Пришлось отшвырнуть его хорошим пинком. Требий-младший отлетел в трапезную, ударился о стол и затих. Тогда я зацепил старшего, отодрал от своего загривка и придавил коленом. Стрела Аяны ударила туда, где за миг перед этим было его лицо.

- Не надо… - я всё ещё задыхался.

Амазонка была уже рядом и тянула меня за рукав:

- Тебе нельзя его убивать.

- Я помню.

Мейрхион был в сознании. Он смотрел снизу, и я снова не мог понять, что отражается в его глазах. Там словно отворилась вечно запертая дверь. Но мне не хотелось видеть, что скрывается за дверью.

* * *   

Аяна притащила меня домой, я не сопротивлялся. Все дельные мысли закончились этой дракой. Дальше предстояло только найти какой-нибудь меч и заставить Лугия остаться дома. Я знал, что это нелегко, и  готовился применить силу.

Лугия не было. Не было также Томбы. Отсутствовала даже моя игреневая лошадь. Кто-то уехал на ней посреди ночи. Вороную кобылу Аяны не взяли - обуздать её не легче, чем хозяйку.

Так, где-то в конюшне валялся старый меч Лугия, он оставил его, когда мы заказали лучший. Кажется, галл не успел его иззубрить до безобразия.

Аяна пыхтела рядом, пытаясь стащить с меня рубашку и заняться раной. Я позволил ей, когда отыскалась спата – на крюке в дальнем углу.

- Зачем тебе меч?

Она нависала надо мной, промывая порез в боку. И лицо не предвещало ничего хорошего. Пришлось ответить:

- Это будет неправедный бой. С какой стороны ни посмотри. Убивать Луперка не за что. И всё же он убийца. Лугий не должен это делать. Я сам…

- Что ты сам?

Я попытался отодвинуть её.

- Разыщу Лугия и заставлю отказаться от поединка.

- Среди ночи? Где ты будешь его искать?

Хороший вопрос.

- Ты никуда не пойдёшь!

Отчаянное лицо говорило, что она готова на крайние меры. На какие именно?

Внезапно она тряхнула вороной гривой, блестящие кудри рассыпались по плечам. Резко стянула через голову тунику и поплотнее уселась на меня, придавив плечи сильными руками. Нагая и свирепая, как дикая кобыла. И снизу я – обалдевший и без рубашки. Ничего себе положение! А дальше что?

Вот этого она не знала. Вся её храбрость ушла на то, чтобы повалить меня в солому и таким образом удержать. Но она понятия не имела, как это делается. В её жизни не было любви, одно насилие. Она и сейчас прибегла к тому же, надеясь, что дальше я сумею распорядиться ситуацией. И как мне быть?

Бедная, почему ты выбрала меня – не Лугия, не Томбу? Они знают сотню способов сделать женщину счастливой. А я всего лишь люблю. Хотя давно не надеюсь быть любимым.

Как же мне пощадить тебя? Завтра мне может быть всё равно, а для тебя это может оказаться последней попыткой. Ты отдала себя мужчине не из любви, просто чтобы спасти… Ты заслуживаешь большего!

Плечи такие хрупкие, я раньше не знал, что они такие… пока не коснулся... Мускулы сведены в напряжении. Ты думаешь, что любовь – это боль. Забудь! Твоё тело давно забыло, это только разум цепляется за прежнее… Волосы пахнут полынью… в них можно спрятаться целиком… и затылок… трогательно-детский, тёплый… и на шее бьётся беззащитная жилка. Мои усы тебя щекочут?

Успокойся, моя любовь! Ты ещё будешь радоваться жизни. И ощущать веселье молодого, сильного тела. Не жертва, не трофей…ты подаришь себя по собственной воле… тому, кого будешь любить… Ты прекрасна, понимаешь? Если бы ты знала, если бы я мог это так объяснить, чтобы ты поняла… Надо лишь не ошибиться сейчас, очень важно… вот сейчас, когда я целую твой живот, и всё не решаюсь коснуться сокровенного… и ищу знак, что желание пробуждается…

В конюшне было холодно. Я закутал её, чтобы не застудить разгорячённое тело. Она свернулась под плащом, трогательным комочком приникнув к моей груди, такая маленькая. Я не мог остановиться, и всё гладил её по плечам, задыхаясь от нежности.

Внезапно она вынырнула из плаща и принялась торопливо целовать моё лицо. И глаза были мокрыми, а губы пытались улыбаться… счастье, смешанное с мукой… За что она благодарит меня… словно я сумел спасти её тогда, много лет назад?

    * * *

Утром всё было иначе. Над городом вставало солнце – впервые за эти странные дни. И рядом со мной была эта женщина, гордая и спокойная в своей верности. Она сама подала мне меч. И шла рядом, когда мы направлялись на форум. Я ощущал её тепло. И у меня вдруг появилась причина, чтобы жить.

Аяна была во всём права. Не стоило бегать ночью по городу, гораздо проще отыскать Меча Истины на месте поединка. Оставалось лишь уговорить его.

Лугий был уже там. Прохаживался, разминая хорошо развитые плечи, красовался, похрустывал суставами. Это всегда немного комично смотрелось при его невеликом росте, но я помалкивал, зная, что для него это важно. Он и сейчас был исполнен важности, а в глазах плясало веселье. Его радует предстоящий поединок?

На моё предложение он ответил насмешкой:

- Ты долго думал над этим? Вижу, долго. Только не головой. Отойди, оглобля несчастная, и смотри, как делают умные люди!

Он, как всегда, говорил обидные вещи, но в голубых глазах отражалась нежность. И уверенность, что он знает, как поступать.

Стража префекта уже двигалась вверх по улице, я видел султаны шлемов. Солдаты выстроились на форуме, отгородив возбуждённую толпу, предвкушающую разбирательство. Люди почему-то любят казни, а здесь были все основания опасаться за жизнь судьи. Так же интересно, как гладиаторские бои. Мне было противно.

А потом вышел префект, и оказалось, что не с кем драться.

- Осуждённый бежал из тюрьмы нынче ночью. Лугий, и ты, Визарий, - вы оба сделали всё возможное, чтобы найти убийцу и пропавшие деньги. Ваша награда вполне заслужена и будет достойной. Быть может, вы не откажетесь вновь настичь преступника, чтобы он не избег наказания? Правда, у него были сообщники, которые привели ему лошадь.

- Ну, уж нет, - сказал Лугий, зевая, как сытый лев. – Хватит, набегался я за ним! А ты, Визарий, будешь?

Нет, конечно. Значит, вот так делают умные люди? Вот прохиндей, внучатый племянник Меркурия! А мне бы в голову не пришло…

Мы возвращались вчетвером, и, кажется, нас приветствовали добродушнее, чем прежде. Затворяя калитку, галл шепнул мне:

- Ты не обиделся? Я хотел тебе сказать, но, сам понимаешь, как-то против всех правил это было. Ты так не делал, у Мечей же есть какие-то правила.

Я пожал плечами:

- Только одно, всегда: невинные не должны страдать. Ты его не нарушил.

Самодовольно ухмыляется:

- А как же!

Эту спесь надо сбивать!

- Так, а почему ты отдал ему мою лошадь?

Негодник улыбается ещё шире:

- У нас их только две. И Аяна на своей смотрится, как Эпона, владычица коней . А ты – как собака на заборе!

    * * *

Оттепель застала нас врасплох. Срочно коптим говядину. Аяна распоряжается. Мне вручили топор и заставили колоть дрова. Галл тоже колет, скинув рубашку, поигрывая мускулами. Хорош, нет слов. Но поздно, друг мой, поздно!

Томба, следящий за огнём, распрямляется, утирает локтем пот, потом коротко тревожно свистит. Так и есть, во дворе чужой. Квинт Требий, собственной персоной. С хорошим синяком на скуле и смущённой улыбкой на лице.

- Визарий, ты позволишь говорить с тобой?

Меньше всего ожидал его прихода, но это не повод быть неучтивым. Ещё не хватало, чтобы он счёл топор в моих руках знаком угрозы.

- Приветствую тебя, Квинт Требий. Я надеюсь, что ты простил меня за это?

Он трогает свой синяк, в глазах уважение:

- Надеюсь, что и ты простил меня. Всё это выглядело странно, я не знал, и всё же я не хотел причинить тебе вред.

Царапина на боку выглядит внушительнее, чем есть на самом деле. Одним шрамом станет больше, это пустяки. Вот только во взгляде Аяны начинают собираться тучи. Нет, так не пойдёт!

- Ты не причинил мне вреда, благородный Требий.

Он хмурится, приступая к главному:

- Мой брат тоже просит прощения. Он сказал: «Это было в логике героя, Визарий не мог поступить иначе!» И через меня передаёт тебе это, - в его руках свиток, целый, не обгорелый. – Сказал, что ему важно твоё мнение. Ты не откажешься прочесть?

Так и быть, не откажусь. Как только мне разрешат отложить колун. Всё же интересно знать, чем он закончил? Хотя, кажется, я догадываюсь.

Всё в порядке! Ветер сменился на попутный. Плывём! Кажется, есть смысл жить дальше. Во всяком случае, у меня внезапно появилась куча дел.

Для начала дать несколько уроков вооружённой борьбы Квинту Требию. Он очень об этом просил. И намекнул, что есть люди, готовые платить за науку деньги. Ладно, поглядим. В конце концов, мне решать, кого я стану учить.

Дочитать трагедию Мейрхиона. Теперь, когда он передал мне оригинал, это будет совсем  нетрудно.

Аяна предлагает подумать о сыне. Ей нравится имя Гаяр. А что, Гай Визарий, - это недурно звучит!

Лугий допел свою эпиталаму , и я нашёл, что в этом мало логики, но есть определённый смысл:

От ярости любви

душа подбитой птицей

в ладони упадёт дыханием мечты.

И будут ждать мечты – позволено ли сбыться,

Заполнив весь простор внезапной пустоты?

Я украду тебя –

      парить под облаками.

И многому ещё сумею научить:

Как Солнца пить лучи

        разбитыми губами,

и времени поток руками разводить.
(эпиталама Ракши)

0


Вы здесь » Перекресток миров » Меч Истины » Часть 08. Логика героя