У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Меч Истины » Часть 09. Неподходящее оружие


Часть 09. Неподходящее оружие

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

НЕПОДХОДЯЩЕЕ ОРУЖИЕ

Ошибаться – удел молодых.

Только опыт глаза нам откроет.

А слепым – далеко ль до беды?

Вот и сбиты коленки до крови.

Сожаление – старых удел,

Кто не раз поступился собою,

Кто прожить не сумел, как хотел,

И за ложь расплатился судьбою.

Игры с роком трудны испокон.

Путь вслепую неверен и зыбок.

Бытие выставляем на кон -

Себестоимость наших ошибок.

Претерпеть, отстрадать, пережить…

Вот и сердце бронёю оделось.

И не надо на помощь спешить.

И сменяется мудростью смелость.

Бьёшься вновь в бесконечности дней,

Небесам за бессилье пеняя.

Так зачем ты стоял в стороне,

Наблюдая идущих по краю?

Безоглядная жизнь коротка.

Уберечь эту юность непросто!

В отвращающем жесте рука –

И с души отлетают коросты…

0

2

Странное это дело – чего-то ждать. Ожидания опасны, как любое обещание Богов. Впрочем, Боги и обещают-то редко, но мы всё равно чего-то ждём, и расстраиваемся, когда получаем нечто совсем иное. Даже если тебе дали больше, чем рассчитывал. Даже если ты сам себе всё придумал, а твоё ожидание основано лишь на сочетании звуков. Тот, кто слышал «Марк Визарий, мастер меча», видимо, представлял себе покрытого шрамами коренастого легионера с благородной сединой в коротко стриженых волосах. Возможно, у ожидания имелась даже изящная тёмная бородка, как у Квинта Требия. Но оно, абсолютно точно, не имело русых волос до плеч по варварской моде и совершенно варварских штанов. Они совершенно варварские даже по моим меркам, а я в одежде неприхотлив с тех пор, как в первый раз натянул обноски дюжего германца лет двадцать тому назад. Просто всему на свете приходит конец, и деньгам, как всему другому. А в этих условиях штаны продираются словно бы в два раза быстрее. Особенно если в них наставлять неуков во владении оружием.

Моё маленькое племя испытывает временные трудности. Лугий ушёл на заработки, но у Меча Истины работа нервная и  оплачивается далеко не всегда. Так что я хватаюсь за любое дело, способное принести монету, но другие штаны себе позволить пока не могу. Аяна каждый вечер латает их и смотрит на меня с презрением. Ну, не получается у меня аккуратнее! И не могу я, как Томба в своём огороде, возиться с учениками в одной набедренной повязке – я же не нубиец, я Марк Визарий, мастер меча. И прохладно, не лето всё-таки.

Удивительно, как наличие приличных штанов сказывается на самомнении. Добротная одежда – вопрос статуса. Ещё недавно я был Меч Истины, всеми уважаемый человек. Штаны, впрочем, и тогда не всегда бывали без заплат, но осанка существенно отличалась. Нынешний я, ради заработка скрипящий пером в таверне – это совершенно иное существо. Оно отличается даже от второго нынешнего меня – учителя вооружённого боя. И уж подавно эти два меня не похожи на свирепого гладиатора, который мог сожрать за косой взгляд, или долговязого неоперившегося юнца, ученика библиотекаря. Много меня.

Впрочем, сколько б меня ни было, ни один из этих образов не соответствовал представлениям о Марке Визарии у пожилого слуги, который вздумал меня разыскивать именно сегодня. И на Марка Визария я мало похож, и на учителя фехтования тоже. Гонять новичка я доверил Квинту Требию – он опытный солдат, и давно уже не нуждается в учителях, но ко мне продолжает ходить и учеников поставляет из чистой дружбы. Я же сижу на бревне и слежу за их поединком. Не по причине особой лени, а из-за досадной уязвимости штанов.

Это ещё что! Какой я был вчера, когда добросовестно составлял письмо для какого-то квадратного офицера. Офицер, кстати, не производил впечатления неграмотного, а письмо его было шедевром умолчания пополам с угрозами:

«Уважаемый Фотий!

Ты не сумел выполнить свои обязательства в отношении моего племянника, о чём я весьма сожалею. Но ещё больше я сожалею о том, что ты удалился, не вернув задаток, полученный за эту работу. Я не принадлежу к добрякам, которые легко прощают. А ты вынудил меня искать людей, способных выполнить моё поручение. Думаю так же поискать тех, кто выполнит и другое моё поручение, касающееся тебя».

И далее в том же духе. Одним словом, не хотел бы я оказаться тем Фотием. У офицера был холодный взгляд, мерцающий меж тяжёлых век. И даже когда его тонкие губы складывались в улыбку, эти глаза ни на миг не теплели. Вчерашний я – скромный писарь в потёртой варварской одежде – под этим взглядом казался даже как-то ниже ростом. Офицер был вдвое шире меня и носил меч на бедре – роскошь, в которой мне отказано богами. И если бы этот медведеподобный воин испытал сожаление по поводу меня, я бы всерьёз задумался, не пора ли исчезнуть из мира самому. Хотя в моём возрасте поздновато учиться смирению.

Сегодня я – великолепный варвар, которому лень оторвать зад от бревна ради неповоротливого мальчишки, пусть его Квинт гоняет. Он и гонял, весьма добросовестно, поэтому вестник моего работодателя обратился именно к нему:

- Благородный Визарий!

Гм, благородным меня ещё не называли. Не то, чтобы мои родители были совсем уж никто, но их непутёвый отпрыск сделал всё, чтобы славное имя ушло в небытие. Хоть и не по своей воле. Я уже давно не скрываюсь – едва ли остались те, кто наш род помнит. Благородный Визарий? Забавно!

Ну, а как он мог ещё обратиться? «Почтенный»? Квинту это совсем не подходило, ему лет тридцать. Управляющий чуть не вдвое старше. Даже вольноотпущенник, каковым, судя по всему, был наш посетитель, не смог бы вымолвить «почтенный» в такой ситуации.

Квинт, понятно, не отреагировал. Под его натиском мешковатый сын торговца тканями потел, словно в бане.

- Благородный Визарий!

Я встал. Квинт Требий с наслаждением лупил богатенького увальня деревянным мечом. Его же мечом, который выбил у него мгновение назад.

- Сколько раз говорить: не стискивай рукоять!

- Почтенный Визарий!

Угу, это ко мне.

- Я весь к твоим услугам, любезный.

Вольноотпущенник повернулся ко мне и застыл. Взгляд ещё в надежде цеплялся за Требия, а я слышал грохот его рушащихся надежд. И всё же не придумал ничего лучше, чем начать строить свои. Хотя мог бы остеречься – сегодня Боги щедры на каверзы. Так. Слуга богатого дома (туника и плащ из хорошей шерсти) получил приказание своего господина, которого весьма уважает (держится достойно, без раболепия) – нанять своему отпрыску известного учителя. А значит, учитель может рассчитывать на солидный заработок и обеспечить существование своей семье. Хорошо, что он не видел мою семью: жену - свирепую амазонку и названных братьев – хромого гладиатора-нубийца и галла, красавчика и забияку, Меча Истины к тому же.

Управляющий вызывал у меня симпатию. И не только тем, что собирался решить мои денежные проблемы. Был он отдалённо похож на моего старого учителя Филиппа: такие же куцые волосы, реденькая борода, совсем уже белая, выцветшие глаза, которые, впрочем, умели смотреть очень строго. На меня и сейчас смотрели строго, я против воли чувствовал себя нашкодившим юнцом. Если он и был растерян, то быстро справился с собой, и голос не дрогнул:

- Благородный Публий Донат послал меня к Марку Визарию. Ты ли это?

Шутки были неуместны. Как и мои космы, и борода, и шрамы. И латаные штаны, будь они неладны!

- Это я, уважаемый. Что велел передать мне твой господин?

- Благородный Публий Донат хотел бы, чтобы ты давал уроки боя благородному Проксимо.

Жму плечами:

- Это легко устроить. Пусть благородный Проксимо приходит, я назначу ему время.

Квинт Требий оставил свою запыхавшуюся жертву и с интересом ждёт развития событий. А чего, собственно, он ждёт? Ах, вот этого!

- Благородный Проксимо не может  заниматься здесь с другими учениками. Мой господин хочет, чтобы ты учил его дома, на вилле Доната. Это в двадцати милях от города. Завтра он пришлёт за тобой, - тут взгляд слуги упал на мои злополучные штаны. – И он готов хорошо заплатить  за то время, что ты не занимаешься с другими.

Из дома вышла Аяна. Она не в восторге от моих отлучек. Но кошелёк должен будет примирить её с действительностью. Хотя бы на время.

Моя жена ничего не сказала, она взяла деньги, отправилась на рынок и принесла восемь локтей полотна. Меня мучила совесть, потому что она шила всю ночь. Но я, наконец, обрёл приличный вид.

    * * *

Удивительно, в какую трясину может завести забота о целых штанах! Впрочем, я и не ведал, что ступаю в трясину. Дорога забирала в горы, смирная лошадь, присланная Публием Донатом, несла меня ровной рысью, рядом трусил на осле управляющий по имени Приск. И пробудившийся весенний лес всё ближе льнул к размытой каменистой тропе. Нам давно не встречались возделанные поля, я гадал, какую ценность может иметь вилла в таких местах. Охотничьи угодья, быть может? Пустынно и глухо, словно в какой-нибудь Германии.

Впрочем, пашни всё-таки были. Вилла Доната приютилась на склоне высокого лесистого хребта, но с востока земли были возделаны под виноградники. В урочище, где мы остановились напиться из горного потока, паслось стадо. Невеликое богатство, но по нашим временам достаточное, чтобы прожить небольшой семье.

Было очевидно, что вилла благородного Доната знавала лучшие времена. Первоначально она строилась в римском стиле:  обширные крытые галереи соединяли хозяйственные постройки. Имелся даже сад, украшенный статуями и прудами. В прудах вода обильно цвела ряской, мрамор покрылся буро-зелёными пятнами. Последняя пара веков сказалась на этом аристократическом обиталище не лучшим образом. Роскошь уступила место практическим соображениям, и виллу обнесли тёсаной каменной стеной, словно какой-нибудь форт. Впрочем, ограда тоже нуждалась в починке, местами камни выпали, и зияющие дыры делали её похожей на улыбку старухи.

Мы прибыли под вечер, вилла, утонувшая в тени горы, показалась мне неуютной и мрачной. Из распадков тянуло ледяным сквозняком, здесь было гораздо холоднее, чем в городе; я плотнее завернулся в плащ. Не такого ожидал, слыша о «вилле благородного Доната». Меня тоже подвела привычка к торопливым суждениям.

Спешились во внутреннем дворе, и Приск сопроводил меня в господский дом. Особой роскоши я не заметил, но всё было чисто и пристойно. Мозаики пола вымыты, стены носили следы умелой починки. В комнате, куда меня ввели, на столе лежали свитки. В этом доме не чуждаются учёности, это радует.

Впрочем, радоваться я быстро перестал, когда распахнулась дверь, и вошёл благородный Публий Донат. Он двигался со стремительностью тарана и сам напоминал этот таран.

- Приветствую тебя, Визарий. Я рад, что ты принял моё предложение.

Когда бы не задаток, я должен был бы тут же развернуться и бежать. Но задаток воплотился в новые штаны, а Публий Донат сожалел, о людях, не отработавших заплаченные деньги. Он, кстати, не подал виду, что мы встречались прежде. Но я хорошо запомнил это своеобразное лицо: квадратный череп, очень коротко остриженный, чтобы скрыть зарождающуюся лысину, орлиный нос, тонкие губы и этот пронизывающий взгляд из-под тяжёлых, словно бы припухших век.  И принялся гадать, не было ли письмо к загадочному Фотию способом ознакомить меня с характером и требованиями работодателя.

Не в первый раз меня принимали за наёмника для тёмных дел. Я никогда не испытывал затруднений, отказываясь от подобных предложений. Но Публий Донат не из тех, кому легко отказать. Лишь бы его желание было выражено дипломатично, чтобы я смог без скандала увернуться.

- Я должен яснее представлять свои обязанности в этом доме.

Донат доброжелательно кивнул:

- Мне рекомендовали тебя, как мастера боя на мечах. Дело в моём племяннике Проксимо. Ему необходимо обучиться владению оружием. Я слышал, что ты терпелив с учениками.

Склоняю голову в припадке скромности:

- Любопытно, кто аттестовал меня столь лестным образом?

Суровое лицо Доната делается чуточку приветливее, у этого человека есть особый дар оставаться властным и простым одновременно:

- Он тебе известен! Мой старинный знакомый Авл Требий.

Так. Я не видел Мейрхиона с тех пор, как собственноручно свернул на сторону его унылый нос. Не была ли его рекомендация хорошо подготовленной местью, вопреки всем заверениям Квинта, что в их доме на меня не держат зла?

- Что ж, я знаю Авла Требия. Но ты упомянул о терпении. Благородный Проксимо ленив? Или обладает трудным характером?

В тяжёлом взгляде Доната промелькнула досада:

- Нет, дело в другом. Позволь, я представлю тебя, сам всё поймёшь.

Он сделал мне знак следовать за ним. Оказалось, что в этом странном доме было два кабинета: в одном работал Публий, в другом обитал его племянник. Таблин младшего Доната оказался битком набит разнообразными книжными сокровищами. Посреди этого изобилия в кресле спиной к двери восседал белокожий юноша. Мне был виден худой, острый локоть и нога, небрежно закинутая на изящную четырёхугольную скамью, крытую алым бархатом.

- Проксимо!

Юноша не подал вида, что слышал обращение. Донат скрыл досаду и позвал снова:

- Проксимо, я привёл к тебе Марка Визария. В Истрополисе он слывёт непревзойдённым мастером меча. Тебе ведь нужен учитель!

В последних словах послышались заискивающие нотки. Неожиданно для властного офицера. Ещё более странным был мой будущий ученик. Римские юноши обычно почтительны к старшим, а этот даже не поднялся на ноги, когда мы вошли, только оторвал взгляд от кодекса, который внимательно читал. Очень юным Проксимо не казался, лет двадцать, должно быть. И на бестолочь тоже не походил. Властности в чёрных глазах было ничуть не меньше, чем у дядюшки. И он глядел на меня неласково. Будь я проклят, что с ним не так? Поразительно красивое лицо: бледное, в обрамлении длинных чёрных кудрей, полные губы твёрдо сжаты – признак энергии и воли. Странно, что энергии совершенно лишено худощавое тело, покоящееся в стариковском кресле.

Он молча изучал нас обоих, словно и дядюшку видел впервые, или же ожидал, что у того неожиданно вырастет вторая голова. Было слышно, как мерно шлёпают капли в клепсидре. Предложение Доната не вызвало восторга – самое меньшее, что можно сказать. Потом твёрдые губы разжались:

- Я предпочёл бы сам выбирать учителей.

Публий пожал плечами:

- В этих краях ты не найдёшь никого лучше Визария!

- Посмотрим, - заметил Проксимо и встал.

Юпитер Всемогущий, И КАК Я ДОЛЖЕН ЕГО УЧИТЬ? У парня совершенно не сгибалось правое колено. Ходил он довольно уверенно, не считаясь с хромотой, но этого мало, если хочешь фехтовать.

Молодой человек покинул таблин, унося свою книгу. На нас он даже не оглянулся. Донат изучал мою реакцию:

- Теперь ты понимаешь, для чего мне нужно, чтобы учитель был терпелив?

Что ж, это я понимаю. Если мои обязанности ограничиваются только тем, о чём сказал Донат. А не предполагают нечто, о чём он счёл нужным умолчать. Ладно, сыграем варвара, не умеющего читать между строк!

- Меня не пугает характер твоего племянника, уважаемый Донат. Прости, но меня беспокоит совсем другое! Ты позволишь быть откровенным?

Публий Донат кивнул удовлетворённо:

- Я не жду ничего, кроме откровенности. Ты уже заметил, что поладить с Проксимо будет непросто, а он, вдобавок, не выносит глупости и слабости.

- Хорошо, это меня устраивает. Объясни-ка мне вот что: ты заплатил хороший задаток и обещаешь немалые деньги за службу. Зная, что твой племянник никогда не будет бойцом, способным занять место в легионе. Это так?

- Да, Визарий, это так. Я заплачу тебе сто пятьдесят солидов, если Проксимо будет способен оборонить себя мечом. И это не считая задатка. Он был хорош?

- Он был достаточен. Так, прости, но это мне и кажется странным. Стена твоей крепости обветшала, и по дороге я не заметил богатых угодий. Где ты возьмёшь такие деньги, чтобы рассчитаться со мной?

Донат смерил меня странным взглядом, в котором мешались удовлетворение и насмешка, а потом раскатисто засмеялся:

- Я вижу, правдой было всё, что говорили о тебе: Визария не обманешь, он видит сквозь землю! Не беспокойся, я не собираюсь тебя надуть, - он стал серьёзен. – Главное богатство этой земли заключено в рудниках, где добывают свинец и серебро. Они приносят немалый доход, и мы можем не зависеть от порченой монеты.  Что до стены, то, боюсь, мой покойный брат не слишком утруждал себя ведением хозяйства. Я потихоньку навожу порядок, но пока не всё успел.

- Ты недавно стал владельцем виллы?

Он приблизил лицо, странные глаза, казалось, хотели проникнуть внутрь меня. Голос стал очень тихим, но произносимое было достаточно внятным:

- Не хочу, чтобы ты впадал в иллюзию. Вилла принадлежит Проксимо. По завещанию он наследовал моему трагически погибшему старшему брату. Я всего лишь управляю хозяйством.

- Хорошо, вернёмся к Проксимо. Как давно он сделался калекой?

- Десять лет. Упал с лошади и раздробил коленную чашечку. Нога никогда не будет сгибаться, хочу, чтобы ты это понял.

- Я понял. Чем, в таком случае, вызвана острая потребность владеть оружием? Насколько я понимаю, все эти годы юноша не помышлял об этом. Ему угрожают?

Донат покачал головой и перестал сверлить меня глазами. Мне показалось, он говорит не всё.

- Мой брат Сильвий пал жертвой разбойников в собственном лесу. Проксимо чудом остался жив. Он очень хочет обучиться мечу, несмотря на оказанный тебе прохладный приём.

Замечательно! Особенно если это так и есть. И если Фотий, бесславно проваливший поручение, не был тем разбойником, который парня случайно не добил. Впрочем, Визарию ничего такого не поручалось. Я не глухой, и намёков мне не делали. А если и сделают, не пойму. Меня наняли учить Проксимо. Значит, будем учить!

Последнее я сказал вслух, оно и предназначалось Донату.

- Я рад, что ты согласился. Ты нужен в этом доме, Визарий.

Покуда мы беседовали, окончательно смерклось. Я почувствовал, что утомлён, да и поесть не мешало.

- Теперь отдыхай. Анус проводит тебя в твоё жилище.

- КАК?

Публий Донат снова захохотал:

- Не удивляйся! Имя этого раба никто уже не помнит, а прозвище… сам увидишь, оно весьма удачно. Ануса в детстве лягнул бык. Рожа получилась на удивление мерзкая. К тому же он открывает рот только для того, чтобы издавать непристойные звуки. Его речь только из них и состоит. Впрочем, он незаменим на руднике. Анус! Проводи мастера Визария в его покои!

Лицо несчастного Ануса, действительно, заслуживает сожаления. У него совершенно расплющен нос и очень деформирована щека, а беззубый рот сморщен, как... действительно, похоже. Но это ещё не повод, чтобы обзывать человека задницей. Своеобразный юмор у нобилей, упаси меня Боги от него!

0

3

Я хотел бы яснее представлять своё положение в этом доме. Пока это затруднительно. Жилище мне отвели среди хозяйственных построек и обиталищ рабов, совсем рядом с кузней. По дороге я пытался вызнать имя Ануса. Ну, не могу я обызвать человека, даже если так принято! В ответ урод изрыгнул такое проклятие, которое я не смог бы воспроизвести при всём желании. Половину слов я просто не знаю, не говоря о немыслимой интонации. Изображаю из себя варвара, но некоторых высот мне не достичь никогда. Этот обмен любезностями отбил у меня охоту общаться с диковатым рабом, а он, вдобавок, оказался моим соседом – работал в кузнице.

Моя хижина была маленькой, с подслеповатым окном, затянутым шкурами. Я отодвинул шкуру, и в комнату тут же просочился противный сквозняк. Оконце выходило на теневую сторону, так что приходилось терпеть либо промозглый весенний холод, либо духоту и вонь, которая умножалась постоянным чадом из кузни. Спасибо ещё, что коровники были с другой стороны! Придётся проветривать помещение днём, а ночью отапливать его при помощи открытой жаровни, громоздящейся слева от входа. И держать дверь приоткрытой, чтобы дым тянуло наружу.

Молоденькая служанка, глядящая на меня с любопытством пополам со священным ужасом, принесла кувшин кислого вина, ячменную лепёшку и кусок холодного мяса. И на том спасибо, что мне не предложили столоваться с рабами. На это я не пойду, иначе об уважении со стороны этого Проксимо придётся забыть. А я и вызвать его не успел.

В одиночестве проглотил свой ужин, подкинул пару поленьев на жаровню и улёгся на тюфяк, набитый шерстью. Если в нём нет блох, то здесь вполне можно жить.

Утро ушло на изучение «нравов и местоположения», как говорил Цезарь. Я обошёл кузницу, конюшню, побывал возле шахты, пробежался по лесной дороге до родника. Цель моих поисков обнаружилась за конюшней – ровная площадка, где объезжали коней. Не гонять же моего ученика во внутреннем дворе, на глазах его слуг и домочадцев.

Из домочадцев в первый же день я разглядел красивую юную женщину, выходящую из ларария.  На ней была лимонного цвета накидка, оттенявшая смуглую кожу брюнетки. Тонкий прямой нос и полный, красиво очерченный рот выдавали в ней родственницу Проксимо. Разнилось лишь выражение, поселившееся на этих губах. Рот юноши постоянно находился в движении, складываясь то в гневную гримасу, то в ироническую усмешку. Даже когда он был спокоен, его губы словно говорили без слов, что он думает или чем-то озабочен. Рот же девушки словно навсегда застыл в вежливой и равнодушной полуулыбке, и никакое событие не могло её стереть.

Улыбка незнакомки не оживилась даже при виде красивого, хорошо сложенного молодого мужчины лет на пять старше Проксимо. На нём была туника и плащ военного образца, и ходил он характерной походкой кавалериста. Ещё один офицер? Широко посаженные светлые глаза под ровными бровями смерили меня взглядом, который я счёл презрительным. Молодой человек взял красавицу под руку, что-то тихо сказал ей, продолжая смотреть на меня. Девушка мазнула по мне отсутствующим взглядом, обозначила вежливую улыбку, адресованную своему спутнику, и покорно удалилась с ним в сад. А я отправился искать Приска, чтобы выяснить положение всех обитателей дома.

Девушка оказалась сестрой моего ученика и носила поэтическое имя Сильвия. Молодой кавалерист Валерий Цинна был её мужем. Цинна? После смерти Корнелия Цинны, вождя популяров и родственника Цезаря, наследство перешло к побочной ветви Валериев. Эти не успели за все прошедшие века снискать себе подобной славы, а потому прославились редкостной заносчивостью. Валерий хорош собой. Впрочем, способна ли эта красавица на пылкую страсть? Мне она показалась похожей на статую, но, может, всё дело в том, что мой вкус испорчен Аяной, и от всех черноволосых красавиц я ожидаю темперамента пантеры?

Свадьба состоялась несколько месяцев назад, но молодые не спешат покидать родительский дом, оставаясь на иждивении юного Проксимо, вернее, его дядюшки, заботливого Публия Доната. Официально они здесь блюдут траур по отцу семейства, но чаще их видят разъезжающими верхом.

Словом, приятное общество. Не чуднее остальных. Но кое-что меня насторожило. Я даже не сразу понял, что именно. Атмосфера, царящая в доме, казалась  до боли знакомой. Прояснил всё затравленный взгляд старого грека. Приск меня боялся. А вот с чего?

Значит, так, Приск боится. Анус выказывает ненависть. Проксимо и Валерий демонстрируют открытое презрение. Предупредителен один Донат, но даже в его заботе что-то выглядит неестественно. Всё это собрание напоминает скопище шкодливых котов, прижавших уши. Прежде, когда я был Мечом Истины, подобное отношение встречало меня всюду, где были виновные. Но здесь? Едва ли здесь вообще знают о Мечах Истины. Должно быть, это свойство моей натуры – вызывать антипатию у каждого встречного.

Или всё дело в том, что на вилле Доната проживали отступники? В последние годы последователям старых богов всё труднее жилось на востоке Великой Империи. А в ларарии Донатов стоял отнюдь не крест.

Проксимо был единственным, у кого имелись все основания меня ненавидеть. Начать с того, что ему навязали учителя. Я обдумал своё положение и понял, что добиться его симпатии мне будет нелегко. Во всяком случае, не легче, чем ему стать умелым бойцом. Кто я в его глазах? Римлянин, опустившийся до состояния варвара, – то есть едва ли заслуживаю звания человека. Можно сколько угодно доказывать, что это не так. А только надо ли?

Парню предстояла бесконечно трудная работа и очень много страдания. В таких условиях мало что поддерживает лучше искренней и глубокой ненависти. Проксимо презирает меня? Очень жаль. Ему придётся меня возненавидеть. А я люблю это не больше, чем всякий другой.

Я растолкал его чуть свет на другой день. Слуга, подававший для умывания тёплую воду, уронил челюсть на грудь, когда я отбросил в сторону тогу молодого хозяина.

- Ничего кроме туники. Тебе предстоит немного побегать.

Проксимо тоже был удивлён. Но пока не настолько, чтобы забыть, кто здесь господин.

- Побегать? Как ты это себе представляешь?

Мой милый, господин ты здесь кому угодно, кроме меня. А я твой палач, привыкай к этой мысли!

- А как ты представляешь себе бойца с такими мускулами? Думаю, что в кишечнике у тебя мышцы крепче, чем на руках. Теперь вставай и бегом за мной. Живо!

Для убедительности я щёлкнул по сапогу хворостиной. С парнем до сих пор не обращались так неуважительно. Он обалдел до такой степени, что поверил в мою способность пустить её в ход.

Что это была за пробежка! Никогда не чувствовал себя гадостнее. Бежать вровень со мной бедный калека не мог, он изо всех сил ковылял, сбиваясь с дыхания, а я шёл за ним шагом и напоминал надсмотрщика в рудниках. В конце концов, мне стало невмоготу от этой роли, я оставил Проксимо и побежал по лесной дороге. Ледяной туман студил горящее от стыда лицо.

Я думал, он повернёт обратно. Бегал я долго, и всё же встретил его на тропе, ковыляющего за мной. Уши парня были красные, а лицо уже белое. И дыхание вырывалось рывками. Упрямый? Замечательно! Что, если однажды его сердце просто не выдержит?

Назад мы возвращались шагом. Я почти насильно заставил его перевести дыхание. Он согнулся вдвое, мне казалось, его вырвет. Потом я оставил его в покое. Думаю, он пролежал пластом весь остаток дня.

Назавтра, когда я появился на рассвете у его изголовья, он уже не спорил. Всё повторилось, как в дурном сне: тупое до изнеможения беспомощное ковыляние калеки, мой неистовый бег по лесу. Я понимал, что извожу Проксимо этим больше всего, демонстрируя  его никчёмность. Но у меня не хватало моральных сил наблюдать до бесконечности его мучения.

На третий день он поднимался с постели, как тяжело больной. Всё тело должно было безумно ныть и жаловаться от непосильной нагрузки. А что делалось с больной ногой, я даже представить не пытался. Пришлось сократить пробежку, я заставил его подвигаться ровно столько, чтобы разогревшаяся кровь прогнала из мускулов тяжесть и боль. Потом повёл на выгон. Ещё с вечера там стояло два ведра воды. Позволил ему умыться из одного, плеснул на себя из другого. А потом приказал Проксимо держать эти вёдра на вытянутых руках, пока разминался сам. Он не выдержал до конца, руки опустились.

Через неделю пыток на площадку явился Валерий. Он подошёл ко мне настолько близко, что мы стали похожи на драчливых петухов, толкающихся грудью прежде, чем сцепиться.

- Если тебе нужно кого-нибудь мучить, почему не выбрать раба?

Я просто отвернулся и стал отжиматься от земли. В этой ситуации агрессивный напор Валерия выглядел нелепо – не мог же он наклоняться в такт, продолжая ругаться со мной. Молодой офицер, впрочем, всё понял сам и молча отошёл, но продолжал смотреть. Его взгляд щекотал мою голую спину, заставляя чувствовать все шрамы, избороздившие кожу. Мне казалось, под взглядом Валерия они стали более заметны.

Чёрные глаза Проксимо полыхнули бессильной яростью, когда он понял, что помощи не будет. И всё же молча упал, опершись ладонями о землю, и стал отжиматься. Жалкое это было зрелище. Особенно если учесть, что я-то отжимался на пальцах.

Валерий начал третировать меня своим присутствием ежедневно. Я знал, он уговаривает Проксимо прогнать варвара-учителя прочь. По счастью, ученик ненавидел меня столь сильно, что был готов умереть, лишь бы доказать мне… что? Не важно. Когда так ненавидят, главное – самому быть сильным. Хотя бы в собственных глазах. А я просто нажил ещё одного врага. К которому не надо бы поворачиваться спиной, иначе меня раздавят, как гадину.

Публий Донат посетил наши занятия через две недели. Проксимо отчаянно потел, пытаясь вытолкнуть на руках непослушное тело. У него уже получалось сделать это десяток раз. Он не заметил дядьку, а я сразу понял, почему он явился.

Накануне Валерий обвинил меня в пристрастии к солдатской любви. Дело было в бане, где я сосредоточенно мял одеревеневшего Проксимо. Я должен был начать это гораздо раньше - не учёл, насколько дряблым был мой ученик. На пятый день он поднимался с постели с проворством ожившего трупа. Скакать по лесу или заниматься на выгоне бедняга был неспособен. Я проклял себя за беспечность. Знал же, что непривычным к нагрузке мускулам нужен массаж. Но понадеялся, сам не знаю на кого. В доме были бани, я думал, что молодой человек расслабляется в них время от времени. Мыслитель!

Я потащил его в парильню, хорошенько разогрел и размял, а потом отправил обратно под одеяло. С тех пор я массировал Проксимо после каждого занятия. Не знаю, нравилось ли ему, но он терпел. Особенно нуждалась в уходе больная нога. Кажется, её частенько сводило судорогой, но этот олух из гордости молчал.

Валерий застал идиллическую картину: расслабленный Проксимо растёкся на ложе и почти задремал. Может статься, что и моя физиономия выражала удовлетворение: узлы мышц под лопатками развязались, правая нога больше не напоминала клубок струн. Я чувствовал себя молодцом. А оказался болваном.

Цинна созерцал нас некоторое время, потом спросил, обращаясь ко мне:

- Тебе нравится его трогать, не так ли?

Честное слово, я и понял-то не сразу, а лишь после того, как внезапно напряглась спина Проксимо. В гладиаторской школе мужеложство не поощрялось, как и прочие виды привязанности. Для удовлетворения половой потребности к нам приводили дешёвых старых шлюх. После непосильных занятий и так-то на любовь не тянет, а эти бедные создания способны соблазнить только слепого. Нет, девственником я не был, но до Аяны ни одна женщина не приводила меня в состояние любовной лихорадки. А уж мужчины – тем более.

Можно было предложить Валерию не лезть не в своё дело. А очень хотелось. Но я промолчал, только пришлёпнул по затылку Проксимо, который в момент свёл на нет мои усилия. И продолжил его мять.

И вот теперь Публий Донат. Он долго наблюдал за нами, потом похвалил Проксимо. Лучше бы он этого не делал – мальчишка сразу ощетинился, тёплые у него отношения с дядюшкой. А потом любезно пригласил меня в таблин на беседу. Я сказал, что приду, когда закончу. Погонял ещё Проксимо для порядка. Потом помял его в бане – пусть не думают, что для меня что-то значат их подозрения. Меня наняли делать дело, его я и делаю.

Донат был любезен. Но он и Фотию своему писал в самых вежливых выражениях. И собирался его убить, если я что-то понимаю в людях. Как быть со мной, он, кажется, ещё не решил.

- Визарий, ты должен мне ответить на пару вопросов.

Я сказал, что готов ответить на дюжину, если ему угодно.

- Угодно, - подтвердил Донат. – Кое-кто в этом доме говорит, что ты был рабом и пробовал кнута. Ещё кое-кто говорит, что ты неравнодушен к мальчикам. Что ты на это скажешь?

И он уставился на меня своими холодными глазами. От ответа не увильнуть, но, сдаётся мне, Публий из тех, кто способен услышать. Он не дурак.

- Я скажу, что кое-кто лезет в дела, в которых ничего не смыслит. А о мальчиках скажи моей жене. Она владеет мечом и мастерски стреляет из лука. И кастрирует всякого, кто заподозрит меня в любви к мужчинам.

Донат усмехнулся. Он показался мне довольным. Кажется, ему нравилась спокойная дерзость.

- Хорошо. Теперь о следах на твоей спине. Ты вольноотпущенник?

Ты хочешь правды? Тебе придётся её хорошенько прожевать!

- Я не вольноотпущенник, Донат. Я беглый раб.

Он удивился, но не слишком. Придётся пояснять, иначе подумает бог весть что.

- Я был гладиатором, меня исполосовали кнутом за то, что отказался убить друга. Очень давно.

Он вдруг странно напрягся, я перестал понимать это выражение. Потом Публий удовлетворённо воскликнул:

- Непобедимый Лонга! Так вот почему мне всё казалось знакомым твоё лицо. Я-то думал, что тебя казнили. Ты никогда больше не появлялся на арене.

Если он удивился, то как же удивился я!

- Вот уж не думал, что это лицо возможно узнать.

- Возможно. Я сидел близко к арене. Тот бой многим врезался в память. Подвиг, достойный римлянина!

- А я и был римлянином, Публий. Римлянином, ставшим жертвой преступления и предательства. Потом я сломал свою темницу и перестал им быть. Не думаю, что остались власти, которым можно доложить об этом.

Его усмешка показалась мне дружелюбной:

- Не думаю, что я захочу доложить об этом. Не всякая неволя бывает позорной, - он поднял правую руку. – Ты не обращал внимания? Пальцы-то почти не гнутся. Стрела повредила сухожилие. Пять лет плена в Германии. Здесь немногие поймут, что это значит. Меня ранили, когда свебы напали на Агриппину. Мы вышли из города, чтобы прогнать их в леса. Я упал с коня, а конница отступила. Моя семья уже не числила меня в живых. И завещание Сильвий написал на Проксимо. Я обещал, что буду заботиться о нём, когда уходил на войну. Но не успел застать брата. Успел лишь на похороны. А теперь они презирают меня – я был рабом у варваров!

Это прозвучало горько.

- Я понимаю, что значит быть рабом у варваров. И знаю, как эти рабы возвращают себе свободу.

- Ты и у них побывал?

- Как гость. Но встречал там пленников. Не все из них стремились вернуться в свой мир.

- Я должен был вернуться. А меня держали за младшего в доме. Они считали, что в свои сорок пять я не способен решать за себя сам. Германцы не налагают на раба оковы, не наказывают его. Они просто не считают его взрослым.

- Что ж, я вижу, ты нашёл способ доказать им, что они ошибаются?

- Свебы много воюют. Однажды дружины не случилось дома, а бродячая ватага совершила набег. Их женщины способны драться, но ведь бывший центурион тоже что-то значит, правда? Мне изувечили правую руку в том бою. А потом вождь сам усыновил меня, это забавный такой обряд. Он ведь почти мой ровесник. Я три дня пил с ними пиво, а на четвёртый сказал, что ухожу. Мне желали счастливой дороги и говорили, что отомстят тем, кто обидит их родича.

Лицо Доната сделалось каким-то другим. Я не уверен в том, что его намерения кристально чисты. Я уверен, что он опасен и очень хитёр. Но он мне нравится. Вечно я выбираю в друзья самых трудных людей.

- Вот потому ты писал для меня то письмо. Я не могу даже ложку держать этой рукой. Приск ведёт все записи, но у него опять боли в суставах. Ты поможешь мне, Визарий? У тебя хороший почерк.

Он разговаривал со мной, как с другом. Кажется, ему и впрямь нужен тот, кто понимал. Им оказался я. Поэтому я с удовольствием занялся хозяйственными записями, о чём просил Публий. Он диктовал мне, а я писал на папирусных листах. Это был какой-то расчёт, касающийся выработки с рудников. Не думаю, что в этом много смыслю. Но от меня и не требовалось.

Я исписал пять листов, когда в библиотеку заглянул Проксимо. Ожидал ли он, что дядька жарит меня на медленном огне? Во всяком случае, его точёное лицо  выражало изумление, когда он обнаружил наши занятия. Впрочем, он быстро овладел собой и сделал вид, что пришёл за книгой. Величественно проковылял мимо стола, где я прилежно скрипел пером. Он не только меня не удостаивал разговором. Кажется, мне досталась только часть того, что предназначено Публию.

А потом его взгляд упал на исписанные страницы. И в глазах отразилось величайшее изумление. Он несколько мгновений оторопело пялился на меня, пока дядюшка не спросил, в чём он нуждается. Проксимо встряхнулся, как разбуженный и молча устремился прочь. Но на пороге снова глянул на меня, и это был какой-то новый взгляд.

    * * *

Совершенно неожиданно в доме появилась мода на Визария. Начал, разумеется, Публий, но остальные присоединились, и весьма поспешно. Я не мог уследить за сменой их настроений.

Начать с того, что Проксимо заговорил со мной следующим утром. Прежде он молчал с упорством Муция Сцеволы.  Перемену я отметил ещё во время пробежки в лесу. Парень скакал в своей обычной манере, но дышать стал значительно ровнее. Мне подумалось, что тело начинает свыкаться с движением, но причина оказалась не только в этом. В тот день я позволил ему достичь родника, где обычно освежался без него.  И, кажется, это я сам подзабыл, что должен вызывать у него только ненависть. Был так доволен, что произнёс, не подумавши, как всегда делал с другими учениками:

- Молодец, на сегодня хватит.

И прикусил язык. Проксимо вскинул голову, поняв, что я его впервые похвалил. Ну, не брать же слова обратно. Я не успел выдумать ничего такого, чтобы исправить эту ошибку, когда парень набрал воздуху в грудь. Потом выдохнул. Потом всё же произнёс:

- У меня получается то, что ты хочешь, учитель?

Он тоже впервые назвал меня учителем. Разговор, внезапно начавшись, повлёк наши отношения в какую-то совершенно иную сторону.

- Даже больше, чем я рассчитывал. Ты достаточно окреп, и дыхание стало лучше. Ноги держат тебя увереннее даже при быстром движении. Я не ожидал успехов так скоро.

Проксимо сосредоточенно кивнул. Его взгляд был обращён куда-то вглубь себя, словно искал там какие-то ответы. Он даже не заметил, что я не дал ему долго рассиживаться у родника, и мы давно уже идём по дороге, причём довольно быстро.

- Значит, ты считаешь, что у меня получится владеть мечом? – взгляд пристальный, но без враждебности.

На это нужно было отвечать совершенно искренне - всё, что происходило сегодня, могло быть испорчено одним неверным словом.

- Я хочу, чтобы ты понял: тебе никогда не стать таким бойцом, как другие. Для этого нужны две здоровых ноги.

Он напрягся, но я не дал ему вставить слово.

- Однако это не значит, что ты не сможешь биться. Просто придётся стать не таким, как другие. Недостаточную подвижность ног можно компенсировать устойчивостью, силой рук, длиной меча, - я подумал, что ему это нужно знать. – У моего друга подрублено сухожилие на щиколотке, и нет двух пальцев на правой руке. Однако он ещё способен оборонить себя и свой дом.

Вымолвив, я вдруг понял, до какой степени мне не хватает Томбы. И Лугия с Аяной. И вообще, я тоскую по любви и пониманию. Даже по их подковыркам тоскую. Кого они шпыняют, когда я здесь? Им меня тоже не хватает?

Что из этого уловил настороженный взгляд Проксимо?

- Это ты учил его?

Нет, всю правду я пока не могу сказать!

- Он учил меня.

Мы снова замолчали, но я сознательно всё прибавлял шаг. Проксимо приходилось почти бежать, однако он не замечал этого. Через какое-то время он сказал то, что можно было счесть извинением:

- Валерий не прав, говоря, что ты любишь мальчиков. Я думал над этим и понял… ты сдержан со мной, но твои руки ласковы… это не потому, что я тебя возбуждаю. В банях этого не скроешь. Не потому. А почему, Визарий?

Его вопрос и этот взгляд застали меня врасплох. Ну, как на это ответишь? В тот год, когда Руфин продал меня в рабство, на свет появился Проксимо. Мне тогда было двадцать. Я мог быть женат, но не случилось. Всё казалось, что времени хватит. Потом его могло не оказаться вовсе. А теперь я свободен и женат. И Аяна обещает мне сына. Но я буду стариком, когда Гаю Визарию стукнет двадцать. Я уже не смогу бежать по лесной дороге, наставляя моего мальчика. Мечта о несбыточном? Я не видел в Проксимо сына, дело не в этом. Сложно объяснять, да и надо ли?

Вместо ответа я просто улыбнулся. Не знаю, какая уж вышла улыбка, но он неожиданно улыбнулся в ответ.

Всё у него в тот день получалось: растяжки, отжимания, удержание равновесия. Нет, я не очень хороший учитель, раз понадеялся, что ненависть будет лучшим стимулом, чем доверие. Он не улыбнулся, но словно свет озарил всё вокруг, когда я дал ему учебный меч. Он ещё не вполне готов, но это должно было случиться сегодня.

Следующим шаг навстречу мне сделал Валерий. Причём извинялся он в своей обычной манере – «скорее язык откушу». Появился на выгоне под конец одного из занятий, долго смотрел, как Проксимо отрабатывает рубящий удар. А потом обратился ко мне:

- Визарий, говорят, что тебе нет равных на мечах. Я хочу проверить, так ли это.

Мой ученик тут же оживился, я вдруг подумал, что он никогда не видел настоящий поединок. Показать ему?

Цинна правой рукой потянул из ножен спату. Я покачал головой:

- Только на деревянных.

Взгляд светлых глаз стал дерзким:

- Боишься?

Я кивнул:

- Боюсь.

Он пожал плечами, но отложил боевое оружие и взял учебное. Пару раз взмахнул, проверяя баланс, и остался доволен. Ещё бы, я сам изготовил эту пару мечей. Они были во всём подобны моему мечу - тому, что верно служил мне пятнадцать лет. Только ими было труднее убить.

Мы долго кружились в центре площадки, потом Цинна нанёс молниеносный рубящий удар. По его мысли этот удар должен был развалить мне плечо. Он бил как привык, как бьёт кавалерист, рубя пехотинца. Я знал десяток способов отразить  такой удар. Начать с того, что у меня гораздо более длинные руки. Да и весь я длиннее. Но для Проксимо выбрал самый зрелищный способ: припал на одно колено, перехватил меч и увёл его в правую нижнюю четверть. И Валерий чуть не ткнулся носом в песок. А я уже нависал над ним с мечом.

Надо отдать ему должное, он отреагировал быстро. Правда, если бы я захотел, то мог развалить его промеж ягодиц во время этого прыжка. Но мой ученик должен был увидеть и такой приём. Да и не стоило унижать его родственника этим ударом.

Валерий упорно предпочитал рубить, а не колоть. Я парировал самыми разнообразными способами, а потом одним ударом с подвывертом обезоружил его.  Цинна не мог знать этот приём, кавалеристская спата для него не предназначена. Но оба деревянных меча имели рогатую крестовину, я оценил её за годы судных боёв и весьма успешно использовал. Обычный боец не может удержать оружие, когда его выворачивают против движения кисти, зажав, словно в тиски, между лезвием и перекрестьем. Это я ещё должен буду объяснить Проксимо.

- Что ж, было недурно! – произнёс Валерий, подбирая меч, и протягивая мне правую руку. Я пожал её.

С тех пор он стал часто посещать наши занятия, я не гонял его. На свой солдатский лад он был даже искусен, просто никогда не подходил ближе четвертого ряда к местам, где ковалось моё мастерство. Иногда он давал Проксимо советы. Если эти советы не годились для моего ученика, я улучал минутку, когда Валерия не было с нами, и позволял парню проверить приём на практике. Мне ни разу не пришлось уронить авторитет Цинны нелестными словами: Проксимо сам мгновенно понимал, где крылась ошибка.

Мы по-прежнему говорили очень мало, но между нами установилась мыслительная связь, делающая возможным понимание без слов. От этого учёба шла ещё успешнее.

Совершенно неожиданно нас стала посещать и красавица Сильвия Цинна. Чаще она являлась с мужем, иногда приходила одна. Наблюдала за тренировками брата всё с той же прохладной доброжелательной улыбкой. Иногда мне казалось, что Боги по ошибке заполнили вены Сильвии флегмой. Она была спокойна, приветлива, но абсолютно далека от всех и всего.

Как ни странно, её интересовали не только приёмы боя и поединки. Ей нравилось смотреть, как мы разминались, пыхтя и потея. Днями становилось всё жарче. Я испытывал смущение, когда зной вынуждал меня снять рубашку. Особенно после того, как Проксимо однажды сообщил в бане, иронически созерцая рубцы на моей груди:

- Сильвия находит тебя красивым.

Только этого ещё не хватало!

Старый Приск сделался даже подобострастен. Теперь он бесконечно именовал меня «благородным Визарием», не сказать, чтобы мне это не нравилось. И лишь с одним обитателем виллы мои отношения никак не изменились к лучшему. К сожалению, я очень нуждался в этом человеке. Когда пришла пора изготавливать боевой меч для Проксимо, мы провели целый день в библиотеке. Я детально объяснял конструкции известных мне клинков и перекрестий, форму черена, преимущества различной оплётки и способы баланса. Между делом спросил, кто мог бы выковать хорошее оружие. К моему великому сожалению, умельцем оказался несносный Анус, который испытывал ко мне  необоснованную, но пылкую ненависть. Впрочем, надо отдать ему должное, едва ли был на свете человек, к которому Анус питал иные чувства.

В кузницу мы отправились вместе с Проксимо. В присутствии хозяина раб был сдержаннее, по крайней мере, не бранился вслух. У меня не слишком стыдливые уши, мне и самому случается загнуть. И всё же неприятно, когда кто-то говорит только на бранном наречии.

Анус долго рассматривал эскиз, потом пробурчал что-то неразборчиво. Из всего я уловил лишь, что он сделает «эту глупую хрень», раз нам так хочется. Проксимо ждал этого часа нетерпеливо, как молодожён ждёт брачную ночь.

    * * *

0

4

День, когда был изготовлен меч, стронул с места лавину разнообразных событий, которая едва не погребла нас. А начинался он даже скучно. Ещё ночью северный ветер принёс с собой пронизывающе холодный ливень. Струи воды косо падали с неба, хлеща наотмашь. Тропа раскисла, а мутный поток, бегущий по земле, совершенно скрыл камни и корни, о которые легко было споткнуться не только хромому. Я не стал проводить занятие, и Проксимо, счастливо улыбнувшись, юркнул в таблин к своим любимым книгам. Позднее оказалось, что и мне предстоит провести время в библиотеке. Приска снова мучила подагра, и Донат обратился ко мне с просьбой побыть его секретарём.

С появлением дядюшки Проксимо помрачнел и удалился в свою комнату, унося пару свитков. Но на пороге улыбнулся мне, словно извиняясь. Было в их отношениях что-то такое, чего я старался не касаться – словно грозовая туча, из которой в любое мгновение могла вырваться молния.

Публий тоже сделался угрюмее. Впрочем, это никак не повлияло на его работоспособность. В тот день я перебрал кучу посланий, составил пару списков, ответил на десяток писем, и закончили мы уже затемно. День был ненастный, смерклось рано, но я даже устал с непривычки.

Убирая бумаги, Публий бросил мне:

- Я давно заметил, каким голодным взглядом ты смотришь на книги. Тебя соблазняет чтение?

Я вынужден был согласиться. Он уже столько знал о моём прошлом, известие о том, что я был учеником библиотекаря, ничего не меняло в наших отношениях.

- Так бери и читай то, что хочешь. Это тебе сверх оплаты, за особые успехи, - он усмехнулся, но усмешка вышла не очень весёлой. – Думаю, Проксимо не будет против.

Я выбрал Метродора, «Историю Понтийской войны». Помню, Филипп называл Метродора невероятным обманщиком, но подробности выветрились со временем. Теперь я мог сам осмыслить его выводы. Мне предстоял приятный вечер.

Кажется, чуть ли не все в доме задались целью сделать его ещё более приятным. Под конец я озверел от такого внимания. Вначале смазливенькая служанка принесла мне ужин. Эта девушка имела привычку невпопад хихикать, заметив мой взгляд, поэтому я старался поменьше поднимать на неё глаза, чтобы не раздавать ненужные обещания. Салат, сардины и яйца меня быстро насытили, я вернулся к долгожданной книге, но девица явилась снова.

- Госпожа приказала принести тебе горячего вина с мёдом, - девушка почти задохнулась от смеха.

Не вижу смешного в том, что ем и пью, как обычный человек. Я посмотрел на служанку строго, и она юркнула за дверь. Вино было самым лучшим, из Кампании. Но моя книга была лучше вина. Я отставил кубок, и больше о нём не вспоминал. Кстати, кубок был серебряный. Он завёлся у меня сегодня милостью Валерия Цинны. Таким способом он пытался загладить неровности в наших отношениях недавних времён.

Потом явился старый Приск и стал занимать меня разговорами. За вежливой беседой о моём самочувствии и дальнейших планах крылась самая нешуточная тревога. Бедняга заподозрил, что Публий Донат пожелает нанять меня вместо него. Я заверил Приска в том, что мне вполне хватает своих обязанностей, а моя семья будет не в восторге, если я задержусь здесь дольше необходимого. И только после этого мне удалось выставить его за дверь.

Последним в тот день явился Анус, и я готов был согласиться, что он настоящая задница! К счастью, он не затянул свой визит. Буркнул, что принёс меч хозяина, и мне надо его осмотреть. Я сказал, что сделаю это позже, и снова уткнулся в книгу. По дороге к двери Анус что-то своротил, загремела по полу посуда. Кузнец, бранясь под нос, принялся её собирать. Я велел ему убираться вон и закрыть дверь поплотнее. Дождь за окном больше не шумел, но зверски сквозило.

Я понял, что меня оставили наедине с моей книгой, когда была глубокая ночь. Двор затих, можно было не опасаться, что кто-то ворвётся, снова отрывая меня от Метродора. Я блаженно вздохнул и решил, что пару часов могу посвятить чтению в ущерб сну.

«На холме Отрий, что во Фригии, повстречались легионы Лукулла и разношёрстная армия Митридата Евпатора, которую Марк Магий, посланный к царю Квинтом Серторием, обучил по римскому образцу.  Серторий в Испании в то же время создавал из иберов войско в поддержку народной партии…»

Если Метродор и был обманщиком, мне нравилось, как он излагал. Во всех иных анналах Магия и Сертория именовали не иначе, как «подлыми изменниками», забывая о том, что их союз с Понтийским царём, разгромившим Лукулла в битве у холма Отрий, позволил популярам одолеть сулланцев. Когда бы не этот сговор, Корнелий Цинна не смог бы очистить Рим от сторонников Суллы и приблизить к власти Цезаря. Впрочем, об этих подробностях римлянам было бы неприлично упоминать. Как и о том, почему Митридата в итоге оставили в покое, позволив ему укрепиться в Боспоре Киммерийском. Магия с Серторием просто принесли в жертву приличиям, объявив изменниками Рима. Метродор этого не говорил. Он пересказывал обстоятельства, впрочем, не бесспорные.

Старый Филипп был закоренелым безбожником, и воспитал меня так же. Знал бы он, что я заделаюсь едва ли не жрецом! Над этим местом из Метродора он всегда особенно издевался:

«В тот миг, когда два войска готовы были двинуться друг на друга, небо разверзлось, и большое огненное тело пронеслось над полем, обрушившись в ряды римлян. Такова была месть Аполлона за разорённое Суллой святилище Дельф. И это было не единственное наказание: Сулла скончал свои дни, страдая от мучительно зудящих язв, а в битве у холма Отрий поплатился его квестор. Ряды римлян смешались, в рядах же варваров падение камня с небес было встречено ликованием. Митридат, при чьём рождении на небе была видна комета, счёл это знамением судьбы. Он двинул своё войско и наголову разбил Лукулла.

Так изменились судьбы Азии и Рима, свернув с предначертанного пути. Война Аполлона с Квирином Марсом расколола и стан бессмертных, и в мир ворвалась божественная сила…»

Мой учитель обзывал Метродора оракулом: «Никому не известен предначертанный Риму путь! И только эта пифия его знает!» Когда же я робко вопрошал, почему учитель именует труд почтенного историка обманом, Филипп напоминал мне, что Метродор был распят в Тигранокерте за попытку склонить армянского царя к измене Митридату Евпатору. «И каким же образом этот покойник мог написать о казни Сертория, которая последовала четыре года спустя? А потом описать убийство Корнелия Цинны, словно сам был там. Нет, Марк, «История» Метродора – невероятный трюк, и одним богам известно, кто его изобразил. Не вижу причин доверять этому сочинению!»

Только в далёкой юности мне случалось заснуть над книгой, и старый Филипп будил меня щелчком указки по затылку. На этот раз меня разбудил Метродор, соскользнувший с колен. Я уснул сидя в самой неудобной позе, должно быть от этого у меня разболелась голова. Потянулся за книгой и решил, что пора уже лечь, когда внезапный спазм скрутил желудок. Я рухнул  коленями на жесткий пол. Приступ тошноты и головокружение – обычно я чувствую себя иначе. Что это? Отравление? Во рту стоял сладковатый привкус, а язык так распух, что стал мешать.

Попытался подняться на ноги – не удалось. Так, что было отравлено? Вино? Сардины? Не сомневался я только в яйцах, поскольку очистил их сам. Перед глазами клубился тошнотворный туман. Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы подавить тошноту, но стало только хуже. Рвота принесла краткое облегчение, и я вдруг понял, что клубящаяся пелена, застилающая комнату – это чад, поднимающийся с моей жаровни. Ночь была ледяная, я закупорил комнату почти наглухо. А поверх рдеющих углей разливалась какая-то серебристая масса, источая удушливый дым.

Я плечом распахнул дверь и вывалился в промозглую темноту. Плохо помню, что делал дальше. В себя я пришёл на рассвете, лёжа ничком у родника. Уверенность в том, что меня пытались убить, заставила почти без сознания проделать в темноте путь в две мили. Чистый воздух спас меня, но было по-прежнему очень плохо. И ожидать помощи от кого-либо из домашних я не мог – подкинуть яд на жаровню имел возможность любой из слуг, являвшихся вчера ко мне. И по чьему приказанию он это сделал?

Я попытался подняться на ноги. Получилось. Неоднократная рвота очистила желудок, но боли в животе не прекращались. Я побрёл домой, попутно размышляя: что могло значить это покушение? Не хотелось, чтобы Лугию пришлось здесь расследовать уже мою смерть.

Прежде всего, что за яд оказался на жаровне? Когда мне было лет пятнадцать, Филипп заставил меня трижды переписывать какой-то врачебный трактат. Его составитель описывал симптомы болезней, случающихся у рабочих плавилен и рудников. Помню, я ещё брякнул, что в рудниках обычно трудятся рабы, а кого интересует их здоровье? Филипп треснул меня по загривку  и заставил три раза списать одну страницу. Мой учитель временами бывал очень суров. Местами текст впечатался в память намертво: «Самую грозную опасность представляет отравление парами свинца. Оно наступает постепенно, но может причинить даже смерть. Прежде отравленный чувствует сладкий вкус во рту…» - дальше я помнил не отчётливо. Зато я хорошо помнил, что советовал в этом случае почтенный врач: «Спасти отравленного помогает свежее молоко, которое нужно пить в больших количествах. Также могут помочь рубленные заячьи потроха, особенно печень и сердце, которые надо съесть непременно сырыми».

Не знаю, каким металлом отравили меня. Но молоко мне не повредит, я думаю. У меня не было сил приводить себя в порядок, в коровник я ввалился промокший и облепленный грязью. Только закончилась утренняя дойка. Под изумлёнными взглядами рабов я залпом выпил небольшой кувшин молока. Прихватив ещё один, добрёл до своей хижины. Убегая прочь, я оставил дверь распахнутой, и ночной сквозняк должен был вытянуть смертоносные пары. Я содрал с окна шкуру, впуская воздух и свет, и только потом смог упасть на своё ложе. Меня знобило. Был ли озноб следствием простуды – вся моя одежда промокла? Он также мог быть вызван отравлением.

Что означало покушение? Может, меня хотели ограбить? Мутными глазами обшарил комнату. Всё было, кажется, на своих местах. Не доставало только серебряного кубка. Украл ли его убийца, вернувшись, чтобы удостовериться в успехе. Или же?.. Прежде, чем уснуть, я заставил себя подойти к погасшей жаровне и поискать на ней яд, едва не убивший меня. Кубок лежал там, вернее то, что от него осталось. Большая часть его расплавилась, превратившись в неровный слиток, который застыл, когда жар сделался недостаточным. А то, что казалось серебром, продолжало ярко блестеть среди углей, собравшись круглой лужицей. Я мог предполагать, что кубок – подделка. Едва ли Валерий стал бы ублажать меня действительно ценной вещью. А как он попал на жаровню? Было ли это случайностью? В одном я уверен – что не клал его туда сам.

Новый спазм заставил поспешно глотнуть молока, после этого я вернулся к своим рассуждениям. Так. Вечером, пригубив вина, я отставил сосуд в сторонку, чтобы не залить случайно страницы. Потом неуклюжий Анус своротил посуду на пол. Значит, это он поставил кубок в жаровню. Но зачем? Пытался ли он убить меня из собственных побуждений? Или это был чей-то приказ? На ум приходил только старый грек, опасавшийся, что я займу место управляющего. Но Приску не доставало ни смелости, ни знаний. Знаний, которые были у кузнеца. Или… или у любого другого, кто мог прочесть трактат, переписанный моей же рукой.

Я это выясню. Но не сейчас. Сейчас мне слишком худо.

0

5

* * *

Разбудил меня Проксимо. Он стоял над постелью и брезгливо разглядывал беспорядок и следы рвоты на полу.

- В чём дело, Визарий? Ты пропустил занятие, я был вынужден разминаться сам. Дядюшка хорошо напоил тебя вчера?

Потом его взгляд упал на раскрытую книгу, на кувшин с остатками молока, на полурасплавленный кубок. И лицо превратилось в маску.

- Не нужно было втягивать тебя в это дело. Погоди, я сейчас.

Не знаю, сколько он отсутствовал – я провёл это время в забытьи. Когда очнулся снова, Проксимо сидел на моей кровати и запихивал мне в рот какую-то тошнотворную, сочащуюся кровью массу.

- Заячьи потроха - ты должен знать. Ешь!

Распухший язык с трудом двигался во рту, но я пошевелил им, чтобы спросить:

- Откуда ты знаешь… что я знаю?..

Вместо ответа он ткнул ложкой в пачку прошитых старых листов:

- Это ведь ты писал?

Ему не требовалось подтверждение. Кажется, он это знал с того дня, как застал нас с Публием в кабинете.

- Визарий, ты врач?

Мотнуть головой оказалось мучительно противно, снова подкатила тошнота:

- Я был писцом… давно…

Дав противоядие, Проксимо покинул меня, приказав отдыхать. Но сон не шёл, я уже почувствовал себя лучше и продолжил обдумывать происшедшее. На всякий случай я вытащил жаровню наружу и глубоко закопал её содержимое. Кто знает, может, яд продолжает действовать до сих пор?

Итак, скорее всего, кубок кинул в огонь именно Анус. Вероятно, он же изготовил его, раз был уверен, что я отравлюсь. Кубок заказал Валерий? Была ли это его воля? Недоказуемо. Да и зачем?

Так, а Анусу зачем? Понятно, что я вызывал у него антипатию, но не до убийства же. И кого он вообще любил?

Я всё больше упирался в мысль, что надо побеседовать с кузнецом. Пригрозить ему в нынешнем состоянии я вряд ли мог, но может в разговоре мелькнёт что-то ценное? Набравшись смелости, я сполз с кровати и убедился, что движение больше не вызывает приступов рвоты, хотя желудок немилосердно болит. К счастью, идти предстояло недалеко – моя хижина соседствовала с кузней.

На дворе царствовал прогретый полдень, напитанный запахом молодой травы и вчерашнего дождя. Проксимо был прав, досадуя, что мы упустили такой день. И всё же я считал удачей, что остался в живых.

Осторожно переставляя ноги, чтобы не вызвать новый бунт внутренностей, продолжал размышлять. Кому интересно, чтобы я исчез? И кто мог читать трактат в библиотеке? Способ покушения не самый обычный. Но и люди подобрались незаурядные. Публий Донат? Я видел лишь один интерес: не платить мне за работу. Он часто сидит в библиотеке, поэтому мог читать об отравлениях плавильщиков. Но Донат хорошо знал мой почерк, чтобы рисковать, что я приму противоядие, о котором сам же писал. Валерия Цинну я за чтением ни разу не видел. Но кубок был подарен им. А зачем ему убивать меня? Проксимо? Ему я насолил больше всех. Он знал трактат, и сам дал мне лекарство.

На какие-то из этих вопросов Анус определённо знал ответы. Но рассказать ничего не мог. Я нашёл его за кузницей, сидящего на корточках. Лицом он уткнулся прямо в груду шлака. Угол был затенён, поэтому всё стало ясно лишь в тот миг, когда я его коснулся.

Он был мёртв уже давно – одежда промокла от ночного дождя, а тело успело закоченеть. Почему он повернулся спиной? Под правой рукой Ануса в шлаке виднелась неглубокая яма, должно быть, там было что-то закопано. Нагнувшись ближе, я разглядел одинокую монетку. Плата за смерть Визария? Или за что-то ещё?

Итак, раб проверял свой клад или прятал его. Убийца подошёл к нему сзади и одним точным движением слева направо перерезал горло. Удар был нанесён с большой силой, его не остановил даже рабский ошейник, по которому скользнуло лезвие. На нём должна остаться хорошая зазубрина! Нож убийцы не только выпустил кровь, он почти отделил голову от тела.

Я только начал осматривать рану, когда сзади послышались шаги. Не хотелось попасть в ловушку подобно кузнецу, я резко обернулся, едва не сражённый приступом дурноты.

Они явились все четверо, и на четырёх лицах жило самое разнообразное выражение. Публий всматривался в тело, пытаясь что-то о нём понять. Валерий сверлил взглядом меня. Проксимо открыл рот от изумления. Даже Сильвию покинула её обычная благодушная улыбка.

- Визарий, ты здесь? – это Проксимо.

- Ты убил его?! – Валерий, как всегда, подозревает худшее.

- У тебя были причины это сделать? – спросил Донат.

Что характерно, практические выводы сделала одна Сильвия. Она произнесла томным голосом:

- Мне страшно. Его надо связать.

Как же быстро меняется настроение у красавиц! А вчера по её приказу мне прислали горячее вино. Интересно, эта новая мысль самостоятельно зародилась в хорошенькой головке или забрела туда извне? В одном я уверен: женщине не под силу удар, которым Анусу почти сняли голову.

Итак, связать меня. Потом упрятать в какую-нибудь темницу для рабов. А потом, попозже ночью туда войдёт убийца. Во что же такое я впутался, чего сам не понимаю?

Донат повторил угрюмо:

- Даже если это Визарий, у него были причины это сделать.

Он сделал ударение на слове «были». Уверенно так сказал. Уверенность и готовность оправдать убийство - с чего бы это? Супруги Цинна настаивали на моём заключении. Проксимо проявил себя хозяином положения и принял решение сам:

- Визарий проведёт время до завтра в своей комнате. Я стану его охранять.

- А завтра? – спросил Публий.

- А завтра посмотрим, - и это прозвучало угрожающе.

    * * *

Я чувствовал, что Проксимо хочет со мной говорить, но приходилось сдерживаться, пока молодой раб устранял беспорядок и следы рвоты в моём жилище. Парнишка лет семнадцати наскоро протёр пол, собрал посуду и покинул нас с выражением искреннего ужаса на лице.

Проксимо прошёлся по комнате и увидел на столе забытый меч:

- А, Задница всё же сделал его. Хорошо. Он защитит тебя в эту ночь, а завтра пригодится мне.

- Почему ты решил меня запереть?

Он подарил мне продолжительный взгляд, этот взгляд делал его старше положенных двадцати. Потом произнёс, отводя глаза:

- Пусть Публий думает, что я  тебя подозреваю. Это обезопасит тебя хотя бы на время. Пока ты не сможешь защищаться сам.

Время… странная штука. Я заснул сидя, поэтому яду не хватило времени сделать свою работу. Если бы я не очнулся, то Анус, вероятно, жил бы дальше. Я вовремя выскочил за дверь, и убийца понял, что остался живой свидетель покушения.  Несчастный случай превращался в обдуманное убийство. Для исполнения хитроумного плана не достало совсем немногого – времени. Его хватило только на то, чтобы перерезать Анусу горло. А на кого оно работает сейчас?

- Ты считаешь, что за этим стоит Публий Донат?

- Я это просто знаю.

- Объясни.

- Дело не в Анусе, конечно. И даже не в тебе. Дело в рудниках, будь они неладны! – он почти выкрикнул. Никогда не видел моего ученика в такой ярости.

Я покачал головой:

- Не вяжется. Подумай сам, если цель – рудники, и добраться хотят до тебя, то зачем он нанял учителя?

Проксимо горько усмехнулся:

- В этом вся хитрость. Я думал об этом весь день. Нанять мне учителя, чтобы я поверил, что сумею защитить себя. Скажи мне честно, Визарий, я сумел бы устоять против Публия? Против такого бойца, как он? Даже если бы ты успел обучить меня до конца?

Я покачал головой.

- В том-то и дело! Ты не первый, кого он приводил, были другие до тебя. Но ты оказался лучшим. Поэтому он выждал момент, пока я стану уверен в себе, и ускорил события. Дядюшка знает, что я ненавижу его. Что меня нужно только подстегнуть… Что у меня наконец появился друг. И нанёс удар этому другу. Чтобы я бросил ему вызов сейчас, такой, как есть – необученный и сырой, - Проксимо угрюмо стиснул кулаки, на меня он больше не смотрел. – Он просчитался только в одном… и я тоже не должен был втягивать тебя, должен был прогнать ещё вначале, когда понял, что ты хороший человек. Я ведь в любом случае выйду против него и сумею победить. ПОТОМУ ЧТО Я БЕССМЕРТЕН!

- Что?!

Его лицо сморщилось, он буквально упал на низкую скамью.

- Я не знаю, как это вышло, Визарий, но оно, в самом деле, так.

- Расскажи.

Проксимо встал с сидения и напряжённо прошёлся по моей каморке – три шага в одну сторону, три в другую. Он был смущён, боялся, что я не поверю.

- Его не было много лет, и мы ничего не знали о нём. Отец перестал считать Публия наследником и завещал всё мне. Дела шли неплохо. Потом Сильвия сочеталась браком с Валерием. Свадьбу справили во второй половине июня, чтобы Боги защищали их брак. Отец радовался, породнившись с такой фамилией…

Он замолчал, отвернувшись к незанавешенному окну. Фразы давались обычно речистому Проксимо с трудом.

- А дальше?

- Дальше? Что ж, было и дальше? Через неделю после свадьбы мы с отцом поехали на рудник - там, к северу, за лесом. Двухколёсная повозка, раннее утро, и нас только двое. Отец был тучен, а я всего лишь калека… Нас встретили трое, они свалили отца и кололи его мечами… Я на это смотрел, а они стояли ко мне спиной. Я не казался им опасным…

- Потом?

- Потом я выхватил меч у одного из них, не знаю, как мне удалось. Он был близко, я всадил ему лезвие в спину. Кажется, они тоже ударили меня в спину, потому что боль была невыносимая. Я упал и умер… они были в этом уверены. Но потом жизнь вернулась ко мне. Убийц уже не было. Был только труп того, кого я заколол… и мой убитый отец. И я был жив… и цел, и даже крови не было на тунике. Публий появился на следующий день. Я почти уверен, что те трое были солдатами. А кто мог их послать? Только прямой наследник. Которому нужно, чтобы исчезли мы оба.

Он решил, что окончил рассказ. Но для меня всё только начиналось.

Во имя справедливости, ПОЧЕМУ ТЫ ОТМЕТИЛ ЕГО? Разве ты не видел, что парень не может сражаться?! Никогда я не злился на своего Бога так сильно.

Проксимо повернулся ко мне и почти спокойно сказал:

- Теперь ты видишь: он ничего не сможет сделать. Он убьет меня сто раз, но на сто первый я всё же доберусь до его горла!

Всё вроде бы сходилось. Но была одна деталь, которая мешала мне – рана на шее Ануса. Рана слева направо. Я должен прояснить для себя…

- Ты знаешь, кто такой Фотий?

Лицо Проксимо исказила презрительная гримаса:

- Почти никто. Трус и никчёмный бездельник. Дядька хотел, чтобы он учил меня фехтованию. А он даже драться толком не умел. Валерий вызвал его и делал с ним, что хотел. После этого я его прогнал. Кажется, этот прощелыга не отдал дядьке задаток за работу, и теперь Публий его разыскивает.

Вот теперь всё действительно сошлось!

- Проксимо, у Публия не гнутся пальцы правой руки.

Он непонимающе уставился на меня.

- Ануса зарезал правша.

Огромные чёрные глаза наполнились почти детской обидой – я отнимал у него правоту. А ведь мне предстояло обидеть его ещё больше!

- И ты не бессмертен.

Он был сражён моим неверием.

- Это правда! Это случилось со мной!

- Сядь. Я знаю, что случилось с тобой, и гораздо лучше тебя. И ты ничего не выиграешь, если тебя убьёт Публий или кто-либо другой. Бессмертие дано тебе только для одного: поиска виновного в преступлении и его наказания. Так произошло с тобой. Тебя никто не убивал, вернее, тебя убил древний бог, имени которого мне не назвали. Помнишь, у Платона описано в «Критии»: орихалковая стела в Атлантиде, на которой начертаны божественные законы? По этим законам он судил свой народ, и его воля ещё жива в мире. Это бог справедливости, он отнимает жизнь у палача, но возвращает судье, который был прав. Ты стал палачом и судьёй. Ты – Меч Истины.

Нет, он меня не понимал! Боюсь, я сам до сих пор не понял всего.

После долгого молчания он выдавил почти без звука:

- Откуда ты знаешь?

- Я служил этому богу пятнадцать лет.

    * * *

Откровение было слишком сильным, оно добило его совсем. Проксимо спал, свернувшись на моём ложе. Во сне он казался почти ребёнком – странный мальчик с недетским взглядом, калека огромной душевной силы.

Я сидел у стола, время от времени поправлял масляный ночник и не мог коснуться меча. Он был во всём подобен моему… чужой, холодный кусок железа. Его изготовили враждебные руки. Изготовили не для меня. А мне было обещано счастье.

Мой бог избрал негодное оружие. Это я понимал вполне отчётливо. Негодным был Проксимо. Негодным был я сам, скоро год как утративший право и покровительство Бога. Он многое мне прощал. Простит ли  то, что собираюсь сделать завтра?

Эр из Памфилий рассказывал, как души в Гадесе подходят и выбирают себе судьбу. Их никто не неволит. И надо мной нет никого, даже бога. И я снова поднимаю то, что мне почти непосильно, на что я уже не имею права. Последний жребий? Как этот бог обходился с теми, кто преступил его волю? На земле больше нет атлантов, или как их там звали? И даже память растворяется, остаются лишь хрупкие страницы книг. Я не знаю, за что были наказаны древние, жившие с Правдой Меча, –  список Платона, который попался мне в руки, не имел конца…

Всё до смешного просто и противно. Цинна – славный род, но в наше время громкая фамилия совсем ничего не значит, если нет средств. А между тобой и богатством стоят наивный мужчина и мальчик-калека. Единственный прямой наследник – центурион Публий Донат – давно исчез. Он не вернётся. В этом случае, наследницей станет женщина. Сильвия Цинна. Странное, отрешённое создание, очень красивое и очень глупое.

Кто же мог знать, что этот план споткнётся трижды? Вначале о мальчишку, который призовёт в союзники умершего Бога. Потом из плена явится Публий. И Публий наймёт Марка Визария. Была во всём этом такая усмешка богов – если бы Цинна видел её, он сошёл бы с ума от горя.

Валерий вызывал на поединок каждого учителя, которого приводил Публий. Выставлял посмешищем, а Проксимо с готовностью гнал их прочь. Со мной вышло иначе, меня Проксимо признал. И Валерий заторопился. Моя смерть должна была окончательно расчистить ему дорогу. Доведённый до отчаянья Проксимо вызывает Публия и убивает его. И умирает сам. Неужели Цинна знает о проклятии Мечей? Или расчет был на то, что он добьётся наказания победителя судебным путём? Но для этого я должен был умереть.

А что с этим делать теперь? То, что я сделаю, когда настанет утро…

Проксимо спал мало и плохо. Под глазами у него залегли круги, и хромал он больше обычного. По моей просьбе он созвал всех на выгон. И там я по пунктам объяснил Валерию, почему обвиняю его в убийстве Сильвия Доната и раба по кличке Анус. Объяснял подробно. В моей руке был новый меч моего ученика.

Кажется, вначале он испугался. А ведь я ещё далеко не оправился от Анусова зелья, и оправлюсь ли – одни Боги ведают. Ощутимо тошнило, но я знал, что у меня хватит сил его убить. Он тоже так думал.

Это был самый короткий поединок в моей жизни. Он занёс меч, я парировал… и мой клинок полетел нам под ноги, обломившись у рукояти. Смятение на лице Валерия сменилось торжеством, он отступил на шаг и, не спеша, погрузил свой меч мне в живот. Я много раз ощущал боль тех, кого убивал. На этот раз рана досталась мне, и она казалась намного страшнее оттого, что я был побеждён. Мне предстояло умереть, потому что мой Бог так решил…

А Валерий останется жить?

Я сумел дотянуться, всё глубже насаживая себя на меч – и вбил в эту торжествующую ухмылку обломок и острые рога крестовины …

    * * *

Возращение было мучительным и долгим. Я мычал, не в силах уклониться, когда меня пытались перевязать, потом снова тонул в темноте, пытаясь отыскать свет и знакомые лица. Знакомые лица появлялись на мгновение только для того, чтобы причинить мне новую боль. Я не мог ускользнуть от них, от их рук, бередящих рану – и вновь погружался в темноту, где их не было. Иногда среди других лиц мне чудились опалённые отчаяньем глаза Аяны. Ради этих глаз я возвращался снова…

А потом настал день, когда я проснулся и понял, что живу. Солнце ярко светило в большое окно, пробиваясь сквозь молодые листья дубов, пахло дождём и сиренью. Моя жена сидела подле меня на ложе и гладила гребнем волосы. Увидав, что я очнулся, молча улыбнулась и принялась расчёсывать меня. Это было похоже на сон, но боль не возвращалась, и бред покинул меня. За окном пели птицы. Этого не могло быть. И меня не должно было быть.

Я хрипло выдавил главное, что ей непременно надо  знать:

- Бог не простил меня – меч снова сломался.

Только Аяна могла произнести почти нежно такие слова:

- Ты дурень, Визарий, раз веришь в это! Просто этот, как его - Жопа - не закалил меч. Кому бы ни предназначалось это оружие, оно было обречено с самого начала.

Она слишком много знала обо всём. Реальность не желала возвращаться ко мне.

- Где мы?

- Всё там же – на вилле Доната, - в поле зрения появился Проксимо.

- А… откуда она?

Мой ученик улыбнулся:

- Публий сам ездил за ней. Я очень боялся, что он не успеет. Сидел у твоей постели и молил всех богов, каких помню. Но ты выкарабкался –  до сих пор не знаю, как.

- Ещё одно чудо!

Я ни разу не видел Публия улыбающимся так непринуждённо.

- После того как ты ожил на глазах у всех, произошло ещё одно потрясающее явление. Оказалось, что клинок, пройдя твой живот почти насквозь, не задел ничего жизненно важного.

Да, это было чудом. Но мой Бог мог постараться, раз уж он принял такое решение.

- Я не помню, что оживал.

Проксимо, избавившись от тяжких подозрений, стал похож на нормального двадцатилетнего юнца, и на лице его было нормальное выражение восторга:

- Публий сказал, что ты не можешь умереть, потому что ты – Меч Истины. Думаю, ты, в самом деле, не такой, как другие. У меня бы не получилось, ты прав!

Я с трудом повернул голову, чтобы найти глаза Публия:

- Ты знал, кто я такой?

- С самого начал. Авл Требий сказал, что если кто-то  может найти убийцу брата и распутать наши отношения с племянником, то это будет только Визарий. Я поехал заказать письмо и посмотреть на тебя. Требий никогда не ошибается в людях, должен сказать!

Значит, Мейрхион всё же отомстил – остроумно и дерзко, на свой манер. Визарий – Клинок Господа, так он говорил? Поржавевший, зазубренный и жалкий.

- Почему это всегда происходит со мной?

Наверное, я произнёс это вслух, ибо откликнулась моя жена:

- Потому что ты всё берёшь на себя. Но знаешь, Марк, десница твоего Бога всё ещё на тебе!

Да? И должен ли я благодарить его за это?

0


Вы здесь » Перекресток миров » Меч Истины » Часть 09. Неподходящее оружие