У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Меч Истины » Часть 10. Дублёная кожа


Часть 10. Дублёная кожа

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Эта повесть написана в соавторстве с Ракшей

ДУБЛЁНАЯ КОЖА

В серой дымке на берегу

Оплывает свеча костра.

Чью-то тайну здесь берегут

Ветер-брат и Луна-сестра.

Монотонный плеск чёрных волн

Отпевает чью-то беду.

Не встревожит берега чёлн.

Паруса стороной пройдут.

Там в распадке меж бурых скал

Мёртвый витязь лежит в траве.

Если кто-то его искал -

Не нашёл в ночной синеве.

И в порыве, оледенев,

Пальцы сжали черен меча.

Лишь луна глядит, онемев,

Изливая наземь печаль.

День назад в последнем строю

Ты остался один за всех

И подлец-командир твою

Жизнь пожертвовал за успех.

За богатства чужой страны,

Где земля — молоко и мёд,

Где невольниц руки нежны

И послушен кроткий народ.

Только не было страха в тех,

Кто засадой встретил отряд.

Полководец решил за всех

И велел повернуть назад.

Ну, а ты, вылезая из жил,

Всё надеялся: помощь придёт...

И в броске тебя уложил

Меткий лучник, стреляя влёт.

Бог устало махнёт рукой,

Разбирая твои грехи.

Мир не рухнул вместе с тобой

И аминь! Но шаги легки

Той, что стала уже одна,

Но не знает ещё о том.

И окутала тишина

Сад, где вы бродили вдвоём.

Может, будет ещё любить

И родит не твоих детей.

Минет срок — станет слёзы лить

Над могилою — не твоей.

И другой свой меч обнажит

В жаркой битве, где смерть легка.

Спину друга не заслонит,

Щит вздымая, твоя рука.

А предатель, топя в вине

Совесть едкую, будет жить

И мечтать о спокойном сне...

Он легенду велит сложить,

Мол, прославил себя герой,

Повергая врагов во прах!..

И тоскливо: «Какой ценой?» -

Бог вздохнёт в своих небесах.
Язычник

0

2

Жданка

Ведро било по колену. Я отдыхала каждые десять шагов. Останавливалась, тяжело дыша, как старуха, переводила дыхание. Хорошо, сейчас все другим заняты – не до меня. Ни бабы не задирают, ни девки не смеются – сидят по углам, как мыши, да с опаской на мужиков поглядывают. Одно дело, жить и слушать, как за брагой вояки планы набега обсуждают, и совсем другое – когда неразбериха да путаница сплошная вокруг, и кипят мужики, всерьёз собираясь соседей резать. Сплетничают и то с оглядкой – лишнего бы не сболтнуть, чтоб от мужа не влетело. Меня только всё это не касается. Мне страшнее уже не будет.

Поставила у порога ведро, распрямилась, уперев обе руки в поясницу, огляделась. Детям всё нипочём! Сколь бы серьёзны ни были взрослые, что бы ни случилось, в ребятишках царила весна. Они, как воробьята стайками сновали меж домов, очень деловые и очень шумные. Дети пока не придают значения, кто вождь, кто простой селянин. Это всё только в игре. Даже моё золото с ними носится. Этой весной я махнула рукой на непоседу и пустила её к остальным. Взрослые бы долго сидели и разбирали, кто она – то ли раба, то ли нет. А детям всё едино! Я долго могла на них смотреть. Мне не дали.

- Эй ты… - молодуха остановилась, не подходя ко мне близко. Я потупила взгляд.

- У меня ребёнок плачет.

- Покорми, - я устала и не хотела никуда идти.

- Он грудь не берёт, криком кричит… красный уже весь. Он со вчера…

Я резко вскинула голову и взглянула прямо на неё. Она замолкла на полуслове, отвела взгляд и тихонько завыла на одной ноте. Девка явно не выспалась и много плакала. Да и ребёнок, который кричит всю ночь и полдня – дело серьёзное.

- Пошли, - я уставилась в землю перед собой, чтобы больше не пугать её взглядом.

Глуздырь уже не кричал, а хрипло постанывал. Развернув его, я сразу всё поняла – животик вздулся, под ладошкой чувствовалось, как там бурлит всё.

- Рассказывай, когда заболел.

Молодуха всхлипнула, утирая лицо рукавом, покосилась на дверь – не зашёл бы кто. Девочка была помладше меня лет на пять. Испуганная очень, видать поперёк мужнина слова за мной побежала.

- Вчера вечером, как спать легли, он хныкать начал. Я уж его и качала, и песни пела – в клети, чтоб мужа не будить. И титьку совала – чмокнет и ещё сильнее орёт. Только к утру угомонила. Как проснулся, поел – опять орать начал. Сил моих нет! Сделай что-нибудь!

Я поводила ладонью по животу, прислушиваясь. Для хозяйки, наверное, всё выглядело страшновато: немощная ведьма склонилась над колыбелькой, водит по дитю когтистой лапкой и бормочет чего-то на непонятном, ведьмином языке. Но она держалась, не отбирала дитя, не отвлекала. Я заговорила маленькую хворь, а заодно велела малышу спать – очень уж много сил крик отбирает. Как малыш засопел, я выпрямилась и глянула ей прямо в глаза.

- Пока сама кормишь – не пей простокваши, и не будет больше этой хвори. Если опять зайдётся, попои водичкой тёплой с уточки. У мамки бы спросила.

- Нету… - в огромных глазах плещутся слёзы.

Я вздыхаю. Вот оно, военное время – горы добычи, гордые мужчины. А девчонке не у кого совета спросить.

- Если не поможет – меня зови.

И на что они мне все сдались?! Ведь никто они мне. А не могу я мимо пройти…

…И сказал Лучику грозный Прове-Перун: «Обретёшь ты суженную, да только прежде тридевять земель пройдёшь, тридесять жизней спасёшь, Правду верша, трижды три раза меч твой в сече затупится! Да Лихо-Кривду, что по земле гуляет, победишь! В помощники тебе дам пса – спутника верного. Но прежде сослужи мне, Лучик, службу. Нужен мне меч волшебный, который только Кий-кузнец выковать может. Приведёшь кузнеца, а я пока вызнаю, где твоя милая».

Поклонился Лучик Прове-Перуну, собрал котомку в дорогу и пошёл искать Кия-кузнеца.

Приходит в кузницу, а там огонь не горит, меха не вздымаются, а на крыльце жена кузнеца сидит и плачет. Поклонился ей Лучик: «Здравствуй, матушка. Почему ты плачешь?»

Отвечает ему жена кузнеца: «Беда приключилась, добрый молодец! Злые Змиевы слуги мужа моего в полон увели. Налетела орда – видимо-невидимо! В одиночку-то его не одолеешь, а как навалились всей кучей, так и уволокли они Кия связанным…» И ещё пуще заплакала кузнецова жена. Успокоил её Лучик: «Не кручинься, матушка, вызволю я твоего мужа!» Спросил Лучик дорогу, да и пошел к вражьему становищу. Три дня и три ночи шёл добрый молодец, а как пришел,- глянул –  обомлел. Стоит на холмах сила великая. Тьма шатров, да костров от восхода до заката раскинулась. Стоит посреди шатров идол Змиев, да неподалёку Кий-кузнец связанный.

Загрустил Лучик, закручинился – не одолеть такую силу одному воину. Сел на пенёк, думу думает. Тут подходит к нему верный Перунов пёс, да и молвит человеческим голосом: «Не силой, а хитростью кузнеца выручать надо». Задумался Лучик над словами вещего пса. Три дня и три ночи думал, на четвёртый придумал. Пошёл на болото, собрал тины клок, волосы золотые тиной прикрыл, ивовой корой подвязал. Рубаху в болоте вымочил, чтоб ил да водоросли налипли,  сброшенной змеиной кожей подпоясался. Страшный стал – не узнать!

Сел верхом на вещего пса, во вражье становище поехал. Всполошились там, пускать его не хотят. Спрыгнул Лучик с пёсьей спины, завращал глазами, заскрежетал зубами, затопал ногами, да как закричит:

- Я Змиев сын! Как вы, гады ползучие, меня не пущаете? Мечи на Змиеву кровь точите, луки тянете!

Испугались тамошние, Змиева сына к жрецам свели. Сел Лучик на подушки под идолом и командует:

- Мяса мне самого вкусного, браги самой крепкой, да девок самых красивых!

Бегают вражичи, Змиева сына ублажают, а он всё сидит – позёвывает.

- Что ж это, - говорит. – У вас только девки, да старухи. Неужто в племени воев нет, не с кем мне силой помериться?

Выходят к нему воины – один другого могутнее.

- Пущай, - говорит Лучик. – Сначала меж собой переведаются, а я погляжу.

Устроили потешный бой. А Лучик всё головой качает: как так, мол, в войске моего отца да нету богатырей! Как же вы тогда воюете, Змиеву славу блюдёте?

Обиделся вождь, велел Кия-кузнеца привести.

- Вот, Змиев сын, смотри, кого мои воины в полон взяли!

Посмотрел Лучик на Кия да как закричит:

- Почему отцу моему не сказали? Сами, значит, кузнеца раздобыли – для себя. Ох, скажу отцу – не сдобровать вам! Змеи коней закусают, гады в жилища наползут – наплачетесь тогда!

Испугались волхвы, стали вождя уговаривать Змею весточку подать. Тут Лучик и говорит:

- Давайте я сам его к отцу сведу, расскажу, как вы кузнеца в плен для Змея взяли, да сразу мне отдали, чтобы он без промедления к нему попал.

Обрадовались волхвы, закивали: умно Змиев сын говорит. Только как Кия вести, если его и вчетвером не удержишь?

Опять Лучик схитрил, взялся кузнеца заморачивать: перед глазами змеиной кожей машет, под ноги плюёт, в уши дует. Раз дунет, а другой шепнёт кузнецу, что его Прове-Перун на выручку послал. Понял Кий-кузнец, прикинулся замороченным – стоит, не шелохнётся. Развязал его Лучик, верёвку на шею накинул, повёл перед волхвами. Так и увёл из вражьего стана.

Отошли подальше. Лучик в чистой реченьке умылся, снял с себя тину, отстирал рубаху, рассказал Кию, что надобно грозному богу меч волшебный выковать. Покачал головой Кий-кузнец:

- Рад бы помочь тебе, добрый молодец! Да только не из чего мне волшебный меч ковать. Горку, где жила рудная имеется, зло неведомое захватило. Силу набрало,  никого к руде – крови земной – не допускает. А что за зло, про то я не ведаю.

Спросил Лучик дорогу к заповедной горе, поклонился кузнецу, да и пошёл руду искать. Долго ли шёл, коротко ли – набрёл на пепелище. Была деревня – не стало. Только старики на пепелище сидят и плачут. Спрашивает их Лучик, что тут случилось, какая напасть?

Отвечают Лучику старики:

- Живёт у горы идолище поганое, молятся ему дикие люди, а оно их злу да кривде учит: как убивать, грабить, да в полон брать. Что с них взять – люди дикие, своему идолищу требы кладут.

Спросил Лучик стариков, как до горы добраться, да и пошёл. Чем ближе к горе подходил, тем больше лесов горелых, зверей побитых, знаков страшных. Подошёл Лучик к горе. У горы люди дикие живут, в горе идолище сидит и страшным голосом кричит, какие требы ему надобны. Много силы у идолища поганого, ничего не слышат люди, кроме его голоса.

Задумался Лучик, сел на пенёк. Тут Перунов пёс молвит человеческим голосом:

- Лучик, эти люди дикие никого, кроме идолища поганого не слышали, ничего, кроме скверны, не делали. Победи ты идолище, покажи людям, как по правде жить!

- Как же мне его победить? – спрашивает Лучик.

- Расскажи им о добре, да так, чтобы они идолища больше не слышали.

Подумал Лучик, достал из котомки гусельки и заиграл, к диким людям пошёл – петь им песни о правде и добре.

Испугалось идолище поганое, закричало. Кричит идолище о поле ратном – поёт Лучик, как хлебное поле под солнцем волнами ходит.

Кричит идолище о жатве кровавой – поёт Лучик, как золотой хлеб люди жнут.

Кричит идолище о скарбе награбленном – поёт Лучик, как избу новую уряжают.

Кричит идолище о пленницах новых – поёт Лучик, как невесты красивы.

Кричит идолище о мечах острых – поёт Лучик, как дети к отцу бегут.

Весь день и всю ночь пел Лучик, отдыха не знал. Отворачивались от страшной пещеры дикие люди, поворачивались к Лучику. К утру совсем затихло идолище. Подняли люди на Лучика глаза, умыли лица слезами, попросили прощения. Рассказал им Лучик правду о богах, о мире – стыдно стало людям. Вытащили они идолище из пещеры, подожгли огнём очищающим, да и спустили его с горы. Устроили пир, отпустили пленников.

Рассказал Лучик людям, что нужна ему руда – кровь земная. Тут выходит из горы девица: платье зелёное так по траве и стелется, глаза, что камень – серые, взгляд твёрдый, а волосы рыжие-рыжие. Говорит девица Лучику:

- Я Горяница, этой горы хозяйка. Спасибо тебе, добрый молодец! Вот тебе то, что просил, да передай Кию-кузнецу от железной горки привет!

Поклонился Лучик Горянице, взял руду, да и пошёл обратно. Помог он Кию выковать волшебный меч: мехи качал, воду носил, молотом бил. Отдал ему Кий-кузнец добрый меч, велел кланяться Перуну.

Посмотрел Лучик на меч. Жалко ему стало меч отдавать. Он за ним далёко ходил, грязью мазался, песни пел – идолище одолел, Змиеву орду перехитрил. Вздохнул Лучик, да и понёс меч хозяину. Грозному богу такое оружие нужнее!

Обрадовался Перун, взял добрый меч – заструилась по мечу молния, окаймляя железо золотой полосой. Взмахнул мечом грозный бог – и протянул его Лучику:

- Возьми. Ты за него кривду и зло попирал – тебе им и владеть.

Поклонился Лучик Перуну, принял меч из божьих рук, да про милую свою спрашивает. Отвечает ему грозный бог:

- Много где я был, много чего видал. Не видал только милой твоей. Иди к брату моему – Хорсу-солнышку. Он каждый день землю обходит, всё видит, всё знает. У него спроси про милую…

Макошь ткёт полотно белой скатертью. Полотно стелется лунной дороженькой. Конь ступает по лунной дороженьке, несёт Лучика к милой-суженой. Слово Жданкино крепко будь: пряжу кручу, дорогу совью – как нитка к веретену, так и ты к дому моему!..

0

3

Визарий

Лето, наконец, одолело робость, и травы наливались сладким соком, нежась в долгожданном тепле. Степь затопили маки, в их красном колыхании забывалась обыденность. Тянуло опрокинуться затылком в траву и погрузиться бесконечное небо, обнимавшее со всех сторон. Даже там, где по правую руку от нас лениво дышал Понт, казалось, продолжается небо. От красок можно было сойти с ума: лошади по колено тонули в зелёно-красном, а всадники в синем. Горизонт - только граница красного и голубого. Лошадь рысила ровно, тянуло уснуть, убаюкаться безмятежностью.

Я всегда был горожанином до мозга костей. Даже годы скитаний не вытравили это во мне. Вечно погружённый в людские заботы, окружаемый делами рук людских, я знать не знал, что можно вот так захлебнуться простором. Лугий и Аяна другие, как все дети природы они расцветают по весне. Тем забавнее мой восторг на фоне мрачного настроения моих спутников. Причём, надо отдать им должное, правы, как раз они. Мне же казалось, что каждый шаг мохнатой сарматской лошадки ведёт меня прямиком в легенду.

А всему виной рассказ того странного малого, которому Лугий не поверил.

Всё началось в таверне, куда галл затащил меня пропустить по стаканчику. Хозяин завёз лучшего фалернского вина, чем не повод устроить попойку? Напиваться я не собирался – не настолько оправился после ранения, но возвращение к жизни стоило отпраздновать. Щедрость семейства Донатов давала такую возможность. Публий обеспечил моё семейство на год вперёд. Когда я попробовал возражать, бывший центурион ответил коротко:

- Ты сохранил нам с Проксимо больше, чем жизнь!

Пришлось согласиться, поскольку это была правда. И сам я приобрёл больше, чем кучу денег – два хороших друга стоят дороже. А на вилле Доната отныне у меня было именно столько. Да и на Мейрхиона я больше не сердился, надо бы к нему сходить. За эти месяцы у него должно было прибавиться книг. А может, и сам что-то новое написал?

Словом, я пребывал в самом радужном расположении духа. А если прибавить, что мой Бог меня простил и принял, мне не доставало совсем немного, чтобы стать самым счастливым человеком на свете.

- Жить хорошо, и жизнь хороша? – произнёс надо мной приятный низкий голос.

Подвыпившему вообще двигаться лень, да и причины особой не вижу. К тому же, как было сказано, беды я не ждал, напротив, очень всех любил. Краем глаза уловил силуэт над собой и жестом пригласил разделить мою радость. Лугия сманила какая-то красотка, вино ещё оставалось. А человек хотел познакомиться. Почему бы и нет?

Он сел напротив, и я широко раскрыл оба глаза. Он был выше меня! А я к этому не привык. К тому же  образчик мужской красоты в понимании какого-нибудь Поликлета : могучие покатые плечи, бугрящиеся мускулами руки с почти изящными запястьями, узкие бёдра, длинные ноги. Все мышцы проступают рельефно, как у греческой статуи. Русоволосый, бородатый и одет варваром – в короткую меховую безрукавку и кожаные штаны, но говорит на койне . Я всегда рад попрактиковаться в греческом:

- Поэтично.

- Разве я похож на поэта? Это мой дружок любил говорить. Он всякие красивые выражения собирает со всего света.

Нет, на поэта он не похож. Но у него удивительно располагающие глаза: серо-зелёные, симпатичного лукавого разреза. Физиономия могла бы казаться простоватой, но эти глаза выдают незаурядного человека. Полные губы складывались в забавную ухмылку, она мне тоже понравилась. Немного встречал людей, способных спокойно подшучивать над собой. А этот был именно из таких.

- Мир нынче решил побыть в гармонии, чтобы Меч Истины мог пропустить стаканчик?

Я только кивнул. Он кивнул мне в ответ. Мы соприкоснулись кубками и одновременно пригубили. Это получилось удивительно согласно, мой собеседник рассмеялся.

- Пусть гармония в мире подержится ещё чуток! Радуйся, Визарий! Ведь тебя зовут Визарий?

Я согласился с тем, что меня зовут Визарий, и с тем, что миру не мешает побыть в состоянии покоя, пока я отдыхаю.

- Радуйся! Кстати, как тебя зовут?

Он завёл свои насмешливые глаза к потолку, словно там искал ответ:

- Ну-у, Эриком зови. Последние лет сорок все так именуют.

Какой изящный эвфемизм! На вид ему не больше сорока, я выгляжу старше. Для германца он удивительно тонко говорит.

- А чем ты занимаешься, Эрик? Последние сорок лет?

- Тем же, чем и всегда – спасаю мир. А разве не похоже?

Я рассмеялся и сказал, что ему видней. Мы снова чокнулись. Пить с ним было легко и приятно. Неудивительно, что Лугий взревновал. Мой друг где-то потерял свою девицу и решил вернуться ко мне. А подле меня обнаружился спаситель мира. А этого галл терпеть не может.

- Так ты геро-ой?

- Ага, - сказал Эрик и прикрыл рот рукой, пряча отрыжку.

Он напоминал сытого медведя, наевшегося малины – такая же удовлетворённая хитроватая физиономия. А галл стал похож на бойцового петуха, встопорщившего перья, сейчас взлетит!

- Ну и? Легко это – быть героем?

Эрик согласился, что ничего сложного, муторно только иногда.

- Не поделишься секретом?

- Поделюсь, записывай.

- Пусть Визарий пишет, я так запомню.

- Не, - сказал странный варвар. – Визарию ни к чему, он знает.

- А я, стало быть, нет?

- Ты тоже знаешь. Если ты тот настырный галл, которого называют Лугием.

- Я тот настырный галл. А секрет?

- Выпей, галл! Секрет простой: жить по совести, умирать за справедливость. Радуйся, Лугий!

Слова великана прозвучали слишком серьёзно. Он хмыкнул, поднимая кубок:

- Не, вы извините, мужики, это я так! Сидят в таверне два стоящих парня – как не познакомиться? Неуклюже получилось, правда. Не сердитесь! Галл, за тебя!

Лугий выпил, хотя в него, похоже, не лезло. Эрик шутил, словно стремился загладить возникшую неловкость:

- Парни, вы смотрите! Вот пьёте тут сейчас, а лет через сто внучок нынешнего хозяина начнёт торговать этой щербатой плошкой, потому как из неё пил сам великий Лугий. Не веришь? Чтоб я сдох, так и будет!

Великий Лугий неохотно отвечает:

- Да почём тебе знать?

- Э, брат, я такого уже навидался! Вот положим, в наших краях гулял  тысячу лет назад один герой, Гераклом звали. Мужик знать не знал, какая заваруха из-за его прогулки нынче начинается на северном берегу Понта в устье Борисфена .

- И какая начинается заваруха? – спрашивает Лугий. Мог бы не спрашивать – по лукавым глазам Эрика видно, что всё расскажет сам.

- В тех краях кочевали вольные скифы. А Геракл как раз скотину гнал. И какая-то ушлая девица у него стадо увела. Геракл – он кто? Правильно, герой! А скифы все до единого - пастухи. И девки у них, как огонь. В общем, погнался Геракл за коровами, а догнал тёлку. То да сё, повалялись в траве, она ему, значит, и говорит: «А если я от тебя мальца рожу? Дай мне на память чего-нибудь, чтобы сыну показать – от папки, дескать!» А у Геракла в те поры пояс был – большая ценность. Кожаный, с чеканными накладками. Накладок тринадцать штук – по числу самых славных подвигов.

Тут Эрик явно путал.

- Подвигов двенадцать было.

Псевдо-германец качает головой:

- Тринадцать. По дороге в сад Гесперид он ещё одно деяние совершил.

Я не успел спросить, Лугий перебил:

- И что девушка?

- А ничего. Хорошенькая была, говорю же. Уговаривать умела. Геракл и размяк, подарил, стало быть. А девица, как и уговорено, отдала подарок сыну.

Я эту историю у Геродота читал, только по скифской легенде героя звали Таргитай, а младший сын его Колаксай унаследовал плуг, секиру и чашу из чистого золота. А вместе с ними и царство. Но Эрик – откуда он-то знает? Грамотный германец – большая редкость.

- Три дара Колаксая?

- Ну, дар был один. И сын один, вправду, Колаксаем звали. Но дело не в этом. Скифы передавали пояс царям из поколения в поколение, пока их не раздавили пришедшие с востока сарматы. Те унаследовали семьи побеждённых, а с ними сказание и пояс. Потом поясом заинтересовались готы, к которым Геракл тоже забредал и что-то на память оставил. Только готы звали его не Таргитаем, а Донаром. В общем, по прошествии лет пояс оброс диковатой легендой – вроде он делает непобедимым своего обладателя. Нужная вещь по нашим временам, а?

- Так ведь пояс и сам легенда.

- Нет, Визарий, это ты зря! Пояс был.  Греческий кузнец делал по имени Деифоб. Того кузнеца Аполлон поцеловал, такие у него вещи чудные получались. А Гераклов пояс он вместе с другим мастером изготовил, великим умельцем по части металла. Накладки из особого сплава - лёгкие, прочные и стойкие, как золото. Совсем не тускнеют. Драгоценная, в общем, вещь – откуда ни посмотри.

Лугий морщится скептически:

- Откуда ты знаешь?

Эрик отвечает серьёзно:

- А видел я его – вот как тебя! У готского вождя, к которому в дружину вступил. Рейн – вождь лихой, - он щёлкнул языком и ухмыльнулся. – Одна незадача! Гераклов пояс, он не каждому впору. А умелец сделал его так, что лишнюю дырку не проколешь. Так его, не представляешь, все последние века вместо знамени носят – видал такое? Нацепят на палки  и в бой, чтобы, значит, непобедимость даровал!

Лугий хмыкнул:

- И как, дарует?

Эрик криво усмехнулся:

- А кто бы его знал! Только у Рейна его спёрли пару недель назад. Предполагается, сарматы спёрли. Их гунны давят, жизни не дают. Наши тоже стеной стоят. Чёрненькие как между молотом и наковальней, неужто им пояс Таргитая не пригодится? Вот так наш вожак и рассуждает. Вернее, Рейн рассуждать особо не способен, потому как нечем ему. Думает за него жрец Тотила. Вот и надумал – войной на похитителей идти, чтобы своё исконное отнять. А ты говоришь, герои! Знал бы Геракл, он бы, поди, свои пожитки по свету не раскидывал.

Честно скажу, я просто блаженствовал от его сочной речи. И Геркулес был любимым героем моего детства. А вот Лугий сразу ощутил подвох:

- Хорошо, Эрик, а нам-то ты это зачем рассказал?

Великан усмехнулся совсем трезво:

- Умный ты парень, Лугий – это хорошо! Вы же Мечи Истины, так? С вами – воля Древнего. Вам и наши доверяют, и те, что по ту сторону. Нашли бы цацку, пока кровь не полилась, а?

Я  готов был согласиться тут же, но мой друг уже встал, качая головой:

- Извини, приятель, но я на твою байку не клюну, и Длинного не пущу!

- Что так?

- А так. Ты, Эрик, не тот, за кого себя выдаёшь. Таким у меня доверия нет. И к твоей сказке доверия нет. А если дело пахнет кровью, то и Визарию там делать нечего. Ему совсем недавно чуть кишки на клинок не смотали. Бывай, как тебя там… Эрик!

У меня есть странное свойство: я пленяюсь интересными людьми. А Эрик был, без сомнения, интересным. Я видел всё, о чём мой друг сказал, возможно, даже лучше него. По крайней мере, богатую греческую речь вкупе с подробностями, о которых не всякий историк знает, должен был заметить. Но странный варвар меня увлёк, я бы с ним пошёл. Галл разумом трезвее меня. Или выпил меньше в тот день.

А всё же нам не удалось от этой истории увернуться. И вот мы едем цветущей степью прямиком в легенду о поясе Геракла. И Лугий страшно не доволен. Интересно, чем?

0

4

Лугий

Тошное это дело – возвращаться по кровавым следам. Длинный этого не понимал, ему сейчас от всего хорошо. Маков нанюхался, едет со счастливой рожей. И думает, что я сержусь на него, что он по зову сарматского вождя за дело взялся. Чувствует себя виноватым, а когда он виноват, то пытается искоса в лицо заглядывать. Забавно так, при его-то росте. Пару дней заглядывал, потом перестал, теперь наслаждается степью. А чего не наслаждаться: лето, сам живой, жена рядом. Мне бы такое счастье – я бы по свету не таскался. И уж всяко сюда бы в последнюю очередь заглянул.

А ведь думал, удалось отвертеться от всей этой истории с дурацким поясом. Визарий навеселе был, спорить не стал, да и тот, который Эрик, не очень настаивал. Но пару дней спустя в нашем доме появился сарматский посыльный с всё той же байкой. Длинный без дела прискучал: по весне ему римский вояка живот вспорол, а всё неймётся. Сармата выслушал со всем вниманием, а потом спрашивает:

- Так, одного не понял. У готов пропало, а какой сарматам интерес?

Посыльный был царского рода, смотрел орлом. Думал вначале не отвечать, потом опамятовался. У Визария, когда он так спрашивает, глаза такие спокойные бывают: то ли улыбнётся сейчас, то ли зарежет - сам ещё не решил. Так уж, будь добр, любопытство его удовлетвори! Царевич сел за стол, прежде-то он всё стоя разговоры вёл, и брыкался, как норовистый конь. Поглядел в голубые глаза напротив, ещё поглядел, а потом начал рассказывать. И нарисовалась страшненькая такая фреска. Сармат, понятно, не всё знал, но я и сам повидал кой-чего, так что сложилось без труда.

Не при нынешних насельниках степи, при их отцах, гуннская орда разрушила государство готов на реке Танаис . Местным от того одна радость – германцы здорово мешали торговле боспорских греков. Потому боспорцы вступили в союз с узкоглазыми и прогнали готов на запад, в границы Империи. Пока за Понтом копили силы для новой большой войны, изгнанники-готы попросили убежища у императора и обещались служить. Гонорий им поверил. И зря. Готский вождь Аларих обманул владыку и нынче хозяйничал в Риме.

Но на Рим отсюда ушли не все. Остальные порскнули в разные стороны, как тараканы из-под сандалии. В том числе и в сарматские степи. Кто сумел, укрепились понадёжнее и замерли в ожидании гуннов, которые продолжали кочевать вдоль Понта. Иные хотели вступить с сарматами в союз, надеясь совместно отразить врага с востока. Те, правда, сами ещё не решили, с кем играть. Гуннам пастбища нужны, но с ними боспорцы в союзе, а с Боспором у сарматов вражды не было. Иные  же надеялись вовсе на чудо.

Никто не знает, откуда взялся воевода Рейн, он пришёл года четыре назад. Занял крепость, где прежде стояла удачливая сбродная дружина Эйнгарда. Эта дружина примучила окрестные земледельческие племена, с сарматами не ссорилась, крепость содержала в порядке. Жить бы да радоваться. Эйнгард был из римских дезертиров, в войске навёл дисциплину, учил строю. Коней у сарматов брал, и конников половина из них же. Пехотинцами германцы были и прочие по мелочи. Хороший вождь, в общем. Всё рухнуло в одночасье, когда какой-то дружинник из своих же прирезал Эйнгарда. Говорят, из-за девки.

Вот тогда появился Рейн с готами. И с ними пояс Донара. Сарматы, зная чудесную силу реликвии, в бой вступать не стали, хотя пришельцы вели себя не слишком мирно. Дружину Эйнгарда частью перебили, кто сдался, к себе взяли.

- Так, это понятно, - говорит Визарий. – Германцы явились, как хозяева, но потом передумали. Что их остановило?

- Мой отец, - ответил парень. – У готов нет конного войска. Отец загнал их в ущелья и пригрозил, что перестреляет издали. Рыжебородые пошли на переговоры, и он их отпустил.

- Почему? – не выдержал я.

Сын вождя обернул ко мне неласковые чёрные глаза:

- А ты бы стал атаковать дружину, которую хранит пояс Таргитая? Эта драгоценность по праву принадлежит нам, мы наследники Скифа. Сарматы родились оттого, что царские скифы породнились с амазонками.

Это сообщение заинтересовало Аяну. Она не помнит, что с ней было до плена, но каждый раз, когда предоставляется возможность что-то узнать, девка – само внимание. Визарий тоже говорит, что не знает, каких она кровей.

- Меч Истины, ты должен понимать: наши удальцы непременно вернули бы пояс в сарматские кочевья, представься такая возможность. Но это сделали не мы. А теперь нам угрожают войной.

Визарий пожал плечами:

- Так может и лучше, что пояс пребывает в безвестности? Готы думают, что он у вас – эта мысль удержит их от нападения.

- Но он не у нас! А если он появится снова? Что убережёт сарматов тогда? Отец получил на охоте рану прошлой зимой, он не сможет командовать войсками.

Длинный предложил гостю кубок вина:

- Ты хочешь, чтобы мы нашли пояс для вас?

Парень отклонил протянутую чашу, ответил, глядя ему прямо в глаза:

- Таргитай – наш предок. Это принадлежит нам. К тому же, сюда идут новые отряды гуннов. Я хочу встречать их во всеоружии, когда придёт моё время.

Длинный пожимает плечами, но я уже вижу – он согласен.

- Не хочу туда ехать, - говорю я. – Пусть сами разбираются!

Визарий снова жмёт плечами:

- Хорошо, не езди.

Его вообще возможно чем-то удивить?

- Я поеду, - это Аяна встряла. Конечно, отпустит она свою орясину ненаглядную в одиночку, да после тяжёлого ранения!

- А не надо бы, - Визарий заспорил, но без решимости. – Тебе недомогалось.

Аяна и вправду кисла все последние дни. Но не настолько, чтобы мужа начать слушаться. Полоснула взглядом огромных глаз, качнула тугим бедром, разворачиваясь, и ушла собираться. Всё, решили, значит!

Я допил вино и ахнул кубок о стену.

- Так. Это что? – говорит Визарий.

Я его удивил.

…Тетрик орал громко. Мне тогда нравилось, что орут громко. И слова громкие говорят.

- …Галлы! Союзники! Империя надеется на вас!..

- Хорошо орёт, - шепчет мне в затылок Сиагрий. – Герой!

От Сиагрия разит чесноком, я всё время  отворачиваюсь, но от других тоже разит. И вином разит, и потом. Я не так представлял войну.

- Галлы! Храбрецы! Вы сумеете вырвать победу у чумазых готов. Аларих не получит Галлию, которую ему обещал изменник Стилихон. Галлы, на концах ваших копий пирует смерть! Сам Марс восхищается вами!

Тетрик гарцует перед строем на мышастом коне. Волчий  плащ колышется по ветру.

- Красиво, - шепчет неугомонный Сиагрий. – Повезло, что сухо. Под дождём он смотрелся бы мокрой собакой.

Говорят, у Тетрика изрядная плешь. Но отсюда, снизу, её не видно. Он выглядит истым имперцем. Говорят также, что он потомок того самого Пия Эсувия Тетрика, который сдал Галлию на милость римлян. За это император сделал его наместником. С тех пор род Тетрика ещё больше дружит с Римом.

- Вы будете сражаться не только за Рим! За вашими спинами остались алтари и очаги. А впереди – победа и всё золото, которое Аларих добыл своим предательством!

Строй наёмников отвечает зычным рёвом. Меня мало волнует золото, но Тетрик обещает славу. Он называет нас героями, и я уже хочу быть героем. Меня раздражает воняющий чесноком щербатый Сиагрий, который посмеивается над легатом.

- Галлы! Сукины дети! Ваши здоровяки давно скучают без дела. У Алариха большой обоз и куча грудастых девок. Пойдите и возьмите своё!

Сиагрий одобрительно крякает. Я не выдерживаю и оборачиваюсь. У него не хватает двух передних зубов, от этого он выглядит старше. Ещё у Сиагрия туповатый вид. Мне хочется его подразнить:

- И тебе надо германскую девку? Ты же уродлив, как кабан!

Он добродушно смеётся и скребёт щетину на подбородке:

- Запомни, красавчик, девки редко смотрят в лицо. Их интересует то, что ниже. Легат прав – мой здоровяк давно сохнет без дела! А твой доволен воздержанием?

Мой здоровяк не сохнет без дела. В лагере нет девок, но в соседнем селении есть. Я бегаю к ним не каждую ночь, мне после этого спится до обеда. А сейчас назревает хорошая драка. И такая слава, что на пирах, разделив кабана и наполнив кружки пахучим элем, ещё сотню лет будут петь о легендарных героях…

…А потом мы занимали ущелье. Конница прорвала оборону изменников слишком легко. Но тогда об этом не думали. Пешая когорта втянулась в проход и стала ждать подкрепления. Готы отступили, их и было-то несколько десятков. Они истошно орали, потрясая топориками, с вершины холма у самой опушки леса. Мы не торопились выйти из прохода. Их вопли казались нам смешными. Наконец командир конной турмы  отдал приказ разогнать их. Мы перестраивались, готовясь занять холм, когда всадники скинут с него варваров. Сиагрий шутил, что легат опоздает к раздаче девок.

А потом с опушки посыпались стрелы. Всадники не успели даже развернуть коней. Прежде, чем мы укрылись за щитами, большая часть турмы уже лежала на земле. И варвары хлынули на нас. Они были повсюду. Я растянул правую руку, отбиваясь от них.

Первый натиск мы сдержали. Они накатывались волнами. Когда волна спадала, оставаясь лежать у наших ног, мы делали ещё несколько шагов в направлении ущелья. Они не решатся преследовать нас там.

Сиагрий пыхтел рядом со мной:

- Если укроемся в скалах, отобьёмся. Легат подойдёт с основными силами, и мы их сомнём. Шевелись, красавчик!

Я шевелился. Когда проход был уже близко, мы перешли на бег, закинув щиты на спину. Никто не ждал удара из скал, откуда мы пришли. Но там нас встретил наш же вандальский арьергард.

Стрелы били в незащищённую грудь. Потом по стенам ущелья сверху устремились германцы. Дальше я помню только кровь. Кровь была на моих руках,  черен меча скользил в ладони. Кровь струилась по ногам, когда мы стояли по колено в мертвецах, и пытались прикрыться щитами. Нас оставалось меньше десятка. А потом кровь залила глаза, и я перестал видеть…

Я лежал за камнем и слышал рядом тяжёлое дыхание Сиагрия. Звуки боя стихли. Мне было больно.

- Щербатый, мы устояли? Легат пришёл?

Он опрокинулся на спину, пытаясь затянуть зубами ремень выше локтя. Дублёная кожа не поддавалась. Ниже локтя руки не было, кровь уходила толчками. Я хотел ему помочь, но мои ноги придавил покойник – подняться не удавалось. Лицо Сиагрия было уже белым, беззубый рот кроваво щерился:

- Легат не придёт. Засунь свою арфу в жопу,  Лугий! О нас не сложат песни…

Он умирал рядом со мной, и я тоже умирал, не ведая, что ещё девять лет буду вспоминать этот день, и его последний хрип:

- Красавчик, никогда не верь героям…

    * * *

…Девчонка слушала, раскрыв рот и глаза. Я был у неё первый, не хотелось напугать, поэтому я нёс всякую чушь. Я был пьян и, кажется, даже заплакал. Она ни о чём не спрашивала, просто смотрела. Совсем не помню лицо. Только глаза. Я ещё не видел таких лучистых глаз.

0

5

Аяна

Никогда я не болела. Разве что давно, когда Ноний мало до смерти не запорол, но то дело прошлое, я и не помню, как следует. И нынче не собиралась, только скрутила неожиданная брюшная хворь. Поела не того, должно быть. Томба зайцев готовил – от кореньев не продохнуть. Так меня до сих пор с тех кореньев мутит. Ругаться с ним без толку – скалится, белые зубы сверкают на чёрном лице: «Сфагнова стряпуха Ксантиппа ещё никого не отравила, её хозяин от другого помер!» Она-то, может, и не отравила, а зайца по её рецепту готовил ты. У Лугия с Визарием желудки железные, им хоть бы что. А меня одолело не ко времени.

Визарий порывался дома оставить, насилу уговорила, сказала, что в степи вольным ветром подышу – скорее отойду. Он спорить не стал. Визарий вообще редко спорит: соглашается или молча делает по-своему. Если б он задумал меня не брать, хоть что я делай – не помогло бы. Однако пожалел, спасибо ему.

В дороге мне и впрямь легче стало. Хоть и не степных я кровей, но полжизни простором дышала. Визарий ехал рядом, улыбался своему. Один галл хмурился, с чего – не говорил. А его и не спрашивал никто.

В степи мне полегчало, зато как на место приехали, вновь моя хворь разыгралась, когда я увидела готского вождя Рейна.

Посёлок большой был. Визарий говорил, даже не римский, задолго до них вырос. Боспорские купцы со степняками торговали, погост обустроили по своему вкусу: с харчевней, с каменными домами. После уже пришлые насельники добавляли всякий своё: кто рублёные дома, кто длинные германские жилища, по крышу вросшие в землю. Вместе получалось диковинно, я прежде не видала такого. И народ всякий был, но готов всё же большинство. Они беловолосые, крупнотелые, с крутыми подбородками и тяжёлыми надбровьями.

А Рейн был всем готам гот: высокий, широченный в поясе и в плечах – двух Визариев выкроить можно, да ещё на Лугия останется. Рядом с ним ютился тощий плюгавый слепец непонятного возраста. Я подумала: добрый вождь готам достался, немощного калеку привечает. А потом глянула на Рейна ещё раз и одумалась. Нехороший у него взгляд. Как у борова. Кабан, он ведь только с виду прост, а на деле зверь хитрый и безжалостный. Готский вождь таким же был. Лицо грубой лепки могло  казаться красивым, только меня от него замутило. Такому что старика убить, что девку раком загнуть, всё едино. Ни жалость ни трепыхнётся, ни совесть не уколет. Прав был сарматский посыльный, что Мечей Истины на помощь звал. Обрушится такая сила на степное племя – никого не пощадит, плачь там, не плачь.

А ещё мне вдруг представилось, будто вся эта туша на меня навалилась и к земле давит. Прошлое своё, до того, как стала Девой Луны, я  не помню почти. Только тело запомнило страх. Прежде тот страх перешибало Богининым безумием, ну да с тех пор, как я с Визарием повелась, оставило меня безумие – как отшептали. И страх ко мне вернулся сполна, когда я смотрела на Рейна и его людей. Хорошо, что на меня никто внимания не обращал. Выскользнула наружу, пока Визарий с вождём говорил. А разговор у них трудный был. Не хотел Рейн нашей помощи, сарматам грозил набегом. Думал Визария переупрямить или на испуг взять - не знал, с кем имеет дело. Испуг – смешно даже! Тем ли бояться, кто подле смерти ходит много лет, кто её десятки раз пережил?

Я за своих мужчин не опасалась: Визарий всегда выход найдёт, а Лугия перехитрить – тут не драчливый гот нужен, а толпа болтливых греков человек в двадцать. И то не сказано, что справятся. Мне за себя страшно было. До того страшно, что согнуло в три погибели у бревенчатой стены дружинного дома. Когда мой дом чужаки сожгли, а мне юбки задрали, кажется, меня тоже так рвало. А они били и, знай, продолжали своё.

Тошная муть отпустила внезапно. Кто-то положил мне холодную ладошку на лоб. Я дёрнулась. Нехорошо, чтобы стыдную хворь кто-то видел. Надо мной склонилась странная девка: тощая, как смерть, белые волосы закрывали лицо. А когда их откинула и подняла глаза, меня будто пронизало. В лице ничего такого особенного: тонковатые губы, нос уточкой. А глаза будто бы с другого лица, не могло быть у этого заморыша таких огненных глаз. По-другому не скажу – будто синее пламя!

Девка заговорила  со мной, и голос был с лёгкой трещинкой:

- Снасильничал кто? Ты мне скажи, я травы знаю – вытравишь, как и не было.

Я не сразу поняла. Её готская молвь была странной, по-германски звучало вчуже, но мне был знаком строй речей. Не знаю, откуда.

Наверное, я долго молчала, удивляясь. Она нетерпеливо кивнула в сторону дружинного дома:

- Видала, как ты на Рейна смотришь. Так глядят, кого не по своей воле на сено затащили. А он со многими так-то. Силой брали, говорю, или по любви?

Тут до меня дошёл смысл её слов. И я вовсе онемела.

Меня это мучило давно. Иногда я даже думала: а не повредили мне те, первые, что-то нужное? Визарий хотел сына, с тех пор, как я сама сказала о нём - всё ждал. Я тоже ждала, но Богиня Луны, должно быть, осерчала на амазонку, осмелившуюся бежать от судьбы. А мы вместе уже полгода.

Я никогда не говорила Визарию слова любви. И он не говорил их мне. Просто он умел так смотреть – будто вечернее солнышко светит. Смотрел в глаза и брал в ладони моё лицо. И обнимал, а мне становилось надежно и спокойно, не высказать. Мы не нуждались в словах, или стеснялись их.

Вот сколько всего всколыхнула в один миг странная девка своим вопросом. Не в силах вымолвить, я просто помотала головой.

- Мужняя ты? – снова деловито спросила она.

Я кивнула.

- Что же ты, мужняя да непраздная, дома не сидишь? Дитю скоро два месяца будет.

- Мужа недавно едва не убили. Не оставлю его!

Это я тоже не скоро забуду. Никогда Визарий не был слабым, никогда не просил о помощи. И как меня римлянин к его постели привел, показалось, что не он там лежит. Белый, как полотно, худой. Я прежде и не видела, что он худой. Длинный, жилистый – это да. Лёгкий, как барс, несмотря на огромный рост. Он и в любви не тяжёл, щадит меня, понимает, чего боюсь.

А пока вот так лежал, бессильно вытянувшись, я от страха изнемогла. Мне впервые представилось, что я могу его потерять. И что со мной будет тогда? Никогда об этом не думала. А как он в себя пришёл, мне впервые захотелось звать его по имени. У него красивое имя – Марк. Он ещё спросил, почему вдруг. А я сказала: «Визарий – это твоя знатная римская фамилия. Это куча народу, кроме тебя. Это Меч Истины, которого может позвать каждый. Визарий принадлежит слишком многим, Марк – только мне!» Он улыбнулся солнечно, обнял, и всё стало, как есть. Должно быть, тогда-то и зародилась во мне новая жизнь.

Я долго молчала. Напугала её, что ли? Она отвела глаза, снова становясь измождённым и жалким созданием. Я же дивилась её власти надо мной: девка была моложе лет на десять, а я и старших редко терпела. Не поднимая глаз, она тихо произнесла:

- Из этих, что ли? Которые Мечи?

- Из них.

- По любви, значит. Скажи, который?

Я открыла рот, но она вдруг перебила:

- Постой, не говори! Сама знаю. Тот, высокий, с добрыми глазами.

Как она успела глаза Визария разглядеть? И глядел он вовсе не добро, а как глядел всегда, когда мысли заказчиков были нечестны, или они пытались что-то скрывать. Однако странная девка права – у Визария вправду добрые глаза. Добрые и грустные. Только не для чего об этом посторонним бабам рассуждать!

- Он двигается бережно, словно после тяжёлой раны.   Этот твой?

Я кивнула:

- Этот.

Она вновь ожгла меня жарким взглядом:

- Он стоит того, чтобы дитём ради него рисковать?

У меня вырвалось почти помимо воли:

- Ох, как стоит!

Худые пальцы охватили моё запястье с неожиданной силой, отыскали живчик:

- Ты погоди, сестра, я сейчас всё сделаю. Тошнить больше не будет. О ком молишь богов? Сына хочешь или дочку?

- Сына. Визарий уже имя подобрал.

- Хорошо. Не бойся, от этой ворожбы вреда не будет.

И она быстро забормотала на другом, не германском языке, почти запела, и надтреснутый голос зазвучал глубоко и властно. Странно, я понимала её слова:

- Мышь в степи, карась в воде, не велю быть беде. Как мышь в нору, как карась в омуток, так боль, и хворь выходи за порог. Боль в кудель оберну, пряжей совью, смотаю в клубок, запру на замок. Род и Роданицы, пошлите счастливого бремени. Слово моё крепко будь: родись богатырь в отца, порадуй матушку!

0


Вы здесь » Перекресток миров » Меч Истины » Часть 10. Дублёная кожа