У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



20. Глава двадцатая

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Глава двадцатая

Точка на опушке леса, которую выбрал Аира, чтобы насладиться видом светящихся окон в старом доме своих предков, была, вероятно, удачной для его ночного зрения, но Крокодил видел именно одно только светящееся окно. На втором этаже. Причём свет этот погас буквально через пару минут после того, как они устроились на огромном пне, где легко поместился бы и третий.
Позади шумел и ухал лес, и хотя землянин знал, что никакая страшная тварь не выскочит и не вцепится ему в загривок, он ничего не мог поделать со своим подсознанием. С коллективной памятью всех этих полян и древлян, кривичей и вятичей, и еще невесть каких народов, для которых тёмные ночные дебри были враждебной стихией.
А Аира, кажется, был готов здесь сидеть и медитировать хоть всю ночь. Глаза раянина поблёскивали без какого-либо намёка на сон, и вся его поза говорила об отдыхе и радости от контакта с родной природой.
Лес Тысячи Сов был сырой, со множеством ручьёв, заболоченных речушек и озёр. Ярким солнечным днём гулять под его тенистым кронами было даже приятно, но сейчас Андрею Строганову было бы гораздо приятнее вдыхать лесной воздух и слушать звуки ночной живности из открытого окна, лёжа в своей кровати.
В рубашке с коротким рукавом и шортах было, пожалуй, даже холодно.
Пока они добирались сюда, обходя глубокий овраг, их повсюду сопровождали светящиеся глаза. Умом землянин понимал, что это те самые совы, чьё имя носит местность и община, и именно в это время суток они находятся на пике активности. Вот только от звуков, которые издавали птицы, у него по коже шли мурашки и волосы шевелились по всему телу. Ни дать ни взять уханье тех самых марсианских упырей из «Войны миров».
Где-то позади снова ухнуло. По ассоциации с Уэллсом вспомнился сон, в котором девочка Альба называла его Аирой, и из-под коряг вылезали жуткие белёсые тени.
— Ну, что, закрыл гештальт? — спросил Крокодил, зябко передёрнув плечами.
И едва сумел подавить нутряной вопль, когда на их пень сверху упало что-то бесшумное и тяжёлое. От всплеска адреналина сердце землянина забухало, поляна и дом на ней осветились голубоватым светом, который прибавился к сиянию небесных огней, и контуры всех предметов стали чётко очерченными. В секунду даже увиделось, как Тимор-Алк поднимает лёгкие «бамбуковые» жалюзи в том окне, где только что горел свет, и, перегнувшись через подоконник, вглядывается в темноту леса, а потом голые белые плечи метиса пропадают, и остаётся только открытое тёмное окно.
Оказалось — прилетела сова. Огромная ушастая и глазастая перьевая бочка. Она спикировала Аире на колени и затопала по его ногам мощными лапами, вертя головой чуть ли не вкруговую, как башня танка. От её глаз шёл резкий сильный свет, даже, кажется, не фонарный, а фарный. Андрей Строганов отодвинулся, представляя ощущение от кривых когтей по голой коже, и процитировал, чтобы прогнать неприятный привкус пережитого страха:
— И тотчас с высокой скалы к Айболиту слетели орлы…
— Ага, почти, — с улыбкой в голосе сказал Аира, трепля опасную птицу, словно кота. — Что, ужас на крыльях ночи, доволен произведённым эффектом? Напугал, да? Показал, кто в доме хозяин? Как же я рад тебя видеть, старая ты шишка! Вот, Андрей, полюбуйся на владыку Леса Тысячи Сов. Это Фор, гроза жуков и зазевавшихся кротов. Совы — единственные хищники наших лесов и полей, и свою службу они несут исправно. Да, Фор? Исправно ты несёшь службу или отлыниваешь? Я видел, как он из яйца вылуплялся. Его родители чуть без глаз меня не оставили, но потом мы все подружились… Такой был комок пуха смешной, на ладони умещался! А сейчас посмотри, какие у него мощные крылья!
С этими словами раянин потянул за длинное перо на конце крыла, точь-в-точь как робот из мультфильма «Тайна третьей планеты» — за искусственное крыло птицы Говоруна. Но у совы перья были натуральные, и света от её глаз было достаточно, чтобы землянин оценил, какие они большие, плотные и жёсткие снаружи и пуховые внутри.
Птица издала дудящий звук и раздулась, Аира ответил ей очень похожим уханьем, забрался пальцами в поднявшийся пух под её клювом и энергично там почесал. Сова отклонила голову, пригасила свет своих глаз и довольно заурчала, потом, напротив, наклонилась вперёд, чтобы подставить пальцам человека макушку. Раянин поскрёб под вздыбившимися перьями и там. На глазастом круглом «лице» птицы и на физиономии человека проявилось практически идентичное удовольствие.
Если бы эта тварь не появилась так внезапно и если бы её клюв не выглядел так зловеще, Андрей Строганов, может, тоже умилился бы и захотел погладить сову. Или, во всяком случае, удивился тому, с каким умилением смотрит на неё Аира, доселе не замеченный в сюсюканье по отношению к кому бы то ни было. Но сердце Крокодила ещё учащённо стучало, да и желудок намекал, что такие приключения желательно переживать днём и натощак.
— Прям собака Баскервилей в птичьем виде! — сказал Крокодил вслух, а про себя подумал, что теперь понимает неприязнь пса Шарика к чучелу совы в кабинете профессора Преображенского. Причём та профессорская сова по сравнению с этим Гаргантюа была ми-ми-ми.
Сова раздулась ещё больше и, вращая головой, пощёлкала клювом, демонстрируя Андрею Строганову нешуточно острый загнутый крючок.
Аира попенял птице:
— Фор, я понимаю, что сейчас мы у тебя в гостях, но всё-таки веди себя прилично. А то мой друг Андрей может подумать, что ты не царь леса, а мелкий шкодник в коротких штанишках. Ну, что ты отворачиваешься? Любишь выпендриться, да? Спрашиваешь, кто ж не любит? Такая наша мужская природа, говоришь? Ну, хорошо, хорошо, всё с тобой понятно. Мы видим, что ты красавец и молодец. Хочешь познакомиться с Андреем?
Совиный самец ухнул, уставился ярко светящимися глазами на Крокодила, внимательно его разглядывая, но быстро сменил высокомерное наблюдение на милость: уменьшился в размерах и, просительно изогнув шею, сделал намерение поставить свою тяжеловооружённую лапу в длинных пуховых «штанах» на голое колено землянина.
— Не бойся, он не поранит, — ласково сказал Аира. — Он просто хочет засвидетельствовать тебе своё почтение, да, Форище? Это очень умная птица. Он всё понимает и даже говорит. У таких крупных особей интеллект, как у дельфинов на Земле, и соотношение массы мозга с телом второе после человека.
«Любишь меня — люби и мою собаку», — подумал Крокодил, принимая на ноги и на руки тяжёлое, живое и мускулистое. И сказал со смешком:
— Серая Сова, скажи честно, ты друг белого человека?
Сова утвердительно закивала и с шипящим свистом и грассированием заскрежетала:
— Андр-р-рей! Андр-р-рей! Фор-р-р, Фор-р-р!
Это было неожиданно и удивительно. У Валерки был говорящий попугай, краснохвостый жако, который потрясающе копировал звуки стиральной машины, сигналов точного времени по радио и встречал появление Андрея дружеским вопросом «Андрюша, чаю хочешь?» с интонациями Валеркиной мамы.
И кривые страшные когти не оцарапали: хотя птица не могла втянуть их, но очень деликатно ставила ноги, перенося вес на пятки. Тогда землянин, последовав примеру аборигена, приподнял перья на загривке совы, погрузил руку в пух и поскрёб кожу, под которой чувствовался твёрдый череп.
— Живут они до трёхсот витков, но за всю жизнь приносят максимум трёх птенцов, — сказал Аира всё с той же теплотой, с которой любящий хозяин рассказывает о своём домашнем питомце. — Представляешь, какая это была удача, когда мы с Альбой увидели пару, которая высиживала яйцо? Вообще-то наши совы откладывают два-три яйца каждый год, только, как правило, пустые. Но у нас было предчувствие, что нам повезло по-настоящему, и мы обязательно увидим пушистое чудо. Все каникулы провели в ожидании, когда же этот красавец появится на свет! И появился: мокрый, розовый, сопливый, одни лапы и клюв...
— Фор-р-р пр-р-равильный р-р-ребёнок! — сообщила сова, двигая головой, чтобы палец Крокодила смелее отшелушивал чешуйки старой кожи. — Очар-р-ровательный! Фор-р-р ум-мни-ц-ца! Фор-р-р др-р-руг, др-р-руг!
— Ох, ну как же нам себя не похвалить! — заметил раянин. — Фор не только самый очаровательный, но и самый скромный! Да, птиц? Ты самый скромный или не самый?
— Самый-самый скр-р-ромный др-р-руг!
— Ну, прилетай тогда в гости, друг, — сказал Андрей Строганов. — Научу тебя новым словам. Ты таких ещё не слышал. «Р-р-рубидий! Р-р-рубидий!»
— «Запасы р-р-рубидия огр-р-ромны!» — по-русски подхватил цитату Аира.
Птица покрутила головой, прислушиваясь — и тут же безошибочно повторила фразу, вызвав у людей довольный смех. Но потоптавшись по ногам и шортам Андрея Строганова и поняв, что землянин не очень-то компетентный грумер, сова перешла обратно к Аире, и тот уж как следует почесал ей и голову, и шею, и под крыльями.
Желая взаимно сделать человеку приятное, птица потянула за мочку его уха своим страшным клювом. Раянин засмеялся и с улыбкой сказал, глядя то на своего пернатого друга, то на землянина:
— Алька много рисовала, как он рос. Сначала мы за ним подглядывали, а потом он за нами. Вот так появится в самый неожиданный момент, цапнет меня за ухо — и доволен, паршивец!
— Аль-льба кр-р-расотулечка! — сообщил Фор. — Аир-р-ра л-любит Ал-льбу! Л-любимая, р-р-раздвинь ножки! Й-йя остор-р-рожно!
— Фу-у, Форище, что за подляна! А я-то разрекламировал тебя как умного!
— Андр-р-рей др-р-руг, — произнесла птица в своё оправдание. И резонно добавила: — Ал-льба умер-р-рла. Вр-р-ремя пр-р-рошло.
— Андрей-то друг, а ты, похоже, нет. Настоящий друг не будет так ранить.
— Пр-р-рости, — сказала сова и снова потянулась к Аириному уху. — Фор-р-р пр-р-росит пр-р-рощ-щения!
Тогда Андрей Строганов сжал плечо Аиры и пару раз встряхнул. И снова подумал о том, о чём уже думал за их быстрым ужином. Вслух он говорил с набитым ртом, что вот этими бутербродами на скорую руку и блинами с этически безупречным мясом они отмечают не только свадьбу Тимор-Алка, но и крещение Раа, и что Консул Махайрод для Раа то же, что князь Владимир Красно Солнышко для Руси. Про себя же вспоминал слова Шаны и испытывал вовсе не радость за друга, а жалость к нему.
«И вроде умный ты мужик, Аира, а не понимаешь, что баба если выдумала себе идеал и влюбилась в него — это капец. Не перешибить этого обуха никакими подвигами. Лучше бы тебе выбросить Альбу из головы, а худо-бедно жить всем остальным, что послала тебе Творец Раа. Но ты не выбросишь, вот в чём беда… Как и я не выброшу свою тоску по Земле. Нам ведь тоже подавай только невозможное, только хардкор».
— Ну, хорошо, прощаю, — вздохнул Аира, когда сова несколько раз боднула его головой в подбородок. — Хватит, хватит подлещиваться, прохиндей ты лапчатый, давай, до свиданья!
Птица растопырила крылья, искательно заглядывая Консулу Раа в лицо. И он, наконец улыбнувшись, подбросил пернатого великана вверх — видно, у них так было заведено с того времени, как Фор был птенцом, а Аира мальчишкой.
Андрей Строганов поднял голову вверх и прислушался, но ничего не услышал.
— Смотри на окно спальни, — негромко сказал раянин и взял землянина за запястье. — Уж очень он любит наблюдать за супружеским счастьем тех, кто живёт на его охотничьей территории, старый вуайерист! Я ещё подумал: если бы старина Фор знал, что у сына Альбы появилась жена… И не успел додумать, а он уже тут как тут!
Зрение Крокодила обострилось, но совсем не так, как в приборе ночного видения. Весь спектр сдвинулся в сторону красного, и предметы, на которые падал свет ночного неба, обрели желтоватую выпуклость.
И в этом новом странном свете землянин ясно увидел, как огромная птица забирается в открытое окно.
— Как бы Тим не пришиб его ненароком… — обеспокоенно сказал Крокодил. — От неожиданности.
— У нас считается хорошей приметой, если в первую ночь к молодожёнам само влетит что-нибудь живое. Светлячок, там, или ночная бабочка... Для того Тимор и поднял жалюзи. А тут целая сова из Леса Тысячи Сов, да ещё настолько крупный экземпляр!
— Н-не знаю, насколько Лизе понравится такой Хэллоуин, — с сомнением проговорил Андрей Строганов, и его слова тут же нашли подтверждение в тонком женском визге, который хоть и был приглушён расстоянием, но палитра эмоций в нём слышалась во всей полноте.
Аира рассмеялся и снял свои пальцы с руки Крокодила. В медленно тускнеющих красках землянин заметил, как третий лишний, теряя перья, вылетел из окна со скоростью, явно превышающей его естественные возможности. Жалюзи опустились.
— Ну вот, теперь гештальт точно закрыт! — довольно фыркнул раянин.
Перекувырнувшись пару раз через голову, незадачливый любитель интима всё-таки остался на крыле, сделал несколько мощных махов и через несколько секунд огромным перьевым мешком снова ссыпался на колени к Аире.
— Не оценили твоё поздравление, да, дружище? — сочувственно спросил тот и прижался лбом к голове птицы. — Ну, не обижайся на них. Они просто обалдели от того количества счастья, на которое ты как бы намекаешь.
— Аир-р-ра л-любит Альбу! — щёлкнула сова, почесавшись клювом о нос человека. И после небольшой паузы добавила: — Аль-льба л-любит Аир-р-ру! Гор-р-ячо! Оч-чень л-любит и оч-чень скуч-чает!
— Ты так думаешь? Правда?
— Пр-р-равда, пр-р-равда, и нич-чего, кр-р-роме пр-р-равды!
Аира закрыл глаза. Андрей Строганов прекрасно чувствовал, что больше всего на свете его другу сейчас хотелось бы побыть одному. Но бесшумно встать и удалиться, а тем более самостоятельно найти дорогу до дому в лесу, в котором плохо ориентировался даже днём, землянин не мог. Поэтому ему оставалось только тихо соболезновать и радоваться, что его собственный крест всё-таки легче. Ну её нафиг, такую вечную, верную и прочую любовь. Бонусы сомнительные, а проблем выше крыши.
— Слушай, герой, — после минутной паузы заговорил раянин с птицей, — а сам-то ты не манкируешь своими обязанностями, а? Вон какие штаны отросли, сплошной пух! Значит, твоя жёнушка сейчас высиживает птенца, а ты дал дёру к старому другу, так это следует понимать?
— Ф-факт! Ф-факт! — кивнул Фор. — Пор-р-ра!
Аира встал, и сова попыталась устроиться у него на плече, но человек проворчал:
— Нет уж, давай, пожалуйста, на своих двоих!
— Подбр-р-росить! — потребовала птица. — Кар-р-русель!
— И когда ты уже вырастешь, приятель? Ну какая карусель в твои солидные годы?
— Фор-р-р пр-р-равильный р-р-ребёнок!
— Хорошо, — улыбнулся раянин. — Уговорил.
Когда бесшумная тень растаяла в ночном небе с огнями, Аира сказал, с такой же улыбкой посмотрев на землянина:
— Закрыт гештальт, на два оборота. Пойдём домой, Андрюха.
И, не оглядываясь на дом с тёмными окнами, встал на невидимую Крокодилу тропинку.

[indent]

Бодрый моцион по лесу занял от силы минут двадцать и уже на пятой минуте вернул душе Серой Совы равновесие.
— Нужно что-то решить с нашим оврагом, — сказал раянин, оглядываясь на топающего следом Крокодила. — Или засыпать его, или построить мостик. Невозможно же постоянно такого кругаля давать!
— А ещё сделать навес с гамаками.
— Да, обязательно. В такую хорошую ночь лучше спать в гамаке, а не в доме.
— И… слушай, может, мне уже вернуться на работу? На завод? Честное слово,  уже стыдно столько времени дурака валять...
— Андрей, ты мне нужен свободным и… И в растрёпанных чувствах. Можно я тебя ещё немного поэксплуатирую?
— Ради Раа? — хмыкнул Крокодил.
— Разумеется! — очень похоже хмыкнул раянин. И добавил иронично: — Когда я что-то делал не ради Раа?
Громкое протяжное уханье прервало их разговор, и Аира остановился, поднимая голову и вслушиваясь. Приняв послание, он улыбнулся и тоже задудел и заухал, чуть ли руками не замахал.
— Что такое? — спросил Андрей Строганов, снова непроизвольно представляя марсиан на боевых треножниках и поёживаясь.
— Форище переполнен радостными эмоциями, вот и орёт на весь лес. У них в яйце зашевелился птенец. Я его поздравил. Они ведь по человеческим меркам очень молодые супруги — и сразу такая удача! В их брачный сезон попросим у него разрешения подсмотреть, как они танцуют. Покажу тебе. Стыдно же жить в общине Тысячи Сов и не видеть ритуального танца! Наши совы тоже строго моногамны, как и на Земле, и тоже каждый сезон поздравляют друг друга с годовщиной свадьбы. Но наши превращают этот ритуал во что-то совершенно фантастическое. Если живёшь с кем-то почти треть тысячелетия, то поддерживать романтику разумно и правильно, как ты думаешь?
«Наверное, — подумал Андрей Строганов. — Я-то со Светкой и трёх лет не выдержал, а если бы нужно было триста жить — точно бы повесился».
На языке у него вдруг зачесались вопросы.
— Аира, знаешь, на сегодняшнем… вернее, вчерашнем празднике… У меня возникли кое-какие мысли… В плане реализации моего предназначения. Для гармонии на Раа. Только я не знаю, как ты отреагируешь на мои слова. Табу, там, разные…
— Ну, если затыкать рот даже лучшему другу, то как же узнать правду? Говори смело.
— Почему Шана так сильно тебя не любит? Ты как-то это для себя формулируешь?
Аира добродушно фыркнул:
— Ты не можешь забыть, что я дал слабину, когда почувствовал её присутствие? Ну, прости. Это было глупо. Но ты же знаешь, как она иной раз умеет достать, просто до печёнок! А так хотелось отдохнуть…
— Я спрашиваю ради Раа.
— Да-да, я понимаю. Ну… это долгий разговор. Я тоже должен подумать, чтобы… Чтобы донести до тебя информацию во всей полноте. Отфильтровать мои негативные эмоции. Если это ради Раа.
— Ты согласен, что для тебя самого это тоже важно?
— Ну, как… Не так чтобы важно, но… Напрягает, конечно, когда кто-то так сильно тебя ненавидит.
— У тебя ведь и с матерью Саши Самохиной было не очень?
— Не очень.
— Я спрашиваю ради Раа, — повторил Андрей Строганов.
— Андрей, да не бойся ты! Я хозяин себе.
— Вот-вот, я бы хотел обезопасить свою челюсть, — сказал Крокодил. — Шана хоть немного любила тебя, когда ты был маленьким? Заботилась о тебе?
— Само собой, Андрей! Как бы иначе она оставалась моим опекуном? Она меня очень любила. Вроде бы, — Консул усмехнулся, — в детстве я был таким чудесным ребёнком, что хоть к ране прикладывай! Конечно, я скучал по маме и по запаху родного дома… и, естественно, не мог любить Шану совсем уж как родную мать, но в её доме мне было хорошо. Честное слово. Она заботилась обо мне, держала в своём поле, помогала расти… Я учился в хорошей школе, у хороших педагогов. Она очень хотела, чтобы у Альбы был брат или сестра, ну, вот и… Тем, конечно, было больнее получить от меня такую, кхм-м, чёрную неблагодарность.
— А это… Как получилось, что у неё родилась Альба? Ты знаешь всю эту историю?
— Давай поговорим об этом завтра. Хорошо? Тут осторожно, корень!
Андрей Строганов пошарил ногой — и всё равно споткнулся. Но это был знак, что через сотню шагов они окажутся на поляне, где стоял его маленький плетёный дом.

[indent]

Предвкушая приятный и глубокий сон после столь насыщенного дня и половины ночи, Крокодил наскоро принял душ.
Аира, устроившийся в одеяле-конверте на полу гостиной с хорошей травой, кажется, уже крепко спал. Наружу из складок одеяла выглядывали только кончик носа и неподвижная рука — расслабленная, но внушающая уважение, как лапа дремлющего царя зверей.
«Если уж мой дом и его дом, надо бы ему тоже какую-нибудь кровать поставить», — подумал землянин, обходя спящего.
И вздохнул с запоздалым раскаянием: «Правильно Светка говорила, что я конченый эгоист, и жить со мной невозможно».
Путь в спальню освещал жук-ночник, летящий впереди, и глаза у Андрея Строганова уже закрывались, и тело настоятельно требовало покоя. Он протянул руку, чтобы погасить мерцающего жука — и чуть не заорал от ужаса.
Собственно, ужаса в открывшейся перед его глазами картине, по большому счёту, не было никакого. Просто на его постели сидела голая женщина, молодая, с густыми тёмными волосами, красивыми круглыми плечами и высокой налитой грудью. Это отпечаталось на сетчатке его глаза… или где там отпечатывается изображение, когда моргаешь, и видишь внутри теневой контур?
И в то же время с ней было что-то не так. Настолько не так, что хотелось немедленно это развидеть. Даже тень на сетчатке, не говоря уже о том, чтобы посмотреть ещё раз.
В первый миг ему показалось, что её тело просвечивается, как у привидения, а во второй миг он в панике отступил в коридор и — нет, ну позор и стыдоба, понятно, и зуб на зуб не попадает, и отчего? Голая баба! Что именно не так?
Ни за что он не хотел этого знать, ни за что!
Пустые белые глаза? Кукольные стекляшки? Протезы? Вообще нет глаз? Губы во всё лицо?
Фильм «Сияние», прекрасная молодая постоялица номера 248 в ванной… 248? Или 238? А может, 432?
Пересиливая первобытный ужас, он заставил себя снова войти в спальню. Просто втащил туда за шкирку визжащую обезьяну, которая бесновалась внутри и закрывала ему глаза, пережимала горло и била пяткой в сердце.
Жук-ночник по-прежнему висел в воздухе, давая достаточно света, чтобы увидеть, что женщина никуда не делась. С появлением Андрея Строганова она улыбнулась (все части лица у неё были на месте, но под кожей будто шли мелкие волны… или тоже показалось?) и легла на кровать.
Обезьяна внутри Андрея Строганова подскочила чуть ли не до потолка, выгнав его вон. 
Какой-то частью своего существа он даже удивился такой панике. Собственно, почему у него волосы стоят дыбом? Может, это Альба? Он видел её на голографическом снимке в доме Шаны и во сне. Похожа? Не похожа? Может, это как у Лема в «Солярисе»? Хари пришла снова, но малость промахнулась мимо каюты Криса? 
«Да, — подумал он, ретируясь в коридор, — это точно Альба. Наверное, она снится Аире и… и до того ярко снится, что идея аж вылилась у него из ушей… из носа…»
— Аира, — потряс он раянина за руку, — слушай, у меня там… какая-то…
Раянин заворочался, вздохнул, высунул голову из-под одеяла. И тут же резко сел и повернулся лицом к незваной гостье, которая выходила из спальни — всё-таки не совсем так, как должен двигаться человек…
Крокодил успел только судорожно сглотнуть, когда неяркая вспышка и хлопок, похожий на звук от перегоревшей лампочки, прекратили существование суккуба.
— Плоский хлеб! — выдохнул Аира любимое ругательство Крокодила и зевнул. — Шана не могла придумать ничего более оригинального? Тьфу, до чего же с ней тяжело… Андрей, смело иди спать, больше такого не повторится. Во всяком случае, этой ночью. А утром я скажу ей, что это уже переходит все границы, и ещё одна такая выходка будет стоить ей индекса.
С этими словами Консул как ни в чём не бывало забрался под одеяло, сделал несколько шумных вдохов и выдохов и затих.
Но Крокодил не смог заставить себя вернуться в спальню. Он поднялся в пустую мансарду, лёг прямо на голый плетёный пол и через несколько минут словно сознание потерял, а не уснул.

+2

2

…и нашел в кармане джинсов ключи. Лестничная площадка освещалась тусклым светом запылённой лампочки. Он с первого раза попал в замочную скважину, но перед тем как войти, ритуально повозил ногами в мокрых ботинках и грязных понизу джинсах по серой тряпке, брошенной на резиновый коврик.
Пыльный мир… Не то загадочное место, точка перехода в лазарчуковском «Транквилиуме», а его сто лет не убранная однокомнатная квартира.
В прихожей пахло главным образом пылью, чуть-чуть — одеколоном «Эйфория», который ему подарили коллеги на последний день рождения, и кремом для обуви.
Не снимая куртки и ботинок в уличной ноябрьской каше, Андрей Строганов прошёл на кухню и включил свет. Вот они, его семь квадратных метров. Холодильник и плита, раковина с парой грязных тарелок и чашкой, разделочный стол, на нём электрочайник и микроволновка, а на ней тикающие часы, а сверху шкафчики. Обеденный стол, накрытый клетчатой клеёнкой, заварочный чайник и сахарница, подсохшая половинка лимона на блюдце и телефон, горящий огоньком автоответчика. Пустой цветочный горшок с окаменевшей землёй и открытая форточка, из которой тянуло сырой влагой и вонью соседской подгоревшей стряпни из неудачно установленной вытяжки.
С высоты пятнадцатого этажа было видно, как редкой цепочкой бредут от метро поздние тёмные прохожие, обливаемые нечистым светом фонарей.
Фонари эти прибежали сюда будто из поэмы Блока «Двенадцать». Удрали из революционного Петрограда и принесли с собой моросящий дождь со снегом, претензию на стиль и остановку времени в самой безнадёжной точке года.
«Я вернулся? — осторожно подумал Андрей Строганов. — Или сплю? Наверное, сплю. В прошлый раз, на том чёртовом стабилизаторе, я тоже поверил, что вернулся. Потому что у меня был шок. И на этот раз у меня тоже был шок, потому что меня напала Шана со своим… своей… Как это у них называется? Идея? Мечта? Тень? На самом деле я лежу в мансарде в моём доме на Раа и сплю, укрывшись мокрым полотенцем. Поэтому мне снится, что так сильно тянет холодом из открытого окна и что у меня промокли ноги…»
Он опустился на табурет, подтянул к себе телефон, прослушал автоответчик. Кроме позавчерашнего звонка от заказчика из компании, импортирующей немецкие мединструменты, не было никаких записей.
Тогда Крокодил принюхался к тому, что сгорело на сковородке у соседей.
«И дым Отечества нам сладок и приятен...»
Он встал и открыл холодильник. Кусочек сыра. Весь покрытый плесенью, абсолютно весь, но не дор-блю.
В морозилке и того не было. Вернее, стояла там пустая пластмассовая форма для льда, но без льда. Как у Сальвадора Дали: яйца на блюде без блюда.
К сожалению, яиц не было нигде. Ни на блюде, ни без блюда, и в хлебнице лежали только крошки. Но в верхнем шкафчике нашлись сухари, даже с изюмом, и пачка чая в пакетиках. Это было уже что-то.
Крокодил налил воду из крана в ковш-фильтр и пошёл в комнату. Свет. Пыль. Книжный шкаф-секретер, его школьный. Выключенный компьютер на бабушкином письменном столе со многими ящиками. Диван с небрежно наброшенным покрывалом поверх несвежего постельного белья. Платяной шкаф — единственная приличная мебель, оставшаяся от прежнего жильца-наркомана, которого из этой квартиры вынесли вперёд ногами.
«У меня сейчас такие приходы, что тому страдальцу и не снились…»
Часы здесь весело тикали на стене, с лёгким подрагиванием прыгала секундная стрелка. Под ними, на том же гвозде, на длинной суровой нитке висел календарь, разворот на двух последних месяцах. Ноябрь — царское место в Андреевском зале Кремля; декабрь —  заснеженная Спасская башня и вертикально поднятые стрелки на главном циферблате страны. Эти, понятно, стояли, не тикали.
«Спас, — подумал Андрей Строганов. — Спасти. (И сразу приснопоминаемый рядовой Райан полез ему на ум, но он его отодвинул.) — Андрюшку спасти? В прошлый раз он оказался жив и здоров, просто потерялся в аэропорту. А если меня больше нет на Земле? Его тоже нет? Но я же есть! Аз есмь! Житие мое… Какое твое житие, пёс смердящий, ты посмотри на себя…»
Мобильный здесь, во внутреннем кармане куртки. Он расстегнул молнию, достал телефон, нашёл Светкин номер. Руки помнили, как это делается. Как в Белой башне пальцы помнили буквы кириллицы.
Если есть номер Светки, то и Светка есть, а если есть Светка, значит, и Андрюшка с ней. Дурацкие эти цветы на ушах. Знак его места на древе жизни.
«Ты же не из вакуума появился, и своего сына не почкованием родил…»
— Телефон абонента выключен или находится…
Хотя кто знает, может, в этом варианте сна Светка есть, а Андрюшки нет?
Крокодил нажал отбой. На табло появились цифры поверх заставки: 22.11, 23.11. Тогда он посмотрел на календарь. Две двойки в ноябре были жирные и красные, как отборные червяки  для рыбалки.
«С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде…»
Взгляд Крокодила снова упал  на неряшливую постель на диване.
«Последний раз в тысяча восемьсот девяносто девятом году в Париже на рю де ля Пэ».
В последний раз у него убиралась Лида. И не сто лет назад, конечно, а месяца три. В конце лета.
— Лида, — пробормотал Андрей Строганов и вспомнил раянскую смуглянку, которая назвала сына в его честь. — Точно. Лида. Смуглянка-молдаванка.
Её телефон находился в контактах телефона между несколькими Ленами и тремя Людами. Он нажал на кнопку вызова. «Жили у бабуси два весёлых гуся, один серый, другой белый…» — синтетически запел телефон вместо гудков, а потом женский голос отозвался сонным «алло».
— Лида, привет! Это Андрей, твой сосед. Я… это… Ты ещё не ходила в эту… в клинику?
— Записалась на завтра, не беспокойся, — с отвращением сказала трубка и сразу дала отбой.
Тогда он  вышел на лестничную площадку, пересёк её до противоположного торца и нажал кнопку звонка. Потом ещё раз. И ещё раз.
Не сразу щёлкнула дверь. На пороге появилась полузнакомое женское существо постбальзаковского возраста с фигурой палеолитической Венеры и полотенцем на голове и воззрилось на пришельца.
— Здрасьте, мне Лиду, — сказал он.
— Которую? — спросило существо низким прокуренным голосом.
Крокодил только сейчас сообразил, что не знает Лидиной фамилии.
— Э-э… — сказал он тупо. — Молодую.
Но мигрантка Лида уже появилась за спиной своей товарки, придерживая на груди халат, наброшенный поверх ночной рубашки. Существо с замотанной головой отступило вглубь квартиры с ворчанием.
В тусклом коридорном свете Лида выступила вперёд, как картинка в «Фотошопе» после команды bring to the front, зябко поджимая пальцы в открытых пластиковых шлёпанцах.
— Ну, чего тебе ещё, соплежуй? — зло сказала она. — Справку принести?
Андрей Строганов с опаской присмотрелся к молодой женщине, не пьяна ли?
Но она была просто измята усталостью, и только. И уже собиралась сказать ему несколько ещё более неласковых слов; он успел заговорить раньше.
— Лида, ты… Слушай, у меня к тебе предложение. Выходи за меня. Помнишь, как там, в «Служебном романе»? «Через девять месяцев в семье у Новосельцевых было уже три мальчика…»
— Ну и день сегодня, просто песец лютый… — пробормотала Лида, переступая с ноги на ногу.
— Пойдём ко мне, всё обсудим. Тебе же холодно стоять на сквозняке… Извини, что я вот так, без цветов, без конфет… Но я могу сейчас выскочить в наш круглосуточный за углом…
— Блин, так бы и сказал, что трахаться…
— Лида, нам надо поговорить. Пойдём.
— Ну, пойдём. Ща только ключи возьму.
Она нырнула за чёрную железную дверь с номером 237. Это была совершенно реальная дверь для жизни на Земле с тремя замками: ригельным, засовным и трехпальцевым. Его души прекрасные порывы как-то вмиг увяли.
«А если я не сплю? — тупо подумал Андрей Строганов. — Если действительно останусь сейчас здесь и больше никогда не увижу Раа? А так и буду месить тут болото… Мать сыру землю. С этой прошмандовкой. Зато с привычной профессией и смыслом жизни: вырастить новую личинку и расширить жилплощадь.  Тогда Аира выполнит свой договор с Творцом Земли насчёт меня и получит свою вожделенную Альбу. И будет с ней… не трахаться, конечно, а высокодуховно общаться!»
Дверь снова щёлкнула, и женщина вышла на площадку, уже застёгнутая на все пуговицы и даже причёсанная.
— Лида, ты не думай ничего плохого, — сказал он, идя к своей двери позади неё. — Я серьёзно. Просто устал я без близкого человека. Я один и ты одна. Может, будем вместе? Пустой дом — это же кладбище, где я как… как фараон в гробнице, понимаешь?
Это он договорил уже у себя в квартире, безнадёжно, как заведённая кукла на последнем обороте ключа.
— Ну и срач у тебя, сосед! — покачала головой Лида, переступая через потёки грязи, оставшиеся на полу прихожей от его ботинок. — Фараон… Идём на кухню, там как-то почище.
«Но почему всегда такой тон, если появляется хоть тень власти? — с тоской на сердце подумал он. — Почему Шарбат Гула на своего сиамского кота не надышится, а они, все мои эти… Как те мужики Саши Самохиной, которые её юзали, а толку ноль!»
Лида закрыла окно и села на табурет возле стола. Андрей Строганов вытащил из-под стола второй стул и сел напротив.
«Слышь, кудесник, возвращай меня обратно... Но вот же он, мой Родос! Да, да... Только прыгать уже не хочется».
Женщина задержала взгляд на его лице, вздохнула, поставила локти на стол и положила подбородок на руки.
— Так, рассказывай, что у тебя стряслось, только честно, — сказала она. Жёсткая вертикальная морщина встала у неё над переносицей, но, понизив голос, Лида вдруг спросила тихо и мягко. — Андрей, тебе, что, алиби нужно, да?
Что может быть прекраснее женских рук без когтей, женского лица без косметики и женских губ без сквернословия? Пусть будет даже такая морщина — но ведь от беспокойства о нём, от сочувствия!
Он понимал, как глупо звучит его детский лепет, но не сдержался:
— Нет, Лида, не алиби. Мне просто очень не хочется, чтобы убивали моего ребёнка. Ты меня прости за те пять тысяч. Я просто столько раз обжигался… И если только честно, то… Ты же хочешь меня захомутать, правда? Ради регистрации и квартиры? И раздеть догола, как моя бывшая? Но мне, знаешь, уже всё равно. Давай подадим заявление. Если захочешь, можем даже обвенчаться. Будешь в золотой короне, с фатой…
— Подожди, ты можешь мне объяснить конкретно, что случилось? Только не втирай про фату! Я же готова помочь, сосед, мне не западло, тем более если ты мне гражданство сделаешь. Просто объясни русским языком, зачем. Это для какого-то гешефта? Для карьеры твоей? Справка нужна о семейном положении? Или что?
— Да при чём тут справка, — безнадёжно сказал он и махнул рукой. — Мне нужна женщина, которая бы меня любила. И которую бы я любил. И всё.
Лида посмотрела на него пристальнее и невесело сказала:
— Мама тебе нужна. Чтоб кормила, убирала и обстирывала. А ещё лучше бабушка.
— Да, чтобы убирала — это я люблю, — неловко улыбнулся Андрей Строганов.
Когда, едучи со своей пролетарской соседкой в лифте, он предложил ей за неплохую плату помочь с уборкой, у него вправду не было иной мысли, кроме как найти кого-то, на кого можно переложить отвратную работу. В оговоренное время Лида вошла в его квартиру со своей шваброй, тряпками и набором моющих средств. И с уверенностью, что в стоимость её услуг интим включён непременно. Крокодил такие вещи чуял на нюх.
Увидев, как плохо ведёт свой быт встречаемый на лестнице хорошо одетый, стильно причёсанный и приятно пахнущий молодой человек в дорогих начищенных ботинках, соседка сначала даже растерялась. Андрей Строганов неотразимо улыбнулся ей, извиняясь: да, мол, вот такой бардак творится за моей бронированной дверью с номером 242. Молодая женщина тоже улыбнулась, демонстрируя свой трудовой энтузиазм и стать. И кулон меж круглых полных грудей. Эйдос. Конкретную явленность абстрактного.
Приняв гонорар и оставив телефон на будущее, Лида так же аккуратно собрала свои принадлежности для уборки, как несколькими минутами ранее привела в порядок себя и поправила покрывало на тахте. Они остались довольны и процессом, и результатом сотрудничества и в следующий раз начали прямо с дополнительной услуги, пока швабра и ведро дожидались в крохотном коридорчике его однушки.
Потом, в заранее оговоренный день уборки, у Крокодила внезапно объявилась сверхсрочная и сверхдоходная халтурка, он молотил по клавишам, временами переключаясь на программу словарей Abbyy Lingvo, и поглядывал на часы, а Лида ходила с ведром и тряпкой почти вне поля его зрения, но заплатил он обычной бумажкой. Через пару день женщина пришла вечером, без швабры и в красном халате на голое тело, чтобы «отдать долг». Утром он не сразу её отпустил.
Голое смуглое тело у Лиды было, как у индийской танцовщицы: везде круглое, но сильное и гибкое. Тяжёлый физический труд ещё не изуродовал её формы, а только закалил. Она и лицом была приятная, и губастая, как вишня — куда той костлявой вешалке Анджелине Джоли! А главное, если после первого опыта с девицей Андрей Строганов чувствовал себя использованным, то с Лидой пользователем снова и снова был он, и наконец смог закрыть свой позорный гештальт.
Портили кайф только дешёвые приторные духи. Запахи шпаклёвки и штукатурки ему бы больше понравились, чем та тягучая синтетическая дрянь, которой Лида обильно орошала себя в качестве парфюма.
И Крокодил даже купил для неё изящный (самый маленький) флакончик «Зелёного чая» как бонус к основному вознаграждению, но в тот же вечер случайно увидел в дверной «глазок» какого-то Рулона Обоева или Подрыва Устоева, который входил вслед за Лидой в квартиру 237.
Духи ушли в качестве презента очаровательной секретарше шефа, он не позвонил смуглянке ни через месяц, ни через два, а через три она сама пришла, в своём едва застёгнутом халате. Извинилась, что не показывалась — выезжала со своей бригадой на шабашку по загородным коттеджам, спросила, убирался ли он сам, и тут же добавила с игривым фырканьем: «Не-а, вижу: помойка. Ну, что, зайчик умственного труда, приступим к делу?»
Он прохладно ответил, что она сама знает, где стоит ведро и лежат тряпки. Лида тут же весело засучила рукава, прогнала трёхмесячную пыль и, напевая «вишня-вишня» и азартно двигая бёдрами, наполнила его дом антиномичными запахами чистоты и низкопробной парфюмерии. И халат с засученными рукавами был на ней даже не фиговым листом, а форменной красной тряпкой, которая закономерно оказалась сначала в руках у матадора, а потом была отброшена так, что при необходимости не сразу нашлась.
Опьянение от близости с этой женщиной было настолько же постыдным, насколько сильным — желание спустить с лестницы мелькавшего на площадке Устоева. Там и другой тип временами всплывал, похоже, из одного землячества, но в квартире 237 жила целая бригада хохлушек и молдаванок, why not? Крокодил, правда, не представлял, как в его квартире могут жить люди в количестве больше одного (девять, говорила Лида, у нас нары трехъярусные, очень удобно, а наши электрики и паркетчики в соседней высотке живут, они из Ужгорода). Unless. Если только не перестать считать их за людей.
Он называл себя разными унизительными словами (в частности, размазнёй Отто Кречмаром из набоковской «Камеры обскуры» и придурком, имя которого уже забыл, из цвейговского «Амока», хотя меньше всего Лида была похожа на стальную сероглазую англичанку) и благоразумно посетил урологическую клинику, дабы развеять тревоги, а с облегчением после — знакомую Лену, с ней в это время тянулась его полуплатоническая связь… Но вернувшись за полночь домой и пролистав письма в электронном почтовом ящике, вдруг вызвал окошко поисковика и в бешенстве вбил туда слова «горячая линия ФСБ подозрительные кавказцы». В стук по клавишам ушёл его пар: он сообразил, что у Лиды давно просрочена миграционная карта, и её могут запросто депортировать, а у жителей гор с документами, как правило, полный порядок.
В конце лета она снова пришла со своей шваброй, и он как с цепи сорвался. «Придётся тебе, заяц, подышать пылью, — сказала она, одеваясь. — Хороший особняк делаем. Дворец! Может, и паспорт получу. Не знаю, когда вернусь».
А когда вернулась (паспорт сорвался, ещё и на деньги попала, а две полоски — вот они), Крокодил высказал всё, что думает о ней и ей подобных, и выставил вон. И швабру её выставил за порог. На следующий день, увидев Лиду на лестнице возле поломавшегося лифта, он строгим жестом остановил её словоизлияния, молча вынул бумажник, но уже произведя полный расчёт и повернувшись, чтобы торопливо спуститься по ступенькам, не удержался от язвительной реплики.
Сейчас он мучительно презирал себя за эту низость. Оскорбление, которое он произнёс почти год назад, для Лиды звучало вчера.
Когда на острове Пробы Аира окатил его презрительным взглядом и выговорил через губу «Мигрант? Лодка там», ему казалось, что он искупил те свои слова.
Оказалось, никуда они не делись. Стояли в мироздании, как незримое зеркало. Как блюдо Сальвадора Дали для яиц.
— Да, — повторила Лида, несколько раз кивнув головой, — тебе бабушка нужна, а не женщина. С пирогами и вареньем. А я, Андрюша, ещё молодая для такого большого внука. Даже если бы я своего первенца не зарезала, ты бы мне всё равно во внуки ещё не подошёл.
Под её халатом в крупных подсолнухах по синему полю тяжело колыхнулось не сдерживаемое кружевной сбруей. Как у Шаны под гирляндами.
— У нас будет всё по-другому, — сказал он. — Моя мать, знаешь, тоже… Мой первый отчим потому с ней и развёлся, когда узнал. Было бы у меня два брата. А так… И знаешь, Лида, не бабушка мне нужна, а жена. Настоящая. Чтобы любила меня и чтобы ради неё я…
— Не смеши, сосед, — прервала его женщина. — Какая я тебе пара, а ты мне? Что я — маньячка, дитё совращать?
Андрей Строганов обалдел.
— Какое дитё — меня?! Я же старше тебя, Лида! Лет на пять точно старше! Ты какого года?
— Эх, Андрюха, у нас год за три идёт, понял? Завтра пойду на чистку, не волнуйся. Ты мне денежку дал, мы в расчёте. Я отгул взяла на три дня, так что до утра я вся твоя, если тебе уж так приспичило.
— Лида, не хочешь за меня замуж — дело твоё, но моего ребёнка я убивать не дам!
— Да у меня спираль стоит, дурак! Вот только внематочной мне не хватало… Уже живого места нет, а эта зараза всё лепится и лепится. Знало бы оно, каково здесь, снаружи — само бы сдохло.
— Спираль — это ещё ничего не значит. Пойдём завтра в клинику. Вдвоём. И всё выясним.
— Ага, не значит, — скривила вишнёвые губы Лида. — А урода горбатого-безглазого ты растить будешь?
— Ты про Ника Вуйчича знаешь?
— Нет. Это кто?
— Пойдём, покажу.
Он встал.
— Ты хоть бы ботинки снял, промокли же насквозь! — сказала Лида, глядя на его ноги. — Давай-ка в ванну, и попарь ноги, а то свалишься с воспалением лёгких, вот и все твои подвиги, заяц умственного труда. Только подожди, я тряпку возьму, невозможно же в этом всём…
— Какая тряпка, тебе сейчас наклоняться нельзя!
— А в таком сраче дышать можно? Да не буду я наклоняться, просто на швабру возьму… хоть в коридоре пол протереть… ну бомжатник же! Сейчас принесу швабру, горе сопливое…

[indent]
И когда он вышел из банных паров, в полотенце и с мокрыми волосами, квартира оказалась полностью преображённой. Идущие часы в комнате показывали пять минут третьего, а на Спасской башне стрелки всё так же стояли вертикально.
— Да подожди ты… вот неугомонный!
— Я только подержусь… я осторожно…
— А говорят, баня мужика без хвоста оставляет!
— Так то баня, Лида! Баня, а не совмещённый санузел!
— Я тоже сполоснуться хочу, я ж пропотела вся…
— Ничего, будешь, как Жозефина.
— Это которая не мылась? — смуглянка рассмеялась. — Да нафиг мне такой Наполеон, чтоб не мыться! Андрюша… ты, это, правда, что ли? Ну, там, жениться, детей иметь… со мной?
— Лида, а с кем? Нету же женщин! Одни, блин, леди через букву «я»!
— Ну… хорошо. Я подумаю. Вот под душем и подумаю. А ты ложись, ложись. Я там поменяла бельё. Ложись.
Лёжа на свежей простыни под тёплым одеялом в свежем пододеяльнике (правда, неглаженом, но его стиральная машина гладить не умела, только отжимать и сушить, а утюг Андрей Строганов показывал только своим рубашкам и брюкам), он слушал, как шумит вода, и даже запах духов в чистой комнате был хотя и сладким, но не душным, медовым… и шмелиное одеяло пахло мёдом и грело его со всех сторон.
Видимо, Аира принёс и укрыл, а шмели переползли и под низ, когда он ворочался.

+1

3

В первые секунды после пробуждения Андрей Строганов, глядя в плетёнку ветвей своей мансарды, ещё продолжал слышать шум воды и думать о том, что с этой квартиры им придётся съехать, причём как можно скорее, чтобы укрыть Лиду от глаз Обоевых. Голова его была ясной и работала с максимально возможной во вселенной скоростью, со скоростью мысли. Можно позвонить отцу в Нью-Йорк и попросить, чтобы тот отказал своему квартиранту (бабушкину прекрасную двухкомнатную сталинку отец продавать не стал, а сдавал через агентство) и пустил его, сына с женой, за те же деньги. Нет, за те же ему не потянуть, там какой-то крутой снимает, да и расстались они с Василием Васильевичем после похорон бабушки, мягко говоря, не очень... Проще снять что-то в другом месте, а эту продать. Только вот настоящей цены сейчас не возьмёшь, вечно у них там наверху в самый неподходящий момент то дефолт, то кризис, то ещё какая хрень… И сколько у него вообще денег наличными? За помощью по легализации Лиды лучше всего обратиться к отцу Валерки… Вообще, надо расcпросить её, кто их крышует, кто такой Обоев, где она хранит заработанное (или сразу отсылает всё в Бельцы и Караганду?). Может ли взять расчёт — или вдруг окажется, что за ней числятся какие-то фантастические долги, и фактически она в рабстве? Наверное, ей бы лучше какое-то время пожить отдельно, а самому Андрею Строганову пока оставаться в этой квартире, чтобы Обоев ни о чём не догадался… Нет, лучше вообще вывезти её из города. Куда? Может быть, к Валерке, в Саров? Это Арзамас-16, уж там-то никакая строительная мафия Лиду не найдёт! Но центр ядерных исследований, повышенный радиационный фон… Да и жив ли вообще его ребёнок в Лидиной утробе? А если понадобятся серьёзные деньги, где достать? У директора издательства? У директора бюро переводов? У директрисы турфирмы? Правда, сейчас, после второй волны оптимизации вряд ли у его буржуев остался прежний жирок, но как вариант... У всех своих работодателей Андрей Строганов был на хорошем счету, всегда выручал их, не отказывался от работы в выходные и праздники, в бюро переводов не крысятничал, не уводил жирных клиентов на индивидуалку... На Земле, в родном-то городе у него есть связи, и ещё какие связи! Мужчину делает сверхзадача. Неужели он не вырвет Лиду из лап Обоева, Онегин блин-Печорин? И неужели Валерка не поможет… да хоть молитвами своими!
Весёлые солнечные блики, расположившиеся, как пятнышки божьей коровки наоборот, светлые кружочки на тёмных ветках плетёных стен, вернули его с небес на землю.
С Земли на Раа.
Его мимолётное виденье было всего лишь сном, непривычной комбинацией привычных впечатлений. И сюжет понятный — при долгом воздержании, не погашенном травой, что ему ещё могло присниться? Как он везёт экскурсию интуристов в Кремль, видит часы на Спасской башне и делится с аудиторией своими возвышенными мыслями о вечности? Потрясает своих подопечных загадочностью русской души-матрёшки?
Он сел, и шмелиный рулон, обёрнутый вокруг его тела, рассыпался. Рой вылетел в оба маленьких открытых окошка. Единственным свидетельством твёрдого намерения Андрея Строганова обрести семейное счастье осталось испачканное полотенце.
Реальность всегда неприглядна.
Снаружи звучали громкие голоса. Можно было даже в окошко не выглядывать, просто придвинуться лицом к щелям между прутьями его поросячьего домика и посмотреть, что там.
На газоне, вчера аккуратно подстриженном ящерицами, Аира и Тимор-Алк, оба в официальной рабочей одежде (хотя и сидели на коленях прямо на траве) беседовали с разными личностями из многочисленных экранов. Крокодил даже узнал тётку в платье с зигзагами, встреченную на орбитальной станции. Только сейчас на ней была тёмная блуза в белый горошек. Непрозрачная.
Обсуждались главным образом проблемы и перспективы экспедиции к червоточине и польза от этого масштабного мероприятия для Раа. Глаза б его не видели эту жизнерадостную фантастику для детей среднего школьного возраста, маркируемую значком «12+»…
«Знало бы оно, каково здесь, снаружи — само бы сдохло», — сказала Лида.
А что бы сказал любимый прадедушка Омон-Ра, уже третьи сутки как покойный?
«Стой, где поставили. Сцепи зубы и жди». Как в хрестоматийном рассказе Пантелеева «Честное слово». Идея этого рассказа наверняка была близка холодному уму и железному сердцу Саши Самохиной.
Крокодил так и сделал. А что ему ещё оставалось? Сжал челюсти и спустился вниз, чтобы снова принять душ — с экологически чистой водой, по которой Аира, помнится, так скучал на Земле.

[indent]
Под душем Андрей Строганов попытался убедить себя, что возвращению на Раа надо не огорчаться, а радоваться. В конец концов, ну что такое Лида? Да пустое же место! Маляр-штукатур. Вишня-вишня в пластиковых шлёпанцах и в халате с подсолнухами. Дочь продавщицы («в очередь, сукины дети, в очередь!») и шофёра («ты чё, мля, на муй!»). Какая она ему, в самом деле, пара? По умственному развитию остановилась, наверное, на третьем классе общеобразовательной школы. Даже стыдно её кому-то показывать, как то полотенце, засунутое в приёмник для грязного белья. Ну, набросился с голодухи — так ведь во сне, не наяву…
Допустим, так отразилась в кривых зеркалах его подсознания мысли о запретных прелестях Шарбат Гулы. В конце концов, умнейший житель Града Обреченного Изя Кацман вопрошал, как правильно и деятельно, и при этом без мордобоя, помочь изнывающему от скуки здоровому мужику с таким вот (и показывал) половым органом — и, разумеется, не получил от Андрея Воронина внятного ответа. Аира, вон, планирует экспедицию за грань вселенной, но у него, помимо органа, есть связи в мозгу. А у Андрея Строганова только поллюции.
Но никакой логикой Крокодил не мог перебить неземную радость, оставшуюся у него в сердце после этого сна. Он помнил, какими любящими глазами, с какой тихой улыбкой смотрела на него Лида, оглянувшись перед тем, как скрыться за дверью ванной. Как Лила на Паку. И поцеловала бы его, может, не хуже, чем Альба Аиру, если бы сон не кончился. Но только Андрею Строганову пришлось умереть, чтобы это оценить.
Да, Лида дура. То есть не получила образования и изысканного воспитания. Так доступ к знаниям и плодам культуры — это вообще-то не обязанность из-под палки, а привилегия, и за неё кухаркины дети в своё время порвали барона Врангеля и прочих, как тузик грелку. Порвали и… и рвали дальше уже друг друга, потому что они были люди с изъяном... Не большим, чем у Врангеля и его соратников, но и не меньшим.
А если бы ему приснилась тонкая Лена со стильно вычерченными бровями, которая регулярно встречалась с ним «для здоровья»? Дочь докторов и внучка академиков. У которой был собственный бизнес в сфере конференц-сервиса, вкус к беседам о полотнах прерафаэлитов и третья книга о женщинах в искусстве?
А что Лена? Она никогда не согласилась бы покрыть его вину. Никакую. Даже самую маленькую. Какое там алиби! Ещё первая набрала бы «02» в случае чего.
И с Леной он ни на секундочку не почувствовал бы себя Пигмалионом, а с Лидой — ещё как! Или даже Аполлоном.
«И моя фамилия Лиде подошла бы намного лучше, чем всем моим этим. Уж как она строгана изнутри, даже представить страшно. Куда там нашему родоначальнику, который попал под раздачу при Иване Грозном…»
Между прочим, у единоверцев Рулона Обоева есть поговорка: «Страсть — это кипящий чайник, когда его снимают с плиты, а брак — это холодный чайник, когда его ставят на плиту». Так что, может, это было бы действительно интересно? Не только раздевать Лиду, но и одевать? В смысле, образовывать. Просвещать культурно. Осваивать эту во всех смыслах терру инкогниту и охранять от посягательств соседей.
Крокодил представил, как раскрутил бы стойку в своём торшере, где хранил часть своей валютной заначки, и купил бы Лиде красивое платье. И шубу. Нет, лучше элегантный полушубок из хвостиков норки с дизайнерской вышивкой, как у Лены. И шапку с хвостом. И стильные зимние полусапожки. И конечно же, полупрозрачный пеньюар вместо того красного халата. И велюровые тапочки вместо её уродливых пластмассовых «мыльниц».
Но только в довесок к Лиде опять получишь орущего по ночам ребёнка, который навсегда отнимет её любовь. То, что Саша Самохина не любила детей, Крокодилу было близко и понятно, и её бездетному браку с Михаилом Плотниковым он мог только позавидовать.
«Вот как родился бы этот очередной не закрывающийся рот, так Лида тоже начала бы выедать мне мозг день и ночь, что ей всего мало. Как Светка. И снова не хотелось бы идти домой, и ничего кроме работы не оставалось бы для радости, разве что встречаться с Леной. Ну… и тогда бы я простил уже, наконец, отца. От чистого сердца простил бы. Перестал бы его попрекать, что он ни разу в жизни не подозвал меня к себе, не приласкал, не сказал доброго слова. Всегда ему навешивали этого ребёнка, как гирю… Нет, неправда. Один раз он сам забрал меня из садика и один раз купал в ванной с игрушечным крокодилом Геной. А если бы папа пересилил себя и постарался увидеть во мне человека? Если бы воспринимал своё отцовство как сверхзадачу — может, ему было бы со мной интересно? Как же я завидовал ребятам, которых папы сажали к себе на шею — oh my God — сажали совершенно добровольно! Не любил он мою маму, вот в чём беда. Так только, из чувства долга. Да и не столько долга, сколько из боязни, что выпрут из института за аморалку. Трус он был, мой папашка. Трус и приспособленец. А я вот всё никак не могу приспособиться. Хотя на вид вылитый он. Кто знает, может, Лидин ребёнок не был бы таким противным и сопливым, как Андрюшка и как я сам? Лида даже физически крепче, чем Светка, и если уж даёт, то даёт по-настоящему, а не отнимает...  Может, её любви хватило бы и на ребёнка, и на меня? Она же как та уборщица в спортзале, которая одной рукой поднимает штангу, чтобы там помыть. Она… она же всегда чистая! «Понимаете ли, сударь, что значит сия чистота? — говорил Мармеладов у Достоевского. — Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете?»
Да, он очень хорошо понимал, каких денег стоит Лидина чистота. И как её нужно блюсти после Ушатов Помоевых. Да и после всяких там Строгановых тоже. Сказала же «пойду на чистку»...
Никто никого не любит, никто никому не нужен.
«Лида ребёнка тоже не любит. Как меня мама родила — только чтобы за отца зацепиться, вырваться из Томска, убежать от своей матери. Просто какая-то эпидемия нелюбви у нас в роду. Так что отчима моего можно понять и тоже простить: он хотел сына, а мама травила его детей, как клопов. В точности как Гоголь писал: у одного то ли четвёрка, то ли шестёрка лошадей, а ему лучше всего на диване полежать, а другой мечтает о быстрой езде, так у него и завалящей савраски нет. Савраска — это серый, что ли? А если бы все эти никому не нужные дети родились на Раа, то-то ответственные граждане бы обрадовались! Обнюхивали бы их в полном восторге и растили со связями в голове, здесь места всем бы хватило, да и не место главное — что у нас, места мало?  — любви хватило бы! Ни квартирного вопроса у них нет, ни идеи того, что надо жрать в три горла одним за счёт других…»
— Уважаемый гражданин Строганов, — послышался искусственный голос из лейки душа, и от появления неожиданного надзирателя Крокодил вздрогнул, — вы используете чрезмерное количество воды не по назначению. Для возвращения в норму нервно-мышечного тонуса вам будет полезнее посетить естественные водоёмы.
Перед его мокрым носом появилась мерцающая схема местности с подсветкой более ярким тоном всех мест в радиусе двух километров, пригодных для купания.
— Плоский хлеб! Что, жалко, что ли, чтобы я в своё удовольствие под горячим душем постоял? — раздражённо буркнул Крокодил. — Может, мне здесь лучше думается!
— Мозговое кровообращение улучшается при преодолении естественного сопротивления водной среды, — безапелляционно возразил душ.
Схема пропала, но и напор воды уменьшился.
— Вот ещё ты, кишка пластмассовая, будешь меня учить! — фыркнул землянин.
На эту реплику ответа не последовало, но струйка тёплой воды стала ещё тоньше. Пришлось Крокодилу сказать «ладно, уже выхожу» (не пререкаться же с душем!) и отдать себя чистому полотенцу. Он уже знал, как нужно запустить функцию впитывания, а как — бритья: просто с усилием подумать об этом. Аира его битый час натаскивал на эту простейшую функцию работы мозга, и с Андрея Строганова пот лил ручьями, будто он снова в Лиинахамари валуны ворочал.
— А из наших труб идёт необычный ды-ым! — онегинским баритоном запел Крокодил для поднятия настроения. — Стой, опасная зона, работа мозга!
Но настроение где было, там и осталось.
[indent]

А вот когда он увидел, что на столе его ждет тарелка картошки с мясом, укрытая термосалфеткой, и салат из местных овощей, сдобренный, без сомнения, петеяровым маслом, вот тут он провозгласил совсем другим тоном, весело и звонко:
— Официант! Четыреста капель валерьянки и салат!
Яркий образ счастливого будущего в виде друга, товарища и брата Аиры не ударил в грязь лицом. Эйдос светлого будущего. Если таковой, конечно, может в принципе ударить в грязь лицом. В челюсть заехать — да запросто, а вот самому свалиться… Разве что от тоски по Альбе, да и то не факт.
«Интересно, как пацану Аире удавалось уединяться с Альбой вне поля зрения следящих приборов и микроорганизмов? Тут же в прямом смысле из любого утюга за тобой наблюдают! Да и серая сова могла Шане запросто настучать. Или это тоже был для него тест на дестаби — уметь перехитрить биокибернетические системы?»
Судя по звукам, беспрепятственно проникавшим в дом сквозь несерьёзную плетёнку стен, совещание продолжалось и не собиралось заканчиваться. Уважаемые граждане вошли во вкус сверхзадачи, даже тётка в блузке в горошек (её высокий голос выделялся среди других), и галдели о своём, раянском, как грачи по весне.
Крокодил облизнулся в предвкушении и уже было нацелился деревянной вилкой на картошку, но тут из-под стола вылез бутон коммуникатора, превратился в подсолнух и спросил, не хочет ли Андрей Строганов ответить Борису Асталошу.
Так часто бывало и на Земле: стоило ему проглотить первую слюну над тарелкой — тут же кто-нибудь звонил.
— Ладно, давай сюда Бориса, — сказал он, возвращая крышку на блюдо.
Появившийся на экране Борька, довольный как слон, похоже, звонил с рабочего места. Как это правильно назвать — виварий? инсектарий? террариум? арахнариум?
— Андрей Васильевич! — счастливо воскликнул парень своим писклявым, как у Майкла Джексона, фальцетом. — Даже не знаю, как вас благодарить!
— Привет-привет. Что, тебя уже можно поздравить с законным браком?
— Да! Просто не верится, что всё решилось так быстро и в нашу пользу!
— Ну, что тут скажешь, — вздохнул Крокодил, — совет да любовь. И чтобы ты всегда с такой улыбкой до ушей думал о своей жене.
— Спасибо! — Борька и впрямь улыбнулся именно так. — Мы с Ланой перед вами в таком долгу!
— Да какой там долг, о чём ты? Это не меня надо благодарить, а Советника Эстуолда. Это по его протекции…
— У вас такие связи, Андрей Васильевич! Как здорово, что мы с вами земляки!
Невозможно было не проникнуться той искренней радостью, которую излучал Борька, и Крокодил тоже улыбнулся.
— А твоя мама как отреагировала… на это всё?
— Да нормально! Ей Лана очень понравилась. Я сам не ожидал, у мамы характер у-ух, сами знаете. Главное, что община выделила нам участок, и мы сейчас строим свой собственный дом.
—  Ну, молодец ты, Борис! А что с пополнением в твоём семействе?
— По крайней мере, теперь не страшно об этом говорить. И Лане не будет стыдно показаться врачу. Она ещё никуда не ходила, но там у неё точно кто-то живёт. Настоящий, не воображаемый.
— Дай Бог, чтобы он вас порадовал.
— Вот именно. Жаль, что теперь не съездишь на Белый остров в храм, как вы предлагали. Я уже столько Лане наобещал насчёт наших традиций, а тут такой облом… Вчера Консул рассказал им о нашем Боге и обязал всех полноправных граждан к паломничеству, и, понятно, теперь туда уже не пробиться. Расписание на десять лет вперёд составили. Я, собственно, звоню, чтобы, во-первых, пригласить вас на свадебный обед. Мама хочет сделать праздничный стол, приготовить гуляш, паприкаш и добош, как положено. Хотя, конечно, из здешних продуктов это не то, но тем не менее…
— А что, ты тоже по земной еде скучаешь?
— Да, иногда хочется настоящего хлеба, а не хлебного яблока. И перца, чтоб аж вынос мозга! Но тут такого нет.
— Да, тут они по-другому мозг выносят. Не перцем.
— Так вы приедете? Мы тогда организуем обед, когда у вас получится приехать.
— Приеду, конечно, хоть завтра! Идея с обедом мне очень нравится, потому что — веришь? — на свадьбе консульского сына, где я вчера был, угощали только зрелищами. А я бы не отказался от банкета.
— Да, свадебные ритуалы тут и вправду  очень скромные. Главное, чтобы на небе было видно семь больших звёзд, тогда произнесённые перед обществом клятвы верности считаются действительными. А застолья никакого нет. Тогда мы вас завтра ждем на вечер, как смеркается. Ну, и второй вопрос... Вернее, просьба. Если вы вдруг поедете на Белый остров, а у вас наверняка приоритет, то пожалуйста, помолитесь о Лане и о малыше.
— Эх, Борька, из меня молитвенник тот ещё, если честно. Я только «Господи, помилуй» знаю. И ещё из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Помнишь? «Паки, паки, иже херувимы». Ну, и «блаженны миротворцы».
— А обещали нас обвенчать! — покачал головой Борька, несколько сбитый с толку. Но тут же снова засиял улыбкой, не хуже, чем Аира умел это делать. — Ну, может, на серебряную свадьбу наша очередь подойдёт. Мама записалась.
— Что, правда, что ли, такой бум на экскурсию?
— Ну да. Приказ Консула. Как я понял, он своими мыслями — они же умеют из головы в голову образы передавать, телепатически — очень вдохновил местных на то, что они могут узнать Бога. Помню, когда мы с мамой ездили в Почаев на Троицу… Знаете Почаевскую лавру? Иван Железо, великий святой Иов Почаевский, сто лет прожил! Это при нём Иван Фёдоров напечатал первую русскую Библию...
Андрей Строганов сразу вспомнил памятник, мимо которого часто водил туристов. Ivan Fyodorov, the first known Russian printer.
— Нет, Борька, не знаю. Я, признаться честно, на Земле совсем в Бога не верил и святыми местами мало интересовался.
— Правда? Жалко... Ну, главное, что вы сейчас с Богом. Так вот, я это к тому, что когда мы ездили в Почаев, то какие там были очереди, словами не передать! И это только православные из бывшего Союза. А тут вся планета собирается в паломничество — вы представляете, что бы это было без расписания очереди? Очень правильно, что люди записываются организованно.
— Действительно… Борька, а ты, что же, православный? Я думал, венгры все католики.
— В Ужгороде в нашем землячестве много православных. Мы с мамой ходили в храм Христа Спасителя. Он даже похож на ваш московский, только поменьше.
— Надо же, я собирался креститься как раз в храме Христа Спасителя, да так и не сложилось… Слушай, а покрести ты меня — в воде, как положено!
— Да не вопрос... Приезжайте, у нас рядом речка есть. Сейчас пришлю вам транспортную карту. Так это у вас, получается, и крестика нет? М-м-м… Ну, значит, будет мой подарок вам. Благодарственный, за спасение!
— А у тебя какие будут пожелания насчёт подарка? Что вам подарить?
— Андрей Васильевич, да вы же нам счастье подарили, чего уж больше! Не парьтесь. Здесь приняты такие самодельные плакатики с поздравлениями. Нам этого будет достаточно.
— А может, подарить что-то персонально твоей зазнобе? Накидку, там, какую из бабочкиных крылышек или туфельки из лепестков бледной розы? Или делать такие подарки имеет право только муж?
— А вы разве умеете такое? — удивлённо ответил Борька встречным вопросом.
— Честно говоря, нет. Но тут же главное идея, а здешние микромеханизмы сами всё сделают, разве не так?
«Лиза же как-то сделала свои бальные туфли и одежду для Тима».
— Не совсем, — ответил Борька. — Материализация требует учёбы, навыков. Но можно связаться с дизайнерами одежды и изложить им идею, а они уже сделают.
— А покажешь мне фото новобрачной? Чтобы я мог понять, какая цветовая гамма ей подойдёт?
— Конечно, — улыбнулся Борька. — Уж не знаю, какие там зрелища были на свадьбе у консульского сына, но спорю на что угодно… Лана! Лана, иди сюда! Познакомься с Андреем, моим земляком. Да, с тем самым!
«Коль ты старый человек, дядей будешь нам навек», — вспомнил Крокодил строчку из сказки Пушкина.
— Здравствуйте, — сказало появившееся на экране юное создание. — Спасибо вам… за всё.
И другие пушкинские строки, из другой сказки, огрели Крокодила по лбу.
«Как пред солнцем птица ночи царь застыл, ей глядя в очи. И забыл он перед ней смерть обоих сыновей».
Точно. Знал гений Пушкин, сукин сын, какие слова подобрать, чтобы выразить невыразимое. Забыл. На несколько долгих секунд забыл и Андрюшку, и второго, нерождённого, в пузе у Лиды, и на каком он свете, забыл, и вообще обо всём. Наверное, Аира в виде тринадцатилетнего Мишки Плотникова так же рассматривал сфинкса на репродукции картины Гюстава Моро «Эдип», как сейчас тридцатилетний Крокодил лупал глазами на экран, где появилась девушка-полутень.
И таких женщин раяне считают некрасивыми?! Не достойными внимания?!
Кожа Ланы хотя и была бледной, но меньше всего юная дива походила на узницу подземелья, которую выпускают погулять только тёмной ночью. Она, такая же жизнерадостная, как её молодой муж, была не просто анимэ, а настоящая русалка из грёз поэтов. Принцесса Грёза на майоликовом панно «Метрополя» напротив памятника Ивану Фёдорову. Только зеленоволосая.
Такая, наверное, сидела у Пушкина на ветвях. Или на коленях. Точь-в-точь трефовая дама, ундина с немецких игральных карт, только лет на десять моложе и живая. И одетая. Контраст её сказочной красоты с Борькиной невыразительностью заставлял вспомнить картину… или киноленту… Нет, не вспомнить. Всё смешалось в доме Облонских, и Крокодил рефлекторно сглотнул.
Он мог представить, какое ошеломляющее впечатление произвела эта зелёная фея Динь-Динь на тихого девственника Борьку при первой встрече. Да выпусти её на любой подиум любой модной столицы Земли… Ну не зажрались ли граждане Раа, что такую красоту ни во что не ставят!
— Э-э… — сказал Андрей Строганов, переведя дух. — Здравствуйте, Лана. Премного наслышан. И… э-э… Борис вас очень любит и… и у меня нет слов, до чего же ему повезло!
— Значит, Боря меня не обманывал, — улыбнулась ундина. — Но что же вы мне «вы» говорите, а ему «ты»? Примите меня тоже в племянницы!
«Я тоже хочу быть человеком первого порядка», — говаривал в таких случаях Тимор-Алк.
[indent]

Попрощавшись с новосозданной ячейкой раянского общества, Крокодил некоторое время сидел и смотрел на корочку, совсем по-земному золотящуюся на жареных клубнях. Без каких-либо мыслей и чувств. Но когда мысли пришли и снова начали одолевать его тоской по несбыточному, он кашлянул, как перед докладом и сказал вслух:
— Господи, не дай Лиде убить моего ребёнка. Пожалуйста. Пусть он будет ей нужен. Пусть она его полюбит, чтобы в нашем роду хоть кто-то разомкнул этот заколдованный круг. И пошли хорошего человека ей в помощь. Который не то, что я, и любит детей. Есть же такие люди? Наверняка есть. Ты же запросто можешь сделать хорошее для этой несчастной Лиды. Сам видишь, я заперт здесь, как гомункул в пузыре на картине Сальвадора Дали, и при всём желании ничем не могу ей помочь. На Земле в воображении Саши Самохиной сейчас ходят динозавры. Никаких ключей к будущему у меня нет. А Сашу просить о помощи Лиде нет смысла, Саша тоже не любит детей. Мы с ней тождественны во всём, кроме пола, и знаешь, я даже думаю, что в плане пола мы с ней косячим одинаково, хотя каждый по-своему. Ей тоже помоги, пожалуйста. Ты обещал назвать миротворцев Своими детьми, так не забудь и её, Сашу, у которой никогда не было отца. Пусть она станет добрее к своим созданиям. Пусть её не будет корёжить от мысли «плодитесь и размножайтесь» — в конце концов, не ей же рожать, а этим раянкам. Она сама придумала им лёгкую и приятную беременность, вот пусть и даст возможность проявить себя! Чтобы здешние чадолюбивые граждане выдали на-гора такой стахановский демографический взрыв, который позволит им освоить всё изведанное пространство и наполнить его жизнью и радостью. И чтобы сын мой Андрей был лучше меня и был под Твоим присмотром. И отец мой Василий чтобы не унывал и не думал «ну хоть повеситься». Вот. Аминь.

+2

4

На душе у него сделалось странно тихо, как никогда раньше. И очень хорошо дышалось. Будто он уже построил дом, посадил дерево и вырастил сына, и теперь мог спокойно почить от своих трудов. Как раяне прежде думали, что их Творец-Создатель ушёл на покой, оставив им в наследство весь мир.
Ага, на печи почить.
Притом, что Крокодил любил анализировать свои поступки с того самого момента, как осознал себя, и вообще, любил умственный труд несравнимо больше физического (а в глубине души лишь его и считал достойным человека, чтобы творить мыслью всё и сразу; очевидно, того же мнения была и Саша Самохина), он знал, что подолгу находиться наедине с собой не может. Насколько он любил работать в тишине с чужими словами на чужих языках, переодевать их смыслы в русские одежды, настолько же не выносил себя в безмолвии. Всегда начинал себя жалеть, обвинять в своих реальных и мнимых бедах всех и вся, проваливался в уныние, терял вкус к жизни и, чтобы выйти из этого состояния, хватался за любые внешние наполнители.
А сейчас как-то смог отойти от своей жизни, спокойно посмотреть со стороны, но не скукожиться от стыда за её малость и слюнообразность, а усмехнуться: надо же, и ради такой малости солнце встаёт. («Послушайте! Ведь, если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно? Значит, кто-то хочет, чтобы они были? Значит, кто-то называет эти плевочки жемчужинами? И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к Богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит — чтоб обязательно была звезда!»)
Хотя на дворе продолжалась шумная работа раянского ареопага, да и в окно влетел информационный жук (регулирование посещения дома-башни было в топе новостей, затем следовала информация о состоянии солнца, о сборнике мыслей и ощущений первых паломников, о числе рождений и смертей в разных общинах, и даже упоминание о беременности метиски Ланы оказалось в списке важных событий), но тишина в душе Андрея Строганова воцарилась настолько небывалая, настолько же и полная, и ничто её не нарушало. Как торжественно-пустой Андреевский зал на календаре с кремлёвскими красотами.
Да, он был настолько же пустым, насколько и полным, как дирижабль, и летел без посторонней помощи. Сам!
Тень похожей радости была у него, когда Андрюшка пошёл. Но тогда было очень много шуму, и была счастливая Светка, как будто даже любимая, и всяческая домашняя суета, но Андрюшка, в конце концов, шлёпнулся (естественно) и противно заревел.
А теперь было тихо-тихо. Слово есть такое: священнобезмолвно.
Правда, на пути дирижабля попадались облачка. Сначала лёгкие-лёгкие, как Светкины духи, потом поплотнее и мокрые, как памперсы, а потом вокруг сгустилась дымная серость. И дирижабль потихоньку начал сдуваться.
«Если я сам не могу выносить себя, как же меня другие выносили? Как меня выносил Валерка? Да и Светка тоже… А бабушка? А как Аира меня сейчас выносит? И не просто снаружи, а по памяти! Чуть ли не на плечах! Почему «чуть ли»? Один раз он нёс меня на плечах, в прямом смысле. В лесу во время расслоения, и на стабилизаторе тоже… И ночью, значит, проснулся, пошёл посмотреть, как я себя чувствую после нашествия Шаниного призрака, укрыл одеялом, а утром не поленился приготовить для меня завтрак, термокрышку достать, которой у меня не было… Он мне служит, прямо как Лео из книги «Паломничество в Страну Востока» Германа Гессе.
Точно. Там сам Солнечный Лев, высший иерарх таинственного Братства, одновременно утренний и вечерний, древний патриарх, молодой лицом и телом, опекал главного героя, слабака и разгильдяя, который потащился в паломничество по святым местам ради — кто бы сомневался! — своих сексуальных фантазий. Само солнце служило тому, чтобы даже тот слабак и разгильдяй, умевший только сказки рассказывать, да и то с грехом пополам, смог совершить хоть что-нибудь истинное в своей жизни. Хоть собаку погладить от чистого сердца, без интеллигентской фиги в кармане.
А этот жалкий неудачник, которого и героем-то стыдно назвать, Онегин номер два с поправками на двадцатые годы двадцатого века в Германии, думал, что Лео — всего лишь мальчик на побегушках, принеси-подай, и в упор не видел его царской славы.
Хотя Аира не лев, а всего лишь игрушечный медведь Саши Самохиной... И всё-таки, ясное дело, в родстве с Архангелом Михаилом, пусть и не хочет об этом говорить. Работа такая.
«Но как же не Солнечный Лев, — вдруг подумал Андрей Строганов, — если на Земле он родился второго августа, в день Ильи-пророка и ВДВ, «никто, кроме нас», и даже если падает, то в небо! Да, надо будет сказать ему, что он не только Чапай и Михаил, но и Лео, потому и глаза у него калейдоскопические. Лео был сероглазым, это я хорошо помню. Ему это будет приятно, что если и немец, то не доктор Менгеле».
И ещё у Лео были удобные сандалии, он умел появляться из ниоткуда и исчезать в никуда, знал язык птиц, и все животные признавали его власть. И голос у него был то мягкий, как золото, то твёрдый, как сталь, и всё богатство языка этого маленького произведения, рассказа, названного романом, должно было непременно вызвать любовный трепет в душе филологини Саши Самохиной даже в русском переводе.
«А уж в немецком подлиннике это песня! Если Саша знала много языков, может, и «Паломничество…» читала в оригинале? Сразу бы узнала своего героя».
Лёгкий, летящий, воздушный текст «Паломничества…» — самое вкусное, что только было в жизни Андрея Строганова на немецком языке. Само название,  Morgenlandfahrt, было как хрустящий ломтик орехового торта. («Господи, ведь был же у них когда-то такой дух! А теперь народ-призрак…»)
Будто это выросшая Момо написала: «Что хочет жить долго, должно служить. Что хочет господствовать, живёт недолго. Лишь немногие рождены для господства, им это не мешает оставаться радостными и здоровыми, потому что они служат всем и каждому. А те, что стали господами просто потому, что очень рвались к этому, они все оканчивают в нигде. Ну, например, в санаториях».
Пентюх из «Паломничества…» показал свою полную несостоятельность, когда побоялся погладить любимую собаку Лео, страшного волкодава, которого тот трепал, как щенка.
Плоский хлеб, да как же он, Крокодил Андрюша, мог забыть об этой книге! Ведь в юности так любил её, что даже собирался переписать от руки, чтобы насладиться самой графикой текста...
И, что характерно, чуть не умер в санатории.
И даже толком не смог почесать Аирину сову, которая так доверчиво подставляла ему голову.
«Сову раздеру опять…»
Вместе со стыдом вернулось и чувство потерянности, хотя не такое острое, как раньше. Вот зачем, спрашивается, было читать книгу, и даже любить её — а выводов никаких не сделать?
«Но этот совиный царь вроде говорил, что я друг… И давался мне в руки вполне благосклонно, птица счастья завтрашнего дня… А к власти я же никогда не рвался! Потому что… Потому что — Аира прав! — это большой труд, тяжёлый, постоянный и неблагодарный. Под силу лишь немногим. Если это настоящая власть, царское место, а не паразитизм ничтожеств, хапнуть и убежать на острова с яхтами… то есть в тот же санаторий... Нет, настоящая власть — она действительно только для настоящих. Там уж такая Проба, что в пределе ты или Александр Невский, или Горбачёв Михаил Сергеевич. Настоящий Царь оказывается на кресте, а Махайрод — на костре, всё правильно. Или взять хоть Тимор-Алка: парень не смог поваляться в постели даже после первой брачной ночи! Притащился на заседание, потому что неотложные дела. Нет, такие подвиги выше моего разумения… А вот чего мне действительно всегда хотелось, так это быть первым в отношениях с друзьями и женщинами. Да, но Валерка ушёл в монастырь, а другие приятели рассосались, так и не став друзьями. А Светка ушла к Витьке, и Лиза не захотела остаться со мной, а Лена вообще не признавала меня вправе даже платить за неё в ресторане, и в постели норовила быть сверху. Разве что Лида… и то, только во сне, и потому что я собирался ей помочь. Сам, добровольно. Не за секс, а потому что совесть же есть у меня, ну хоть какая-то!»
— Коммуникатор! — позвал Крокодил, ещё толком не зная, с кем будет общаться. А когда появился подсолнух с экраном, вынул из стебля прибора палочку-стилос и по-русски написал на поле, ставшим пригодным для письма, едва лишь стилос ткнулся в упругий материал, непохожий ни на стекло, ни на бумагу:
«Дорогой Валера, дружище!»
Его почерк со школьных времён стал только хуже и корявее, и информационная система не смогла преобразовать буквы в красивую каллиграфию, потому что воспринимала русский язык как графику, а не текст.
Главное, что Валерка точно узнает его руку. Не сможет не узнать. Сколько друг у друга было списано в своё время!
«Пишу… потому что я  пишу. Как Портос. Наверное, я бесследно пропал или как-нибудь странно умер, а может, и не странно, не знаю. Как у Бутусова: «и пожарник выдал мне справку, что дом твой сгорел».  Нет, надеюсь, мой дом как раз цел и невредим, и, собственно, по поводу него я и пишу. Не смогу толком объяснить тебе, где нахожусь, хоть убей. Somewhere in time & space. Или лучше сказать, «пути Господни неисповедимы», и меня, образно говоря, затолкали в машину времени, завязали глаза, а потом выбросили посреди дороги, которая привела в Град Обреченный. Но он сейчас прямо на моих глазах становится Градом Преображенным — твоими молитвами, не иначе! А пишу я тебе, разумеется, чтобы нагрузить. Ты уж извини, но ведь кроме тебя у меня никого нет, кто бы мог помочь. Я живу (жил, конечно, всё в прошедшем времени) на Ореховом, 47, кв. 242, досталось мне на орехи после Светки, мы с ней расстались. А в 237-й квартире, на этой же лестничной площадке, живёт моя жена Лидия, эта уже настоящая. Но при жизни я был такой лопух (ну, ты же меня помнишь!), что даже не зарегистрировал с ней отношения. Обстоятельства нашего с ней знакомства и отсутствие у неё каких-либо прав (не просто на меня и на моё имущество, но вообще гражданских прав, потому что она нелегальный трудовой мигрант) в другое время привели бы меня в отчаяние. Но теперь я поверил в Бога (ты своего добился, вот, держи смайлик), поэтому у меня есть — просто невероятно, что я это пишу, своей рукой! — твёрдая надежда на чудо, что ты это письмо, во-первых, получишь, а во-вторых, найдёшь силы и возможности помочь моей жене. Его можно считать также моим заявлением для загса, чтобы Лида получила все законные права в качестве моей наследницы. И передай ей, пожалуйста, что если у нас родится сын, я хотел бы назвать его Родионом, а если дочь — Лилией. Но если эти имена ей не нравятся, она может дать любое другое, по своему вкусу».
Крокодил обстоятельно описал, где в его квартире лежат деньги, и где документы, и про машину, которая отогнана на СТО буквально через дорогу от его дома, рядом с метро, и написал телефон директора издательства, в сейф которого на всякий случай положен запасной комплект ключей от Крокодиловой квартиры, и про старую записную книжку не забыл, в нижнем ящике стола, где есть адрес и телефон томской бабушки и нью-йоркский адрес и телефон Василия Васильевича Строганова. Из его глаз закапали слёзы, но он вовремя отклонился, чтобы не натекло на экран, и продолжил чёркать стилом. Конечно, пришлось откровенно написать о том, что Лида — человек малообразованный, и потерявшийся в жизни, и требующий медицинской и правовой помощи. «Но если ты сам не можешь всем этим заниматься, как ушедший от мира, может быть, у вас там есть какие-то прихожане? Или как это называется — паломники? Окормляемые, опекаемые, кающиеся? Которым нужно совершить дела милосердия? В том числе и высокопоставленные, со связями. Может, кого-нибудь из них можно попросить помочь человеку?»
В формулу вежливого прощания Андрей Строганов вставил слова благодарности за дружбу и высказал надежду на встречу в настоящем светлом будущем. «Хотя, конечно, куда мне в рай!» — дописал в постскриптуме. Он любил постскриптумы в письмах.
Чувство выполненного долга (упоительное чувство, как хороший текст) питало его радостью минуты две. И дирижабль снова поднялся.
Потом возник закономерный вопрос: как же переправить это послание по адресу? Не придумав ничего лучшего, он велел коммуникатору отослать письмо монаху Иоанну в Саровский мужской монастырь, Россия, Земля, 21 ноября 2009 года.
Экран подсолнуха замерцал, искусственный голос прибора закашлял, в точности как электронное ВЭДРО в «Повести о дружбе и недружбе» Стругацких, однако нестройные вялые бессмысленные «листики и веточки» (прямо-таки аналог слова «бндэщ» из той весёлой повести) быстро погасли, появились слова «адрес найден, адресат верен, верен, верен».
Когда с экрана пропали и они, и коммуникатор спросил, желает ли он, Андрей Строганов, пообщаться с кем-либо ещё, Крокодил уже полностью переключился на свою раянскую действительность.
Не такая уж она была плохая, эта действительность.
— Да, пожалуй, соедини. С Лизой Макферсон, моей соседкой.
[indent]

Лиза, в отличие от Тимор-Алка, была не на работе (голоса во дворе Крокодилова дома всё шумели, и голос Советника Эстуолда в этом букете тоже звучал), а, оказывается, принимала у себя дома Шану. Родственный визит.
Бабка немедленно и бесцеремонно влезла в экран и, кажется, даже не поздоровавшись, саркастически поинтересовалась у Андрея Строганова, хорошо ли ему спалось.
«Вот же Тамила Аркадьевна номер два! — подумал Крокодил. — Но та хоть не приставала!»
Скорее скривившись, чем улыбнувшись, он ответил, что не успел ни рассмотреть, ни оценить её подарок по достоинству, потому что Аира ликвидировал. К слову, Консул что-то говорил о понижении индекса, если подобное повторится. Андрей Строганов не может не предупредить об этом милую старушку, которой стольким обязан.
— Ах, ну да, вы же его пустили на постой! — фыркнула Шана. — И теперь ваш дом можно смело назвать гостевым!
Очевидно, в этой реплике скрывалась некая шпилька, понятная только носителю местной культуры. Крокодил, «включив мигранта», только плечами пожал.
— Надеюсь, отныне я буду избавлена от ваших фантазий по соседству? Очень хотелось бы, знаете ли! И передайте вашему квартиранту, чтобы он не топтался по моему участку! Ишь, взял привычку шастать по чужой земле без спросу, будто ему закон не писан! Не знаю, что он там выискивает, но видеть его у себя я не желаю!
— Обязательно, — кивнул Крокодил. — Мы построим мост через овраг.
Лиза, к счастью, не понимала их пикировки, но, вернувшись на экран (какая же она всё-таки была ясноглазая и свежая! «овсянка, сэр!»), поблагодарила Андрея Строганова за оставленный на крыльце подарок и, повернув свой приёмник коммуникатора за стебель, показала, где поместила поздравительную надпись.
И вправду очень удачно подобрала обрамление, так что сочетание букв, пятен и помятостей превратило плакатик в настоящую картину. Там же, на стене, Крокодил заметил и свой портрет в метели из бабочек, тоже мастерски оформленный. Его недовольная физиономия на «фотографии» сейчас его искренне рассмешила. Как же точно Лиза подметила погнутый стержень его личности… Ну, уж что выросло, то выросло.
«Ей бы дизайном заниматься, а не жевать социологию, — подумал Андрей Строганов. — Хотя, может, можно быть креативным человеком и в социологии? В любом случае, они с Алком прекрасная пара. Жалко только, что в довесок к браку Лиза получила такую бабушку-свекровь, как Шана. Цианистый калий, а не бабушка!»
— И как же здорово ты написал о движении против течения! Наша семья всегда будет именно такой! Спасибо!
— Ну, ты счастлива, Прометей, Бармалей и Дункан Маклауд? — улыбнулся Крокодил.
Хотя можно было не переспрашивать о счастье у женщины с таким выражением глаз.
— Спасибо, хоть не Фата-Моргана! — рассмеялась шотландка, а потом озадаченно спросила: — А кто такой Бармалей?
— Пират. Гроза морей и Африки из нашей детской книжки. В твоём роду наверняка были пираты.
— А-а! Да, пожалуй, были. А Прометей почему?
— Да потому что ты рыжая! Огонь!
— А Дункан Маклауд?
— Ну, не знаю. Наверное, потому что теперь живёшь навечно. Тебе нравится твой новый дом? Лучше, чем общежитие в Сиреневой общине?
— О! Это не дом, а именно сказка! Когда мы тут всё устроим, то обязательно пригласим тебя в гости!
— Знаешь, когда Тим ремонтировал его, я ему ещё тогда сказал, что интерьером будешь заниматься ты. Как в воду глядел, а?
— Ага. И ещё ты глядел в воду, когда говорил, что за знакомство с твоим другом я скажу тебе спасибо. Как Толстой и Достоевский!
— Э-э… Почему Достоевский?
— Ну, как же! Русская литература, глубины души! Пророческие слова! Я очень, очень счастлива, Андрей. Я даже не знала, что можно быть такой счастливой! Я вот и Шану тоже безмерно благодарю за то, что она такого внука вырастила!
— Да было бы за что! — послышался голос бабки (впрочем, сейчас в нём звучало тепло и довольство, и он был совсем не старушечий). — От моих рук он совсем отбился, так ты уж, пожалуйста, бери его в свои, и спуску не давай!
— Если к вам даже сова залетела, значит, в доме точно будет счастье, — заметил Крокодил.
— А тебе Тимор уже рассказал, да? (Андрей Строганов мыкнул что-то неопределенное.) Но это вообще-то ужас был… А это уханье? Ты, наверное, уже привык к таким звукам по ночам? И эти жуткие глаза… Бр-р-р!
— Что ты, Лиза, совы — гордость нашей общины, они совсем не страшные и все ручные, — снова встряла Шана за кадром. — Они к людям ластятся, а какие подушки прекрасные на совином пуху, а детские матрасики! Ты повесь мешок на дереве, и они будут стряхивать перья и пух. Научу тебя шить подушки, так за одно такое рукоделие можно бочонок мёда у на Пчелином острове получить!
— Кстати, именно о рукоделии я хочу тебя спросить, — сказал Андрей Строганов. — Лиза, где ты достала свои бальные туфли для танца? Понимаешь, тут есть наш земляк, который тоже вчера женился, и я должен идти к ним в гости с подарками…
— Борис? Тимор говорил мне о нём.
— Да, он самый. Я обещал подарить его жене накидку из бабочек и туфли из лепестков розы. Это возможно?
Молодая женщина покачала головой:
— Обещал — и даже не выяснил, возможно ли это!
— Это так я работаю над своими сверхзадачами, — улыбнулся в ответ Крокодил.
— Сначала над фантазиями своими хорошо бы поработать, — буркнула Шана, не показываясь. — И головой желательно!
— Сейчас переброшу тебе контакт мастера-визуалиста, — сказала Лиза, что-то пролистывая вне поля его зрения. — Но это вообще-то стоит хорошего ресурса, особенно за срочность. Наши костюмы заказывал Тимор, и сказал, что это было очень затратно.
— Понимаю. Но у меня что-то должно остаться за реставрацию дома-башни. Думаю, хватит хотя бы на накидку.
— Кстати, о доме-башне. Знаешь, что я думаю? Что один дом Творца, да ещё такой маленький, для целой планеты не годится. Если люди хотят иметь такие мемориальные места, куда можно было бы прийти с благодарностью, нужно дать им такую возможность.  Мы с тобой можем сделать эскизы и представить их сообществу.
— Идея очень хорошая, но я рисовать не умею…
— А я умею. К тому же Тимор может вынуть изображения из моей памяти, а Махайрод из твоей.
— Да, точно. Я и с Борисом об этом поговорю. Он тоже должен помнить много интересного.
— Замечательно! Ну, вот, лови координаты визуала. Там можно обрисовать задачу и оставить заявку и в письменно виде, и в звуковом, и в личном общении.
На экране коммуникатора перед Крокодилом появился пульсирующий кружочек.
— К вашим окнам можно у него и шторы заказать, — прозвучал голос Шаны.
— Угу, — ответила ей Лиза. — Может быть, у вас появятся ещё идеи? Мне бы очень хотелось сделать балкон как вторую гостиную...
— Спасибо, Лиза, — сказал Крокодил. — Не буду мешать тебе обустраиваться. А мы подумаем, как сделать мост через овраг, чтобы в гости можно было ходить по прямой. До свидания, Шана!
— Андрей, — голова бабушки Тимор-Алка снова появилась на экране, — так вы и вправду что-то хотели рассказать мне об Олтране?
—  Нет, Шана, что вы, это была шутка!
— Мне нужно было догадаться, — сухо сказала она. — Но настоятельно советую вам так больше не шутить. Вы меня поняли?
— Конечно. До свидания.
[indent]

Пообщавшись со специалистом воплощения безопасных идей, Крокодил и вправду расстался со всем своим накопленным ресурсом. По нулям. Именитый дизайнер был вылитый мастер Гаоэй из «Хищных вещей века», и те же слова произнёс, когда землянин оторопел от запрошенной суммы ресурса: «Такова цена красоты».
Но ведь обещал, так не поворачивать же оглобли…
И даже не из-за тщеславия он хотел прийти с ценным подарком к Борьке и Лане (хотя кто ж не любит выпендриваться, Аира правильно сказал своей сове), а просто… Ну, вот хотел — очень хотел! — увидеть, какое у Ланы, у Фаты-Морганы этой, будет удивлённо-обрадованное выражение на русалочьем лице.
Правда, через линию доставки он теперь мог заказать разве что одни сухарики из хлебных яблок. А ведь думал приготовить обед... Или это уже будет ужин? Вот же любят они позаседать со своей демократией!
Аира и Тим придут голодные, а на кухне ни крошки… Или к ним прибегали столики с едой?
Что ж, придётся довольствоваться стручками и хлебными яблоками.
Андрей Строганов взял корзину и, чтобы не оказаться в эпицентре государственно-политической жизни на своём крыльце (а там уже новые голоса бубнили, то в унисон с голосами его друзей, то вразнобой), вылез на задний двор через окно. Даже сандалей не надел, они остались перед дверью снаружи, так босиком и потопал. Благо земля на Раа это не Земля…
Да, вот такая у Борьки Лана. Ради такой не жаль ресурса даже чтобы просто посмотреть, как она радуется. А Лиза счастлива и сияет. А Пака обнюхивает Лилу, и та уж как-то умасливает и улещивает того наглого сиамского кота, смазливого урода! И этот ещё… как его… Рояс, который сейчас снимает последние сливки последнего медового дня. Или, может, уже корпит над тестами? Уж если было произнесено — перед самим Консулом! — «завтра», значит, встал прямо с утречка (пока Крокодил под шмелиным одеялом наблюдал неподвижные стрелки кремлёвских курантов), поцеловал спящую новобрачную, пахнущую любовью, вызвал коммуникатор — и давай представлять, как выворачиваются наизнанку молекулы в красно-белых шарах, прокачивая связи в мозгу! Мужик сказал — мужик сделал! А она там лежит… Или проснулась уже. «Не надо, Роя…» Как же, послушает он тебя, курица! Сама попёрлась на праздник, для разнообразия чувств, никто за нос не тянул! Call of duty! Это один только Крокодил не знает цену словам, а все остальные в курсе!
И только он, Крокодил, один. Как Адам в раю. Внутри воображения Саши Самохиной. Как его туда затянуло, за горизонт событий? А вот так, хрен знает! Получите и распишитесь!
За перелеском, где водилась наиболее сочная порода йогуртовых кустарников, находился дом Шаны. Крепкий добротный дом, сложенный из камня, с просторными комнатами и другой травой. Ему даже показалось, что за зелёной завесой видны серые стены.
Пока Андрей Строганов торопливо рвал стручки, всё больше раздражаясь (один бросал в корзину, два сжевывал, «как траву ешь, честное слово, тьфу!»), на задах его сознания болталась некая неявная мысль. Будто постиранные джинсы на верёвке.
Лиза постоянно поминает Достоевского, а читала ли она хотя бы «Преступление и наказание»? Похожа ли Шана на старуху-процентщицу? В каком-то смысле она всё никак не может истребовать с Аиры проценты. За что? Долг перед матерью никогда не отдашь. За судьбу своей дочери? За то, что та самоубилась? И Тима чуть не потащила за собой в колоду? Но ведь сама, дура, виновата! Если вовремя не разнюхала, что её приёмыш — альфа-самец, котрого нельзя держать рядом с дочкой, то какие могут быть претензии к Аире? Меньше надо было строить глазки дядьке из прокуратуры, а больше заниматься детьми! А то, небось, ресурс за усыновление от государства получила, а свои родительские обязанности проспала! Проедает теперь плешь человеку, а сама озабочена, как через тридцать три забора ногу задерищенко, старая карга!
И тот наглый пацан со вчерашнего праздника, который наезжал на Тимор-Алка, говорил, что Альба взята из пробирки Олтрана. Дестаби Олтран не был Консулом, кем же он работал в системе государственного управления? Вряд ли донором спермы.
Крокодил задумался, глядя сквозь листья и стволы в том направлении, где находился участок Шаны.
Гражданин Родоса Родион Раскольников узнал, что сестра старухи, Лизавета, уйдёт на целый день, и поэтому пошёл на дело… А Шана с Лизой ещё долго будут рюшечки перебирать.
Он хотел снова вернуть то ощущение трезвомыслия (Господи, какое же правильное слово!), которое было с ним, когда он писал Валерке, но чувство голода сильно досаждало, и мысли прыгали, как блохи. Но как же прийти к Борьке в гости и поздравлять новобрачных, оставаясь честным перед ними и перед своей совестью? Если он своей рукой написал, и Валерку призвал в свидетели, что Лида его жена, а сам будет пялиться на Лану! А Борька сейчас, может, крестик для него делает, а Господь Бог внушает Лиде мысль, что его ребёнок — это её последний шанс остаться человеком.
«Блин, а Валерка — монах! И без всякой травы, и на Земле! Уму непостижимо… Да ладно бы уму, уму-то как раз постижимо, а вот на деле как это реализовать? Ведь если Лида моя жена, я уж точно ни на ком не смогу здесь жениться. Даже на — прости и помилуй! — Галине. Не говоря уже о том, что Пака может и не пройти Пробу. Мало ли что? Упадёт в водопад — и поминай как звали. Перепьёт галлюциногена — и в дурку. И Лила останется индийской вдовой, а я — соломенным вдовцом».
Он представил Лилу.
Ну, вот. «Вы себе не можете представить, профессор: голые девушки, стаями!» Почему это профессор не может себе представить стаю голых девушек? Да запросто, как два пальца об асфальт. Надо было полежать на хорошей траве, да кто ж знал, что ароматы леса и прекрасная фантазия отыграют назад, чтобы не возносился в эмпиреи, понимаешь, высокого духа и самомнения! А то вообразил, что он дирижабль в горних вершинах! Презерватив он, а не дирижабль, и как раз три последние буквы очень красноречивые!
«Прям порчу навела на меня эта старая ведьма! Хоть иди деревья вали, как дурной медведь!»
Он сжевал йогуртовый стручок и с силой ударил в светлый ствол ближайшего дерева так, что костяшки пальцев враз онемели.
«Неужели ты не понимаешь, что от тебя зависит вообще всё?» — говорил Аира, который, видите ли, хозяин себе и слов на ветер не бросает!
Ага, а сам рассматривал груди сфинкса на картине Моро и приставал к малолетней Альбе, хотя мог бы — в конце концов, был обязан в рамках школьной программы! — зарубить себе на носу (очаровательное выражение в контексте Раа), что девочку нельзя трогать руками!
Вот Омон-Ра как-то же справлялся!
А Крокодил, как малолетний дрыщ, пускает слюни и страдает, блин, оттого, что ни одна, ни одна… Неужели Лила действительно не чувствует разницы между Омоном-Ра и Пакой?
«А между мной и Рулоном Обоевым Лида чувствовала разницу? Вот Лиза между мной и Тимом точно почувствовала. Сияет она! Счастлива! А мне сказала — «извини, Андрюха, всё было очень приятно, но мне надо успеть на ужин в столовку для мигрантов, так что дальше, пожалуйста, без меня».
Он снова шарахнул по дереву, уже ногой.
«Стоп, да что ж меня так заносит? В чём дело, Саша Самохина, ау! Мы же с тобой тождественны! Только тебя в данной вероятности холит и лелеет твой плюшевый медведь, и между прочим, с моей подачи! А мне, видно, так и суждено прожить в твоём сомнительном раю без Евы и даже без Лиды! Так хоть травы какой-никакой напусти, чтобы я не чувствовал себя так хреново! Сукин сын ты, Пушкин, и жена твоя шалава!
И ведь дал же себе слово больше не ныть! И опять разнюнился, как тот фуфломёт Онегин! Что за карма такая… Ведь было же просветление, человеческая радость на сердце, ни капли зависти ни Тиму, ни Борьке! Ну разве что Паке. Хотя чего ему завидовать, семнадцатилетнему сопляку, у которого жена брюхата вовсе не от него и скоро родит двойню! И вопли по ночам: вэ! вэ!
«Нет, это не его в дурку после Пробы, это меня сейчас в дурку заберут, за табуированное понятие «трахаться». Вот вернусь домой и скажу Аире: сил моих больше нет валяться на печи, иду на белковый завод на должность инфузории-туфельки, или — шут с вами, убедили, что я скотина — в доноры спермы, но хоть к какому-то делу уже приставьте меня, господа хорошие!»
Вокруг вовсю звенели насекомые, кружили разноцветные жуки, и сияла зелёным, синим, охристым и сиреневым райская земля.
«Из пробирки Олтрана…»
Что бы это значило в данном сериале? Который, если честно, уже задрал!
— Коммуникатор! — рявкнул Крокодил. — Проясни-ка, с какой целью на Раа используют донорскую сперму?
С ветвей перед его носом немедленно выпал цветок и охотно пояснил: из указанных-де биоматериалов изготавливают противоожоговые и радиопротекторные кремы и мази, необходимые всем, кто работает на высокой орбите и в космосе.
— И всё? А всякие, там, программы искусственного оплодотворения? Разве это не актуально?
Коммуникатор напрягся и через минуту выдал информацию о насыщении удобрений для искусственных лесов различными биоотходами, в том числе донорскими. Об экстракорпоральном зачатии и работе с эмбрионами прибор выразился коротко: запрещено законом о биоэтике.
«Надо же, как интересно! — подумал Крокодил, даже не заметив, как цветок  увял. — Что ж это получается, Шана имела доступ к медпрепаратам, и незаконно, так сказать, воспользовалась служебным положением? Но Тим утверждал, что она любила статусного дедка и знала его лично… Впрочем, одно другому не мешает. Судился же один мой приятель с девицей, которая требовала от него алименты за то же самое, только она обошлась без пробирки. И в конце концов был скандал, от Шаны даже родственники отказались… И Тиму она рассказывала не всё. Ясен пень, тут и без табу не захочешь вытаскивать такое бельё своей родственницы на всеобщее обозрение... но Аира того злоречивого пацана не только не убил, но и вылез на трибуну, покаялся перед обществом, что мея кульпа, и всё такое… Хотя кто его знает? Может, сейчас у меня во дворе идёт судебный поединок Аиры с болтливым батюшкой Злого Языка, а я здесь стою, как три тополя на Плющихе, и думаю, не навестить ли мне домишко нашей старушки-процентщицы для тренировки интуиции? Потому что с этой Шаной оч-чень нечисто… Как-то нужно её нейтрализовать, потому что — видит Саша Самохина! —  уважаемая бабушка во всей этой истории наводит сильную тень на плетень.
Но уж не собирается ли он без спросу забраться в чужое жилище, как птицекрот со сбоящей программой? Да его любой жук, любая бабочка сдаст! И что он там будет делать? Какой компромат искать?
Поколебавшись пару секунд («ага, как стрелка осциллографа»), Крокодил оставил корзину под кустом и, чтобы срезать путь к соседскому участку, пошёл напролом через заросли. Но тут его босые пятки соприкоснулись с чем-то вроде острого ребристого камушка… и ещё одного… и ещё… Очень непривычного на мягком травяном ковре. Жёлуди, что ли?
Ногу не порезал, это хорошо.
А потом он зацепился за корень и натурально (снова привет Булгакову) чуть не грохнулся оземь. И краем глаза заметил: не жёлуди, конечно, меньше… Несколько твёрдых, как алмаз, чёрных продолговатых бусинок, похожих на ежевику.
Он наклонился и поднял одну. Да, бусинка. И вот, и вот.
«Мы занимались любовью под всеми кустами, но что с того? Наши души расходились всё дальше и дальше…»
У Майи Глумовой во время последней встречи со Львом Абалкиным порвались янтарные бусы, а у Альбы ежевичные. Или у неё в первый раз? Крокодил вспомнил слова Шаны о том, что Аира что-то ищет на её участке. Уж не эти ли бусины?
Он взял несколько штук, которые попались ему на глаза, и положил в карман шортов. Потом поискал глазами приметы, чтобы не потерять место, на всякий случай, поднатужившись, сломал, но не до конца, ветку дерева с белой, почти берёзовой корой, и поспешил к жилищу бабушки Тимор-Алка.

+2