У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



21. Глава двадцать первая

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Глава двадцать первая

Уже выйдя на знакомую поляну перед домом с плоской крышей (на этой самой крыше некогда находилось его спальное место; «я мужчина в полном расцвете сил», говорил Карлсон), Крокодил сбавил шаг.
Ему настоятельно вспомнился совет Остапа Бендера чтить уголовный кодекс, аж ладони зачесались, и он снова обратися за подсказкой к всепланетной информационной сети. Пока не поздно.
Собственно, для него не стало новостью, что несанкционированное проникновение в чужое жилище на Раа не приветствуется, удивило только, что это преступление относится к особо тяжким, наравне с насильственным проникновением в чужую память или изнасилованием. Это несколько охладило его детективный пыл. Но, минуту подумав, он спросил у коммуникатора, какое проникновение в чужой дом может считаться санкционированным, помимо приглашения в гости.
Оказалось, если полноправный гражданин подозревает другого гражданина — полноправного или зависимого — в совершении преступления и хочет предотвратить уничтожение улик, находящихся в жилище, в таком случае собранный средствами слежения материал передается уполномоченному органу или должностному лицу. Предупрежденная по всем правилам процедуры биокибертнетическая система жилища на период проведения такового доброхотного обыска обязывается не подавать тревожных сигналов хозяину.
Но если окажется, что гражданин ошибся в подозрениях по отношению к своему собрату, то…
«Понятно: себе же дороже лезть не в своё дело. В очередную неприглядную семейную историю», — вздохнул Крокодил, но все-таки пересек поляну, вошёл в пределы изгороди и остановился перед знакомой дверью.
— Я, полноправный гражданин Андрей Строганов, хочу засвидетельствовать нарушение полноправной гражданкой Шаной законов общежития на Раа, — сказал он, обращаясь к филёнкам, украшенным стилизованными изображениями глазастых бабочек. — Запись посещения мной этого дома прошу передать Консулу Махайроду.
— А по какому праву? — спросила дверь кисловатым ксилофонным голосом, очень ей подходящим.
— По нечётному, — сказал Крокодил первое, что подвернулось ему на ум.
— Входите, — разрешила дверь.
Дом Шаны встретил его мягкой тишиной, в которую вплеталось только тихое журчание воды. Просторно и просто — два главных атрибута раянской культуры, и они здесь были воплощены идеально.
Ничего не изменилось: стены, затянутые декоративными лианами поверх камня, просторная гостиная, этажерка с земными книгами и подсвечником из трутовика в стенной нише. Питьевой фонтанчик. Приятный запах густой травы под ногами. Занавеси на дверях в комнаты направо и налево. Приспущенные «бамбуковые» жалюзи («полуприкрытые в распутной неге глаза» — откуда это? и там было про светильники…).
Он поднял голову к потолку, где сидело множество бабочек и жуков, образуя красивый геометрический узор, и сказал:
— Здесь есть изображение Альбы, дочери Олтрана. Я хочу его видеть.
В левом углу немедленно проступил и утвердился голографический портрет сидящей на коленях молодой женщины. В медитативной позе, с лицом, слегка поднятым вверх. Будто живой человек вдруг оказался в этой пустой просторной комнате, и комната сразу обрела назначение: служить реальной объёмной рамкой иллюзорной хозяйке.
«Блин, и это, называется, родные стены!  Сдадут с потрохами первому встречному! — подумал землянин, стараясь с помощью привычных мыслей как-то заякориться, чтобы двигаться дальше, не теряя ощущения реальности. (Был такой замечательный фантастический рассказ «Игрища в зале, где никого нет» в чёрном рассыпающемся томике сборника НФ «Операция на совести»). — Хотя нет, я же человек первого порядка, а не первый встречный, и этот дом меня знает, как своего. И я же заявил, действую «в правовом лесу», всё делаю по процедуре, как они любят. А если Шана вдруг вернётся и застанет меня врасплох, «включу мигранта». Скажу, что просто зашёл к ней помириться. По-соседски и по-человечески».
Крокодил сделал несколько шагов к голограмме и тоже сел на колени, вглядываясь в изображение дочери Шаны. В прошлый раз он едва взглянул на эту объёмную картинку, сказав хозяйке пустое слово «красивая». Сейчас он прямо-таки впился в неё глазами.
Девушка, немногим старше Шарбат Гулы, лет, может быть, семнадцати-восемнадцати, одетая в  плотное серовато-коричневое, будто древесный ствол, платье, была похожа на статую, искусно вырезанную из дерева. И аксессуары, дополнявшие образ, все были в национальном стиле «корни и кроны»: тёмно-каштановые волосы украшал венок из зелёных листьев, на шее бусы из желудей, и из тех же желудей — браслеты на запястьях.
Казалось, протяни руку — и можно прикоснуться. Крокодил протянул, коснулся — рука прошла сквозь изображение, не ощутив никакой преграды.
Глаза голографической женщины были закрыты, но не так, как окна в гостиной, а будто заперты на засов и подпёрты снизу чернейшими ресницами. И губы, тоже плотно сомкнутые, выдавали скорее железную властность и жестокое упрямство, чем сексапильность.
Не очень-то хотелось поцелуя таких губ.
«А выглядит именно как полки со знамёнами: надменная и вздорная. Десять раз подумаешь, прежде чем подойти. Чем же она так его приворожила?»
Крокодил вспомнил, как Аира пытался обнять колени этого деревянного идола в иллюзорном пространстве стабилизатора. Унижение, с которым раянин умолял несуществующую возлюбленную обратить на него внимание, горько отозвалось в сердце невольного свидетеля. И сейчас мужская солидарность не позволяла Андрею Строганову оставаться бесстрастным наблюдателем. Если Сашу Самохину он уже как-то принял (как именно — как-то? ну, как сестру, безотцовщину и неумеху, не годную ни на что, кроме как собирать из предлагаемого ограниченного набора букв слово «вечность»), то эта Альба ему определённо не нравилась.
Совсем не нравилась. Активно. Даже очень активно.
В «Ангеле Западного окна», ещё одной великолепной книге на немецком, которую Андрею Строганову посчастливилось прочитать в оригинале, была такая роковая женщина, русская княгиня с химерической фамилией Шотокалунгина, кипящей водами то ли Терека, то ли Куры. (Для австрийского автора что грузины, что кавказцы, разумеется, были всё одно русские.) А среди персонажей третьего ряда обретался и однофамилец Андрея Строганова, барон Михаил Арангелович, несчастный эмигрант, бежавший из России после революции. Барону Строганову удалось пронести сквозь большевистский кордон с полдюжины бриллиантовых колец и золотых часов, главное же — тульский ларец чернёного серебра, в котором находилась главный интригующий артефакт. Но уже на седьмой странице повествования этот Строганов эмигрировал дальше (в тексте было уточнено: «в зелёное царство мёртвых, в изумрудную страну Персефоны»), и на последующих четырёхстах страницах злокозненная княгиня пыталась выцарапать выцарапать волшебный ларец из рук главного героя всеми доступными ей методами. Если же принять во внимание, что Асайя Шотокалунгина была никем иным, как проекцией древнего демона-суккуба по имени Исаис Чёрная, владычицей инфернальной похоти и безжалостной мастерицей кастрации, то главному герою с прозаической фамилией Мюллер можно было только посочувствовать… и Андрей Строганов сочувствовал, зачитавшись до полпятого утра. В девять ему надлежало быть в офисе медицинской фирмы, которая заказала услуги переводчика, и он, конечно, приехал, и переводил, и моргал стеклянными глазами, но думал только о том, как вернётся после работы к колдовскому тексту «Der Engel vom westlichen Fenster». С оставшейся частью книги он покончил быстрее, и к полтретьего ночи уже знал, что благодаря помощи верного друга Теодора Гертнера, садовника по имени Божий Дар, Исаис Чёрная возвратилась в преисподнюю не солоно хлебавши, а Мюллер сохранил и своё мужское достоинство, и разум, и вечную жизнь.
Только темнейшая княгиня, при всей своей отрицательности, была как мачеха-царица из «Сказки о мёртвой царевне»: и умом, и всем взяла. А у голографического призрака Альбы из чего-то особого «всего» были разве что осанка и красивая линия плеч. Не тянула она ни на Асайю Шотокалунгину, ни на Шамаханскую царицу, ни на царицу Савскую, ни хотя бы на государыню Екатерину.
Просто обыкновенная вздорная девчонка, да и под платьем наверняка ничего такого, ради чего её стоило раздевать хотя бы глазами.
— Альба, ты можешь говорить?— позвал Крокодил. Он не желал называть её на «вы». Слишком много чести!
Голографическая женщина открыла глаза и приподняла брови. Глаза у неё были такие же карие и глубокие, как у Тимор-Алка.
Помнится, даже профессор магии Снейп дрогнул перед глазами Лили, которыми на него смотрел сын его соперника. Если в лице Тимор-Алка не было ничего от Альбы, кроме цвета и формы глаз, наверняка они уязвляли Аиру бесконечным укором.
— Я могу говорить с тобой, мигрант, — сказал призрак Альбы.
Но нет, ресницы чёрные, а не зелёные. И никогда в глазах Тимор-Алка Андрей Строганов не видел такого безграничного высокомерия.
— Ты… ты кто такая?
— Я Альба, дочь Шаны и Бирни-Алка, дестаби Олтрана, — ответила она. Сделала одолжение.
— Ты… Ты любила Аиру? Или только мучила его?
— Я наложница Айри-Кая, рана его сердца и пламя его чресел, — равнодушно произнесла голограмма. — Я отдала ему себя, чтобы он любил Раа, а меня оставил в покое.
— То есть давала ему голый секс, а не… э-э… свою любовь, настоящую?
— Женщина даёт мужчине только то, что он может взять, —  после короткой паузы снисходительно выговорила она и закрыла глаза.
Только наглые губы остались полуоткрытыми, сделавшись вдруг-ярко алыми, и Андрей Строганов немедленно ощутил укол похоти.
«Нет, увы, — подумал он, — Консула нельзя назвать тождественным солнцеликому Лео из «Паломничества…». Тот был монах, а Аира не устоял перед этой ведьмой, которая пристрастила его к себе, как к наркотику».
— Слушай, откуда ты вообще появилась на этом свете?
— Из лона моей матери, — медленно ответили губы фантома.
Крокодил кашлянул и снова протянул руку к изображению, но, конечно же, не ощутил ничего, кроме пустоты.
— Твоя мать хотела манипулировать твоим отцом? Украла его семя, и ты появилась… э-э… не по праву?
— Каждый рождается по праву, — холодно ответствовала голограмма. — Моя мать была оскорблена своим мужем, которого вначале горячо любила. Он называл её холодной и бесплодной, бросил её и ушёл к другой женщине… А сам женился на моей матери без любви, только чтобы приобрести статус. Обманул её сердце и разбил. В то время она работала лаборантом и занималась биопрепаратами. Она хотела всего лишь доказать своему мужу и себе, что совершенно здорова. Не мне упрекать её в глупости, но женщины не так уж редко влюбляются в недостойных и совершают куда худшие глупости из-за своих чувств.
— М-м-м… И что же случилось после того, как Шана забеременела?
— Она предъявила общине свой живот и потребовала наказания бывшего мужа. Её ошибка заключалась в том, что она потребовала мести. Сказала, будто ребёнок его, но он не достоин увидеть его рождения. А новая жена её мужа обвинила мою мать во лжи и клевете. В общине разгорелись низменные чувства, как во времена Смерти Раа. Брат моей матери убил её обидчика, а родственники убитого потребовали доказательства того, что я действительно зачата в браке. Моя мать испугалась и написала письмо Олтрану, в котором рассказала о происшедшем. Мой отец взял её под своё покровительство, но ей навсегда пришлось покинуть родную общину, а её семья отказалась от родства с ней.
«Скандал — это вообще похоже на Шану», — подумал Крокодил, понимая, что испытывает недостойное удовольствие от погружения в компромат на свою пожилую соседку, но не в состоянии побороть низменные чувства к ней. Он вспомнил, как старая манипуляторша просила прощения за то, что не может вернуть его на Землю — после всех своих заведомо лживых обещаний, — но таким тоном, будто извинялась, что нечаянно наступила ему на ногу. А он-то был готов бросить своих друзей, предать их, спровоцировать между ними жестокую бессмысленную ссору... Только ради того чтобы снова оказаться под родным серым небом. Ага, и с навсегда нечистой совестью, которую будет успокаивать новой подлостью: «Подумаешь, какие-то раяне — всего лишь мой сон, галлюцинация после пьянки в бюро переводов...»
— Наверное, твоего дядю, который стал убийцей, тоже изгнали?
— Он успел покончить с собой до приговора. Он был брат-близнец моей матери, которого она очень любила.
— И что дальше?
— Моя мать стала тайной любовницей отца после того, как я появилась.
— Э-э… Зачем?
— Мой отец в неё влюбился. Она ведь родила от него и очень волновала его кровь. К тому же она сразу же забеременела снова, уже естественным путём. Но у неё был выкидыш. Она всё-таки испытывала большое чувство вины перед своей семьёй.
— А перед семьёй Олтрана, конечно же, нет?
— И перед ней испытывала. Но она тоже полюбила моего отца и не могла отказывать ему в близости, когда он просил любви.
— Неужели он умер… э-э… в её постели, и был новый скандал?
— Андрей! — услышал он за спиной глубокий многоканальный голос и даже икнул то ли от страха, то ли от неожиданности. Голограмма вмиг схлопнулась. — Кто спёр у тебя палатку, хм, до такой степени, что ты припёрся в чужой дом и разговариваешь с «зеркалом»? Дестаби Олтран не умер в постели Шаны. Но за твою жизнь я не поручусь, если она застанет тебя в своём доме. А она уже обходит овраг и будет здесь с минуты на минуту.
Аира, плечистый, широкий, в комбинезоне Консула и коротких чёрных сапогах, стоял в проёме входной двери. И смотрел на Крокодила, как бабушка на шестилетнего внука, дотянувшегося наконец до банки варенья на самой верхней полке. На этом достижения закончились. Только бдзыньк! — и плюхнулась под ноги клубничная каша вперемежку со стеклом. И хорошо, хоть не по голове.
— Пойдём отсюда скорее. Или ты хочешь лично заявить ей, что это твоя маленькая месть за её вчерашний подарок? Глупо же, Андрей! И как-то... ну совсем плохо пахнет!

+2

2

— Что, закончилось ваше заседание? — подал голос Крокодил, глядя на смешную гульку, в которую были закручены волосы Аиры. Консул двигался быстрым шагом, чуть ли не бегом, стремительно углубляясь в лес. Землянину стоило немалого труда сохранять тот же темп, да ещё отводить от лица ветки и не спотыкаться о коряги. Зачем нужны тренажёры, если в шаговой доступности находится такая полоса препятствий, тут поневоле будешь в тонусе…
Пришлось закончить, — бросил раянин через плечо. Разумеется, ровным голосом, в котором не было даже намёка на одышку, зато холодно звучало квадрофоническое недовольство. —  Хорошо, что когда началась твоя запись, мои коллеги обсуждали вопрос, в котором я не очень компетентен. И я сразу взялся за плашку. Думал, пришло уведомление, что Рояс-Бал сдал тесты. А это ты… учудил. Я же обещал, что сам всё тебе расскажу. Ну, стыдно же, Андрей!
— Слушай, а что это было, там? В виде Альбы?
— Ты про «зеркало»? Псевдонейромембрана с обратной связью. Инструмент для… м-м… разбора своих проблем и ошибок. Давай, Андрей, шире шаг! Вот как ты думал выкручиваться, если она учует по запаху, что ты был в её доме?
— Э-э… Скажу, что совесть замучила, и я мириться приходил. Хотел дождаться её, чтобы извиниться. Посидел на пороге и ушёл.
— Детский сад какой-то, — фыркнул Аира. — Ты можешь объяснить, чего тебя туда понесло?
«А действительно, детский сад, — подумал Андрей Строганов. — Бэзил Строганофф вот так же неожиданно и спасительно забрал меня из садика, о чём я и мечтать не мог. И посрамил моего неприятеля, ябеду и подлизу Вовку, который утверждал, что у меня вообще нет отца. В минуту, когда Вовка увидел, как я трогал бубен, который висел на крючке возле окна, а это категорически запрещалось. Только для воспитательницы во время проведения зарядки. Увидел — и гаденькой улыбочкой дал понять, что я полностью в его власти. Сейчас, мол, потянет Нину Николаевну за руку и покажет, что я стою коленками на подоконнике, и это произойдёт быстрее, чем я успею слезть враскоряку. Но вдруг из коридора в игровую заглянул отец, и я не испугался и спрыгнул, и Вовка раскрыл рот… Только как же убедить Аиру, что он выдаёт желаемое за действительное, и та Альба, которая живёт в его памяти, никогда не существовала в объективной реальности? Как сказать, что не было девочки, которая его боготворила, а была дочь своей матери, с пелёнок такая же стерва и манипуляторша? Это подвиг покруче, чем спрыгнуть с подоконника… Сколько раз, бывало, я пытался объяснить то одному, то другому своему влюблённому приятелю, что их избранницы — это прореха на человечестве, а толку? Только нарывался на неприятности, как Онегин с Ленским. Но Аира же мне друг, а не приятель! Не смотреть же молча, как он вызовет из бездны эту… Исаис Чёрную… и посадит себе на шею! Эта уж точно будет похлеще Раисы Максимовны. И он сам говорил, что от моего слова здесь зависит вообще всё…»
— … и придётся потратить уйму сил на расслоение. А всё потому, что слова полового значения имеют над тобой такую власть. И ты совсем не держишь в руках своё нездоровое любопытство.
— Да я не из любопытства, Аира, что ты! Я просто хотел… э-э… посоветоваться со своей интуицией. Подумал, что тебе будет тяжело рассказывать о Шаниных… э-э… проблемах в семейной жизни. И о самых предосудительных вещах ты точно умолчишь. Потому что табу. А мне важно понять, почему она так неадекватно себя ведёт, — искренне сказал Крокодил. И добавил: — Для пользы Раа. И тебе на пользу.
— Ну, и как? — Консул Махайрод повернул голову, чтобы наскоро продемонстрировать свои желваки и челюсть и тут же снова показать спину, исполненную не очень-то сдерживаемого раздражения. — Понял? 
— Понял, — сказал Крокодил, переводя дыхание. — Знаешь, не надо тебе её воскрешать, эту Альбу, пальцем деланую. Пусть она будет там, а ты здесь. Вернее, пусть её нигде не будет. Достаточно одной Саши Самохиной, и больше умножать подобные сущности ни к чему. Эти, как их… Теневые функции.
Разумеется, такое слово Андрея Строганова незамедлительно возымело действие. Консул Раа остановился и повернулся к землянину лицом.
И выражение на этом лице было примерно той же степени теплоты и открытости, что у армированного бункерного бетона в противоатомном укрытии где-нибудь на Новой Земле. Казалось, трава вокруг сейчас покроеся инеем и пожухнет.
— Ты не подумай, я не как Онегин Ленскому гадости про Ольгу, — поторопился добавить Крокодил, всё ещё отдыхиваясь после бега, — а по долгу дружбы. И ради Раа. Я же тоже чувствую ответственность за мир... ничем не хуже, чем Пака! Или тот, второй, который вчера на празднике, тоже мартовский кот…
«Жук при первоцвете» — так звучал на раянском конец Крокодиловой фразы.
Губы Аиры скривились. Как трещина по бетону прошла.
— Поясни.
— Саша Самохина была очень обижена на мужчин, — Андрей Строганов досадовал, что его голос звучал совсем не так убедительно, как хотелось бы. Но всё-таки он не опускал глаз под взглядом правителя Раа. — Я даже удивляюсь, что в вашем мире люди остались раздельнополыми, да и вообще способны к половому размножению. При её-то презрении и претензиях к нашему брату... Понимаешь, Альба — она проекция даже не самой Саши, а именно этой обиды. Сашина Тень. Даже то, как она появилась на свет, очень… э-э… симптоматично. Хорошо, что её здесь не стало. Считай, что Саша сама убрала Альбу из вашего мира, когда узнала, что такое счастье в любви с тобой.
— Ты пришёл к такому выводу, побеседовав с мембраной Шаны? — лицо раянина вернуло прежний цвет, террактотовый под сенью листвы. — Андрей, успокойся. То, что ты видел, это не Альба. Это… м-м… виртуальная жилетка, предназначенная исключительно для её хозяйки. Исключительно. Не для посторонних.
Землянин продолжал вопросительно молчать, и Аира пояснил:
— Ты же видишь, у нас никогда не было культуры исповеди. Саша была очень одиноким и скрытным человеком, у неё не было друзей, о душевных горестях она беседовала только со своей мягкой игрушкой… Потому, наверное, все наши граждане, — раянин снова вздохнул, но теперь уже коротко, — так откликаются на твоё предложение разговора по душам. Это для нас настоящее откровение. В доиндустриальную эпоху, люди выговоривались бегущей воде, или деревьям под ветром, или огню. А сейчас заводят такие «зеркала», на которые сбрасывают свой негатив. Форму им можно придать любую. То, что ты услышал от мембраны, к личности самой Альбы не имеет никакого отношения.
— А Шана? Шана имеет отношение к личности Альбы?
И поскольку теперь уже Аира выжидательно молчал («Прям затаил дыхание, чтобы я своими словами полового значения не угробил его надежду»), Крокодил сказал то, что думал:
— Знаешь, друг, пока я не увидел Тамилу Аркадьевну, тоже не мог поверить, что Светка… э-э… тождественна с ней во всём. И по полу тоже. А как пообщался, всё понял — но уже было поздно. Кстати, она Светку тоже «родила для себя». Меня от такой формулировки просто клинит, и я бы не удивился, если бы узнал, что техническое исполнение этого «для себя» было такое же, как у Шаны. Потому что лечь с Тамилой Аркадьевной, даже в молодости... Короче, забудь ты эту Альбу, как страшный сон. Ты сам говорил, и очень правильно: если уж она сама выбрала смерть, вот пусть и остаётся в своём небытии. Ты же хозяин себе? Ну, вот и…
— Я говорил это, когда ещё не знал жизни на Земле и правды о Боге, — сказал раянин, чуть нахмурившись. — Но даже тогда Аль жила в моём сердце.
— Вот пусть там и живёт, герметически закрытая, а сюда её не надо выпускать! Ты намечтал себе какую-то идеальную любовь, как раянский интеллигент, а сам не понимаешь, что от такой осинки, как Шана, апельсинки точно не родятся! Даже от семени Олтрана. Подумай, а если она вернется такая, как в «Кладбище домашних животных»? Как это слово отзовётся в твоём сердце? Это же форменная Асайя Шотокалунгина, которая Исаис Чёрная из «Ангела Западного окна»! Шепсет! Тиамат! Лилит! Короче, имя им легион. Ну, вспомни хоть ту статуэтку, где «Раа любит Аиру», — она же управляет тобой, как куклой-перчаткой! Причём даже не для самоудовлетворения, а чтобы тебя уничтожить!
Крокодил начал горячиться, глядя в спокойные прозрачно-серые глаза Аиры… нет, не Аиры, а Консула Махайрода, который, к счастью, не пылал гневом, как костёр, и не угрожал своими бронебойными кулаками челюсти Андрея Строганова, а просто внимательно слушал, без видимого негодования, но всё равно оставался силой, и не очень-то мягкой.
— Это же Тень Саши Самохиной, которая по-прежнему тебя ненавидит! — Крокодил повысил голос и дал петуха, и это его разозлило больше, чем спокойствие Аиры. — Даже из небытия она прислала тебе фигурку с Пылающим Костром, ведьма и ведьмина дочь! А ты, король-олень, опять хочешь эту змею за пазухой греть? Только теперь, может, шрамом-то не отделаешься! И что тогда будет с балансом между идеей и материей на Раа? Лучше уж трахаться с колодой, честное слово!
— Ты всё сказал? — сухо спросил раянин.
«Всё-таки обиделся, медведь Саши Самохиной… Ну, пусть обижается. Главное, чтобы остался жив и в трезвой памяти».
— Но скажи, что в моей аргументации тебе показалось неубедительным?
— Да всё неубедительно, Андрей! Бред какой-то… Видно, трава в Шанином доме тебе точно не подходит.
— Разве Альба не Тень Саши Самохиной?
— Нет. Это Сашина проекция. В принципе, — Аира обвёл глазами тёмно-зелёный мир вечернего леса Тысячи Сов, — здесь всё Сашина проекция, которая разворачивается в нескольких временах. Время — понятие грамматическое…
— Табу, да? — вздохнул Крокодил, не зная, какие ещё найти слова, чтобы заставить Аиру выключить сердце и включить голову. — Ты сам говорил, что если не слушать лучшего друга, правды не найдёшь!
—  «Я вспоминаю солнце и вотще стремлюсь забыть, что тайна некрасива», — сказал Аира по-русски. — Это написал Гумилёв, мнение которого, насколько я помню, ты уважаешь. Тайна некрасива, Андрей. Особенно если она не твоя. Давай оставим это.
— Нет, не оставим! В глубине души ты прекрасно знаешь, что как личность был не нужен ей ни одной минуты! Правда? Даже когда она тебя целовала. Сашу просто-напросто заставили лишиться девственности в том её страшном институте, понимаешь? Она же мне показывала сны про себя, я же тождествен! Ей приказали… совершить магический ритуал, или что-то вроде, и она искала дефлоратора. А здесь, на уровне её проекции, это проявилось так — и тоже очень паршиво, а ты попал под раздачу! Ну, смирись, брат! Смирись, как… как я смирился, что меня никто не полюбит, и придётся жить одному! И мне-то действительно придётся, а ты… Ты же можешь найти себе женщину в любую минуту, достаточно языком пошевелить!
Кажется, в точности по букве «Ангела Западного окна» он всё-таки попал сверкающей стрелой мысли в ухо друга. Аира прислонился спиной к толстому старому дереву, в наплывах и моховых обвязках. Крокодил видел, как темнеют его глаза и каменеют скулы.
Консул Раа смотрел на закатное небо в огнях сквозь ажурные листья и двигал челюстью (наверняка крошил несказанные слова, «хозяин себе»), а Андрей Строганов чувствовал одновременно скверную неловкость и удовлетворение.
И даже вслух сказал:
— Пусть я такой же дурак и тюфяк, как Онегин, но главное, ты не Ленский. И мы с тобой не подерёмся из-за этой жуткой бабы. А перепишем «Евгения Онегина».
Ещё немного помедлив, раянин выговорил со вздохом:
— Да куда ж с тобой драться, Андрей? «С колесницы пал Дадон, охнул раз умер он», вот и вся недолга. Ты себе что-то надумал, глядя на чужую мембрану, а фактически видел только то, что тебе противно в самом себе. И Альба тут ни при чём, и Саша тоже. Я понимаю, что твои уста звучат от полноты сердца, искренне. Уж что там есть, то и звучит. Не обижайся, но я просто ума не приложу, какой мир должен быть перед твоими глазами, чтобы ты перестал мерить глубину вселенной длиной своего писюна, уж прости мой русский.   
Установилось тягостное молчание.
Увы, никакая не сверкающая стрела были слова Крокодила для медведя Саши Самохиной.
— Ну, куда уж мне с тобой мериться, — пробормотал землянин, скрипнув зубами и ударяя кулаком по стволу дерева. — Ведь я червяк в сравненьи с ним, с его сиятельством самим! Как в том анекдоте: «да у вас и висит неправильно».
Аира, чистоплюй и аскет, поморщился:
— Андрей, ну надо уже как-то переменять сознание… Почему ты не просишь Бога об очищении? Встать-то пора уже с четверенек, сыне человеческий! Да, ты не виноват, тебя совратила девица с кулоном... Ну, так ты же не рептилия, в самом деле, чтобы только ползать по земле, глаз к небу не поднимая, а?
И, отлепившись от дерева, он прошёл мимо Крокодила с такой же кислой физиономией, какая была у бабушки, когда её вызвали в школу, потому что Андрей Строганов разбил (совершенно, ну совершенно же случайно, просто попал портфелем не туда, куда целил) два стекла на стендах с октябрятской агитацией.
— Ладно, — сказал Андрей Строганов ему в спину, — утрусь как-нибудь. Что мне ещё остаётся? Не в первый раз всемилостивый владыка окатывает меня дождём презрения, дабы очистился я от скверны — а я, саботажник такой-перетакой, никак не очищаюсь!
— Ну хватит словоблудить, — Аира повернулся и посмотрел на землянина уже в стиле «вышло солнце из-за туч» (хотя на самом деле солнце уже  почти зашло). — Пойдём домой. Я устал, как…
— Неужели как раб на галерах?
— Нет, как жук-скарабей, роясь в окаменевшем дерьме. Это я не своими словами и не про твою жизнедеятельность, это литературное выражение Маяковского.
— Вот в этом окаменевшем? — Крокодил пошарил рукой в кармане шортов и вынул несколько чёрных бусинок.
— Где ты их нашёл? — спросил Аира тоном для допросов и таким властным жестом протянул руку, что Крокодил положил в раскрытую ладонь раянина всё, что было у него в горсти, а потом отдал и те бусины, которые оставались в кармане.
[indent]
В сумеречном свете Аира не стал полагаться даже на свои чувствительные глаза, а бросил одну из найденных Крокодилом бусин под ноги и вызвал подмогу свистом на грани слышимости земного уха. В мгновение ока поляну и кусты затопило кишащее половодье светящихся жуков. Насекомые с готовностью поспешили услужить правителю Раа, стрекоча и шевеля усами повсюду в траве.
Наверное, днём это жучиное месиво под ногами вызывало бы у землянина рвотный рефлекс, но сейчас насекомые светились, и их мерцающий ковёр был даже красив.
Впрочем, они быстро управились и схлынули так же внезапно, как появились. Шуршание многочисленных хитиновых тел прекратилось как по команде.
— Это были бусы Альбы? — спросил Андрей Строганов, когда последний жук, сияющий капелькой солнца, прикатил к носкам сапог Консула бусину и пропал в траве вслед за своими собратьями. — Порвались?
— Да, — отозвался Аира, помещая найденные артефакты в левый нагрудный карман. Находка его, несомненно, обрадовала, так что он даже снизошёл до пояснений. — Это её материализованная идея. Видишь, бусины невозможно убрать из природы, они не разлагаются. Альбы не стало семнадцать лет назад, но идея, которую она породила, бессмертна.
«Саша, — подумал Крокодил, глядя на то, как раянин крутит в пальцах бусину, и жутковатое свечение  фиолетовых глаз порождает ответное поблёскивание на её гранях, — ты бы всё-таки придумала ему другую любовь, а? Или сама бы как-то снизошла… Пропадёт ведь мужик ни за понюшку табаку…»
А вслух сказал:
— У меня где-то тут корзина осталась. Со стручками. Ты не видишь, где она? Дома еды совсем нет, а ресурсы мои все тю-тю. Так что ужин у нас будет скромным.
— Корзина в десяти шагах правее от тебя. Только стручки, которые в ней лежат, уже привяли, не стоит их есть. И куда же ты, позволь узнать. спустил весь свой ресурс.?
— На подарки Борькиной невесте. Жене. Они всё-таки почти мне родственники, и на свадьбу пригласили…

+3

3

Ну, вот и я из рядов догоняющих перешла в стан ожидающих. И ждать будет трудно. В Ваш текст лучше погружаться с головой. Точнее, он сам так погружает, до полного растворения.
Сашу, которой посвящен роман, я не знала, но ее версия ЗВ у меня - одна из любимейших. Несмотря на то, что так насторожило меня при прочтении аннотации - христианство главной героини. И если впрямь каждому дается по вере его, то она должна быть счастлива теперь. Потому что умела подарить свет.
Что до меня, то я не религиозна совершенно. У меня, как у Штольмана: знаю, что это есть, но понять никогда не смогу. Знаю, что некоторым людям, чтобы открыть человека в себе, вначале надо найти там Бога. Андрею это, кажется, уже удалось. С нетерпением буду ждать продолжения.
А еще чтение хорошей книги провоцирует умные мысли. Был у меня замысел относительно неких строк из первого послания коринфянам. Пожалуй, начну ее плотно думать.

0

4

Atenae, спасибо, что читаете, и, честное слово, Vita Nostra очень интересная книга :)
К слову, позавчера мне приснился мой фанфик уже дописанный, в виде книги, оформленной так, как детские книги: в большом, почти квадратном, формате, с рисунками на каждой странице... Что-то в этом было такое, от Саши Киселёвой привет. Что она, мол, соболезнует инфантилизму главного героя, и тот факт, что такое положение дел — это эхо страшного ХХ века, снимает некоторую долю ответственности с главного героя и позволяет скорее сочувствовать ему, чем осуждать.

Что касается чувства веры, то оно находится сугубо в ведении Самого, и это главное )) Не сомневайтесь, что о Вас есть кому помолиться. Сколько вы учеников подготовили, сколько благодарных родителей были Вам признательны!

Итак, продолжаю.

0

5

Выйдя из лесу на поляну, где стоял плетёный дом Крокодила, друзья увидели, что двор сияет иллюминацией от сотен светляков, в доме светятся окна кухни и гостиной, в печке, сложенной Аирой, пылает огонь, на ней что-то жарится и варится. Шана деревянной ложкой с длинной ручкой как раз зачёрпывала варево на пробу, когда Андрей Строганов встретился с ней глазами.
Поверх платья Шаны был повязан передник, на плече висело полотенце, и вся она воплощала идею доброй бабушки. «С пирогами и внуками», как сказала бы Саша Самохина.
— Андрей, вы, конечно, можете заявить протест по поводу моего проникновения в ваше жилище (пальцы босых ног Крокодила сами собой поджались от неловкости; к счастью, в подросшей траве и в темноте этого не было видно), но с таким режимом питания вы скоро станете дистрофиком! — заявила Шана, по своему обыкновению, без предисловий, оглядывая мигранта и его пустую корзину. — Долг человеколюбия велит мне по-добрососедски вас подкормить. Или я слишком много на себя беру, влезая в вашу жизнь без спросу? Просто если вы умрёте от истощения, я буду чувствовать себя лично виноватой. Представитель Вселенского бюро вам ведь наверняка сказал, что у нас гуманное общество, — и вы поверили.
От стряпни шёл такой вкусный дух, что Крокодил даже не стал говорить «э-э…», а просто проглотил слюну и покосился на безмолвного Аиру, который отступил на пару шагов назад.
Нет, Крокодил, конечно, понимал, что старая манипуляторша недаром сменила гнев на милость, ей наверняка что-то нужно, но… Могла же она действительно проявить мудрость, человеколюбие и добрососедство, так идущие к её пожилым годам? Желание помириться, в конце концов. И не только с ним самим, но и с Аирой. Хотя бы ради Тимор-Алка.
— Шана, даже не знаю, как вас благодарить… — отозвался Крокодил. — У нас в плане еды хоть шаром покати…
— Я так и поняла, — хмыкнула она, — когда зашла на вашу кухню. Как в поговорке: ни пыльцы, ни пыли.
Всё-таки, побаиваясь остаться наедине со своей энергичной соседкой, от которой никогда не знаешь, чего ожидать (а Аира уже готов бросить его, раствориться в темноте, где уже вовсю переговаривались совы, раствориться во времени, как пловец на доске для виндсёрфинга… таймсёрфинга… somewhere in time), Андрей Строганов успел схватить раянина за запястье.
«Физиологически он чудовище», — говорила Шана. Да и сам уставший Аира всегда честно предупреждал: «Сейчас я слишком опасен для тебя».
Ощущение было такое, будто Крокодил не просто прикоснулся к оголённому проводу, а целиком залез в трансформаторную будку. Как Славка Векшин из параллельного класса, только пепел остался, даже ботинки сгорели.
Но Крокодилова душа даже от такой встряски не рассталась с телом, уж очень крепко была привязана. И на Землю он тоже не вернулся, а снова оказался перед «зеркалом» Шаны в пустом просторном доме, где так вкусно пахло травой и чистотой. Сидел на коленках перед голограммой Альбы и чувствовал, как ток воздуха из-за полуоткрытой двери холодит его босые пятки.
У Гофмана был такой страшный рассказ, «Пустой дом». Готичненький. По этому сборнику (Nachtstueke, «Ночные истории») Андрей Строганов сдавал немецкие «тысячи», перевод нормативных тысяч знаков за семестр. Заднюю обложку книжки украшала сова, выглядывающая то ли из замочной скважины, то ли из прорехи в реальности.
«Знаете ли вы, — переводил первокурсник Строганов прямо с листа, — что вашей соседкой была графиня Эдмонда З.? Известно ли вам, что в пустом доме уже много лет содержится взаперти сестра её матери, одержимая неизлечимым безумием?»
Но эта его история была дневной: сквозь приспущенные жалюзи в дом пробивался ясный солнечный свет, и Альба сидела перед ним, как живая, и сам он был живой и вполне здоровый, только в сердце ещё ощущались отголоски волнообразного сотрясения.
Подобный рассказ он тоже читал. В мятом синем сборнике, что-то научно-популярное, про пульсары и галактики, а в конце — фантастика. Героиня раз за разом падала с обрыва, а герой как ни менял время, её падение оставалось константой.
«Каких только ударов я здесь не переживал… Особенно по самолюбию. Но серенький человечек из Бюро не соврал: на Раа гуманно не только общество, но и пытки. Во всяком случае, кожу с меня ещё не сдирали, и на том спасибо».
— Ты Альба, дочь Шаны? — запинаясь, спросил Андрей Строганов, массируя левую сторону груди.
— Да, — кивнула давно умершая молодая женщина.
Её карие глаза на этот раз смотрели на странного гостя не столько свысока, сколько оценивающе. «Две бездны, господа, две бездны в один и тот же момент!»
— Ты где сейчас живёшь? Неужели в аду? («В бездне безвременья, где всё поздно».) В голове Саши Самохиной? — выпалил он первое, что пришло ему на ум.
— Я не живу, — холодно ответила голограмма. — Я существую как проекция.
«Быстрее надо её спрашивать, чтобы вовремя унести отсюда ноги. До прихода Аиры и тем более Шаны».
— Ты любишь Айри-Кая?
Изображение на пару секунд подёрнулось рябью, но восстановилось.
— Я не располагаю такой информацией, — сказали дерзкие алые губы.
«Эти её губы, наверное, и есть то самое «всё», чем она его взяла. Вот пусть он хоть какого ангела из себя строит, а из песни слова не выкинешь. Да он и не собирался выкидывать! Так прямо и заявил Саше Самохиной: ничего, мол, не могу с собой поделать, вот прям с малых лет, рассматривая шедевры великих художников, мечтал потрахаться со сфинксихой!»
— А какой располагаешь? — спросил Крокодил, заставляя себя отвести взгляд от лица женщины и посмотреть на её руки. Ими она вырезала статуэтки из дерева и обтёсывала камни. И над Аирой тоже хорошо поработала. Творчески. Под всеми кустами.
— Айри-Кай не любит Альбу, — ответила голограмма.
— Надо же, — он поднял голову и снова невольно взглянул в лицо дочери Шаны, — а мне он все уши прожужжал, что любит…
Нет, Лида однозначно была красивее. И даже не то чтобы красивее, а… как-то безопаснее, что ли. А от этой — да видно же! — всего можно ожидать, как и от матушки её. И иррационального своеволия, и безумия страстей, и обычной медицинской шизы — во как глазами сверкает, не женщина, а хтоническое чудовище! И всегда чем-то недовольна. Как Светка.
— Айри-Кай не любит Альбу, — повторила проекция. — Он не может её любить, потому что преступление всегда разделяет людей
— К-какое преступление?
— Она убила его ребёнка.
— Тимор-Алка?
— Тимор-Алк — сын от Тени. А первого, от Айри-Кая, она не родила, а убила в утробе.
— П-почему? — пробормотал Крокодил.
— По совету своей матери. Она хотела пройти Пробу и стать полноправной гражданкой. Беременность вынуждала её признать статус зависимой.
— Шана потребовала, чтобы Альба сделала аборт, я правильно понял?
Голограмма опустила глаза и постаралась пояснить, и в самом деле будто живая:
— Шану можно понять. Она переживала о жизни и здоровье единственной дочери. Да и сама Альба была уверена, что её беременность закончится выкидышем. Шана просто хотела упредить события и спасти дочь от отравления продуктами распада плода. И посоветовала успеть раньше.
— И что?
— Альба смогла убить плод силой своей воли, но не сумела изгнать его из утробы и едва не умерла. Пришлось прибегнуть к медицинской помощи извне. А убийство несовершеннолетней своего плода — тягчайшее преступление, ответственность за которое несут родители. Но совсем другое дело  — выкидыш у девочки от связи с подростком-дестаби, это естественный несчастный случай. Поскольку Айри-Кай уже был инициирован как дестаби, инспектор по делам семьи всего лишь спросил Альбу, не принуждал ли он её к половым контактам.
— Шана не была бы самой собой, если бы ей не удалось отмазаться, — криво усмехнулся Крокодил.  — И на том спасибо, что хоть не оклеветала парня. А ведь запросто могла, да?
— У Шаны не было цели осудить Айри-Кая, — заметило изображение. — У неё была цель спасти дочь от любовного безумия, и только потом — спастись самой.
Андрей Строганов вдруг вспомнил свой сон о Саше Самохиной («…ты не представляешь, как моя мама будет зверски, адски ревновать!») и подумал: «Похоже, на скелеты этой семейки никаких шкафов не хватит, даже гиперпространственных».
— Слушай, а может, в глубине души Шана попросту завидовала Альбе? Или даже не в глубине? И жаловалась перед тобой, что её дочь не успела толком вырасти, как нашла себе  и любовь, и пузо отрастила, а самой Шане с мужиками всю жизнь не везло, так?
Вопросы землянина несколько озадачили мембрану.
— Шана действительно говорила, что от мужчин одни проблемы, — наконец нашлась проекция. — Но…
Изображение снова пошло рябью, подёргивающиеся губы голограммы шевелились молча. Только через секунд пять-шесть появился звук:
— … во время ссоры Альба сама сказала об этом Айри-Каю, чтобы причинить ему боль. Отношения между ними разладились, а когда она вернулась с Пробы, пошатнулось и её душевное здоровье. Она придумала Тень, Айри-Кай об этом узнал и отнёсся к этому проекту крайне отрицательно.
— Ещё бы… И что дальше?
— Когда Альба забеременела от Тени, она надеялась и этот плод убить силой своего воображения. Но дети Теней неистребимы, поскольку присутствуют в двух мирах.
— Как — неистребимы? — оторопел Крокодил.
— Физически. Если повредить физическое тело плода, его душа способна восстанавливать повреждённые ткани.
— А Альба знала об этом?
— Конечно.
— И всё-таки придумала Тень…
— Она надеялась изменить эту идею применительно к своей личности.
— Какую идею?
— Что в любви женщина обязательно порождает жизнь в стандартной форме ребёнка, а не в каких-либо иных проявлениях.
— Э-э… В каких проявлениях?
— Она желала это исследовать. Мир идей существует вне времени и пространства. В нём есть определенная иерархия, на вершине которой стоит идея Блага, а ее проекция в матрице пространства-времени — жизнь как благо. Альба бросила на борьбу с этой идеей свою идею свободы — ещё более высокоранговую, за пределами системы. Но не смогла изменить объективную реальность и надорвалась психически, а потом и физически.
Андрею Строганову вспомнилась цитата из фильма, взятая для рекламы, а потому намертво въевшаяся в мозг: «Женщина сказочного ума, занимается Южной Америкой! Характер такой, что фронтом командовать! А выбивается из сил…»
— Вот же два сапога пара, — пробормотал он. — Я фигею, дорогая редакция…
И подумал: «Умение Аиры скрывать информацию без вранья — это, конечно, искусство настоящего политика».
Хотя интуиция орала ему в оба уха, что пора делать ноги, он не удержался от ещё одного вопроса:
— А этот, который Тень? Бронзовый? Что с ним стало?
— Айри-Кай уничтожил его.
— Что, победил идею?
— Нет, уничтожил проекцию идеи в материальном мире. Физически. Идею идеального мужчины уничтожить невозможно.
— Подожди-ка… А почему у Альбы не было настоящего выкидыша ещё тогда, с Айри-Каем? Если для дестаби смерть первенца должна стать… э-э… пропуском в мир идей…
— Потому что каждый день, утром и вечером, я умолял Творца-Создателя вернуться к работе над нашим миром и пересмотреть некоторые константы, — услышал Андрей Строганов знакомый голос за спиной. — Что ты здесь делаешь, Андрей? Хочешь обвинить Шану в преступлении против жизни, которое совершила Альба? Или какая у тебя цель пребывания в этом доме?
От неожиданности сердце Крокодила чуть не выскочило из груди, а голограмма сразу свернулась, как и в прошлый раз.
Ясно же, что тайна некрасива. Особенно вотще. Поднявшись на ноги, Андрей Строганов обернулся и закряхтел от неловкости, глядя на Аиру, загородившего дверной проём.
— Я просто хотел посмотреть на её изображение. Чтобы понять, чем она так тебя взяла.
— Это не Альба, — хмуро сказал раянин. — Это всего лишь…
— Я знаю. «Зеркало» Шаны. Для очистки совести.
— В таком случае кто дал тебе право контролировать содержание чужого «зеркала»?
— Ты! Сам же не пускаешь меня на белковый завод! Хочешь, чтобы я выкапывал ваше окаменевшее дерьмо, по Маяковскому! Вот я и стараюсь понять, что нужно поправить у вас в консерватории, и тебе показать! Перестань выпячивать свою челюсть и… и прими мои искренние соболезнования. С такими родственниками я бы первым с ума сошёл, честное слово!
— Пойдём домой, — сухо проговорил Аира. — Шана будет здесь с минуты на минуту. Вряд ли ты горишь желанием её видеть.
— Нет, она будет ждать нас как раз в моём доме. Чтобы накормить ужином.
— Мы в кольце времени, что ли? Тимор-Алк поставил? Чтобы помешать твоему неуёмному любопытству?
— Нет, это моё кольцо. Я взял твою энергию, когда ты собирался улизнуть от Шаны. И вот…
Аира усмехнулся:
— Ясно. Закоротило. Ты быстро учишься.
— Да нет же, ничего я не умею и не понимаю. Это случайно получилось.
— Ну, ты человек первого порядка, у тебя огромный потенциал, — кивнул раянин и деловито спросил: — А где якорь в пространстве в прошлом? Здесь, возле мембраны?
— Похоже, что так. В первый раз она рассказала, почему Шану выгнали из семьи, а сейчас — ну, ты слышал…
— А второй? Где сейчас твоё настоящее?
— Возле моего дома, — сказал Крокодил. И поправился: — Возле нашего.
— А во времени?
— Уже стемнело, когда мы оказались у нас во дворе, а Шана готовила еду в печке.
Аира выглянул на двор, оценивая высоту солнца.
— Ну, тогда пойдём потихоньку.
И двинулся к лесу, но уже не бегом, а неторопливо. И Андрей Строганов в этой вероятности шёл не позади Консула, а рядом.
[indent]
— Кстати, как прошло заседание? — спросил землянин, когда посчитал, что молчание становится слишком тягостным. — Тебе, часом, не объявили… как это называется — импичмент? вотум недоверия?
— Ага, сейчас! — фыркнул Аира. — Наоборот, оба совета, и Малый, и Большой, вынесли благодарность за установление Истины о Творцах. Так что тянуть мне эту лямку… Хорошее выражение по-русски: до морковкина заговенья.
— У «Битлз» хорошая песня была по этому поводу: «Парень, тебе тащить этот груз ещё долго».
— Boy, you're gonna carry that weight, — сказал Аира. — Но там поётся не о политике.
— Да, — кивнул Крокодил и вспомнил, что в песне «Жуков» говорилось о том, что девушка водила парня за нос. Динамила.
— Андрей, а в предыдущей петельке времени было ли что-то важное, что мы должны сделать до того, как появимся во дворе?
— Я нашёл бусы, которые порвались у Альбы. Это важно?
— Да.
Крокодил сунул руку в карман шортов, но бусин в них не было. Разумеется, он же их отдал Аире в прошлый раз...
— Не знаю только, окажутся ли они сейчас там, где я их нашёл. Возле кустов с крупными стручками. Слушай, но почему ты не держался от неё подальше? Разве ты не понимал, чем всё это для неё кончится?
— Понимал.
— Плоский хлеб! И ты ещё будешь говорить, что это мне нужно умолять Бога о чистоте?! Затрахал девчонку — и в кусты! То есть, наоборот, на орбиту, в круг посвящённых! Вот Омон-Ра…
— Если бы Омон-Ра стал дестаби, — холодно заметил раянин, — может, не было бы того кошмара, что был у нас семнадцать лет назад. Не хватило буквально капли энергии, чтобы переломить ход истории. Так что не нужно выставлять его героем. Он просто струсил. Испугался ответственности. А Альба не испугалась. Она имела абсолютное право любить меня. Это была её полная воля.
— Да какая воля у девчонки в тринадцать лет!
— Да уж ты видишь какая: наша планета и вселенная, к ней прилагающаяся, — Аира поднял голову к небу, занавешенному ветками с листьями, экзотическими перьями и ничуть не менее экзотической разноцветной хвоей.
— Говори, что хочешь, но ты поступил отвратительно. Просто хотел спать с ней, и всё. А когда на горизонте появилось что-то более интересное, чем она — например, хорошая карьера, ты её бросил. Вот и не удивляйся, что она стала такой же подколодной змеёй, как её мамаша.
— Думай, что хочешь, — пожав плечами, ответил Аира, — просто ты привык считать нормой глубоко неестественную жизнь на Земле, где всё на свете превращено в средство обмена. Даже то, чему нет и не может быть меры. В экономически развитых странах молодёжь до тридцати лет маринуют на никому не нужной якобы учёбе только для того, чтобы искусственно сдерживать безработицу. Молодым семьям невозможно приобрести собственное жильё. Молодые люди истощают себя в разврате, вместо того чтобы всю энергию потратить на единственного любимого человека, на свою семью, на достижения… Это всё отвратительные технологии управления вашим обществом, что я ещё могу сказать.
— При чём тут наше общество? Можно подумать, ты не хотел удовлетворения чисто физической нужды!
— А при том, что инициация молодых для взрослой жизни зависит от общества, в котором им предстоит жить. И о том, как жить со взрослыми потребностями и бедами, подрастающие дети тоже узнают из норм культуры. Она на то и культура, чтобы культивировать природное, не так ли? Когда я был маленьким, то слышал такое: «Любишь родителей — служи родителям. Любишь друзей — служи друзьям. Любишь женщину — служи женщине. Любишь Раа — служи Раа». А ты что слышал? «Тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость»? «Бери от жизни всё»? Это — твоя «нормальная жизнь»? Ну, так по мощам и елей.
Похоже, и в этом ответвлении сегодняшнего дня Крокодилу предстояло услышать высокомерное фырканье по поводу своего облико морале.
— Вообще-то я слышал «сам пропадай, а товарища выручай», — сказал Андрей Строганов, просто чтобы вступиться за честь русской культуры, и тут же подумал, как претенциозно это звучит в его устах, в устах Онегина-Обломова, но поздно — слова вылетели.
— Извини, — сказал Аира. — Просто мне неприятны мысли, которыми ты думаешь о моей любимой женщине.
— Нет, это какая-то хрень, — Андрей Строганов даже остановился и прислонился спиной к дереву. — В том предыдущем ветвлении — именно потому, что «товарища выручай» — я советовал тебе не воскрешать её, потому что она и есть воплощённый хаос, ужас и расслоение реальности. (Аира нахмурился чуть-чуть, но глаза засветились фиолетовым, как маневровые железнодорожные светофоры.) А теперь вижу, что это ты испортил девчонку и бросил на такую страшноватую маменьку, как Шана. Но если хорошо подумать, то вы с ней были абсолютно одинаковы. Или зеркальны? Ваши отношения — они какие-то страшно амбивалентные. Вот чем она удивительна, эта Альба — если о ней начинаешь за здравие, то кончаешь за упокой, и наоборот. (Раянин опустил глаза и внимательно слушал — «ага, как откровение», хмыкнул про себя Крокодил.) Мне и Тим то же самое говорил. Как, знаешь, лента Мёбиуса… у вас, конечно, она по-другому называется. Идёшь всё прямо и прямо — а оказываешься на обратной стороне плоскости, как на обратной стороне луны! Вот только что я думал, что ты её совратил. А сейчас, в следующую же секунду, вижу, что она с тобой вела себя даже не как Ахматова с Гумилёвым, а как Цветаева, сама по себе. Страшная эгоистка, которая постоянно выдумывала себе любовь, и если что-то любила по-настоящему, так только стихи. Но при этом настолько не от мира сего, что её и упрекнуть как бы не в чем, и время страшное. «Вся моя жизнь — это роман с собственной душой». И с собой покончила. И ещё она страшно любила «Евгения Онегина» и весь этот любовный бред. Саша наверняка считала её стихи очень достойными. И от тебя тоже требовала стихов… Я вообще мало читал Цветаеву, но от того, что попадалось, у меня просто мозги переворачивались, настолько не моё. И то же ощущение: идёшь-идёшь, а потом — хоп! — и куда-то провалился.
— Да, Саша любила Цветаеву. Любила читать мне вслух. Но, — Аира поднял глаза — серые, прозрачные — и улыбнулся неожиданно светло (и солнце даже чуть помедлило перед заходом), — даже после чего-то такого, как ты выразился, провального, и не только из Цветаевой, она всегда говорила: «Здорово написано, но я люблю тебя совсем не так!» Например, когда я вернулся с квалификации на краповый берет — собственно, уже в берете… Саша тут же шмыг к книжному шкафу, вытащила сборник стихов и прямо в коридоре принялась читать с выражением.
Раянин слегка прищурился и процитировал по-русски (И Крокодил услышал в его голосе совсем другие интонации, конечно же, Сашины, «Глас Господа».):
  [indent]
Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,
Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,
Оттого что я тебе спою — как никто другой.
[indent]
Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
У всех золотых знамен, у всех мечей,
Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —
Оттого что в земной ночи я вернее пса.
[indent]
Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —
У Того, с которым Иаков стоял в ночи.
[indent]
Но пока тебе не скрещу на груди персты —
О проклятие! — у тебя остаешься ты!
Два крыла твои, нацеленные в эфир!
Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир.
[indent]
— После такого приветствия я ей козырнул и ответил тоже цитатой: «Товарищ Кангрен, планетолёт «Тахмасиб» с грузом прибыл». Вообще, мне приходилось за ней очень тянуться, постоянно держаться в тонусе… Иногда подходил к ней сзади, обнимал и говорил: «Аль, ты жива и ты моя». И мне очень хотелось, чтобы и она тоже так, но — нет. Даже когда, бывало, приезжал и говорил: «Алька, сегодня боевые — прям по цене щита на вратах Цареграда!», и она в конверт носик сунет, довольная. Улыбнётся, похвалит, обнимет, но чтобы хоть какое-то беспокойство или, тем более, страх — никогда. Так же и провожала: поцелует, перекрестит, скажет «и поэтому знаю: с тобой ничего не случится» и дверь закроет. А если и случалось приземлиться в госпитале — всегда с радостью придёт, ободрит, причём в своём репертуаре — с цитатой «уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу». Костыль подаст, плечо подставит, аудиокнижечку принесёт… Чтобы, там, в слёзы, в панику или просто даже беспокойство в глазах показать — нет, «ты сильный, ты всё сможешь, не бойся, я с тобой». Железный колчедан! Эх, Андрюха, да я бы за ней не то что на Землю — я бы на Солнце полетел и не сгорел! Это я был за ней, как за каменной стеной, причём не в тюрьме, а во дворце! Да что там во дворце — на воздусех! 
— Э-э… — сказал Крокодил. — А тебя выбрали президентом или царём?
— Для начала я совершил государственный переворот, — хмыкнул Аира. И довольный произведённым эффектом (у Андрея Строганова натурально отвисла челюсть), продолжал: — Да не в этом дело! А в том, что мы с Альбой действительно были два сапога пара, ты прав на все сто. Я, видишь, вырос и поумнел — надеюсь! — а она легла в колоду со своими двадцатью и страшным комплексом вины. Ну, возможно ли это так оставить? Теперь я понимаю, что проблема была не в Альбе, а в Шане. И да, я тогда был зелёный сопляк, чтобы об этом подумать. Ты прав. Раз я тогда не сообразил, что она будет бояться брака и не захочет ребёнка из-за всей этой бури с её родственниками, значит, не был годен стать её мужем. Вот потому-то и остался у разбитого корыта. Спасибо тебе, Андрей. Этот разговор был очень важен  для меня. Ты удивительный исповедник! И теперь я вижу, что Творец-Создатель даже горе может обратить в свет. Именно мой неродившийся ребёнок разрушил стену между нашими мирами. Как бы иначе я узнал, что Творец Раа слышит нас и скорбит больше нашего? Как бы иначе я узнал Сашу у красной стены? Ради спасения людей Творец Земли не принял жертву Авраама, а принёс в жертву Сына человеческого — Своего! Себя! То, что Саша услышала меня и отменила смерть моего ребёнка, было таким чудом! Ты просто не представляешь каким, дикий мигрант… Так что он всё-таки проявился в мире, пусть безымянный и не сделавший вдоха. И я всё-таки отец — новой реальности. Ведь изменяется же Раа, ты видишь? Прямо на глазах и к лучшему!
— Замечательно, я рад, что ты рад. Только я хотел спросить…
— Вопросы потом, сейчас давай искать бусы, чтобы вернуться точно к якорю. Где, ты говоришь, они были? Где-то здесь?
— Вообще-то их тараканы искали. Ну, или светляки…
— Для этого нужен образец. Чтобы они знали, что искать.
Сумерки не позволяли Крокодилу точно опознать местность, и Аира как ни смотрел своими сияющими глазами, тоже ничего не обнаружил. Корзинка с увядшими стручками нашлась, а бусины — нет.
— Завтра поищу при свете, — наконец, сказал раянин, выпрямляясь. — Но если их действительно не стало в нашей реальности — это замечательно.
— Почему?
— Они появились у неё после нашей ссоры. Как она заявила, из моих чёрных слов.
— Когда сказала тебе о ребёнке?
— Да. Я даже в страшном сне не мог себе представить, что Алька будет ему не рада. Ты не понимаешь, до чего это редкий и счастливый дар, когда девочка, только что ставшая женщиной, может зачать… Бывает, люди ждут полжизни, пока не появится первенец, а она…
— Аира, ну не надо себя снова накручивать. Прости ты её уже наконец! Она сама была ещё ребёнок, куда ей становиться матерью? Подумай, если даже Фриде перестали подавать платок, то пусть и Альба: воскреснет счастливая и без чувства вины. Без памяти о том, что у неё кто-то там копошился внутри. Пусть делает деревянные фигурки и каменные статуи, если ей это больше по сердцу. В конце концов, она тоже имеет право на преодоление своей природы. Как и Тимор-Алк. Как и ты. Я прав?
— Не знаю, Андрей. Это страшное преступление я покрываю столько лет... Я бы, на месте брата Шаны, сначала порезал того урода на ремни. («Ага, — подумал Андрей Строганов, — про гуманные пытки в гуманном обществе я выразился очень оптимистически».) Вот носит же таких Раа! И это всегда так: если женщину обманули в первой любви, она превращается в чудовище, и цепь предательства и смерти тянется и тянется. Урода нет, а зло, которое он посеял, всё всходит и всходит!
[indent]
Когда они вышли во двор на свет от весёлого огня, плясавшего в печке, Шана оказалась на месте: возилась с горшочками и сковородой, от которой тянуло наивкуснейшими запахами.
— Ну, что вы, Шана, не стоило так беспокоиться… — пробормотал Крокодил, сглотнув слюну и вполне ощутив всю меру своего пустого живота.
— Стоило-стоило, — кивнула бабушка Тимор-Алка, переводя внимание на сковороду и энергично помешивая её содержимое, которое отвечало на эти усилия скворчанием и потрескиванием. — Давайте-ка оба мойте руки, в я как раз накрою ужин. Вам, Андрей, наверное, хочется есть за столом? На правах хозяина? Значит, и мы сядем за стол. Вы его сами сделали? Очень хорошо получилось. Прямо как на Земле!
— Спасибо. У меня, правда, всего одна табуретка…
— Ничего, — улыбнулась старая женщина, — мы что-нибудь придумаем. Да, Айри-Кай? Мне на вас, Андрей, прямо больно смотреть, какой вы всегда голодный и неухоженный, а ведь это из-за меня и моего внука вы поселись в нашем суровом Лесу Тысячи Сов…
— Да разве Лес Тысячи Сов суровый? Он мне родной уже. Практически.
— Ну, не курорт! Ни моря, ни пляжей, и места малообжитые… И овраг на участке, и более приличные соседи далеко. Ни съедобных ракушек, ни чёрного жемчуга, ни красивых видов гор и островов…
[indent]
Хотя Аира действительно придумал ещё две табуретки, точь-в-точь такие, как их андреевский прототип, Шана за столом практически не сидела, а прислуживала оголодавшему хозяину дома и своему опальному воспитаннику.
Только успевала подавать наполненные тарелочные листья и горшочки.
Молчание за столом не было тишиной: во-первых, сквозь плетёные стены как всегда беспрепятственно проникали лесные звуки, а во-вторых, у обоих едоков аж за ушами трещало. Андрей Строганов деятельно работал и ложкой, и вилкой, а когда приборы были лишними, то и пальцами, следуя примеру Консула, в этот вечер прожорливого, как огонь.
— Аира, — сказала Шана, подавая горшочек с тушёными бобами мигранту и очередную порцию травяных котлет на листе аборигену, — если ты уж взялся быть Андрею старшим братом, то надо следить за тем, чтобы он не голодал. Он ведь такой неприспособленный, а ты ещё обгладываешь его до косточек — так же нехорошо…
— Ну что вы, Шана, — возразил Крокодил с набитым ртом, — я приспособленный! И Консул уже давно не пользовался мной как донором.
— Да уж, я вижу, как не пользуется, — покачала головой Шана. Даже в амплуа доброй бабушки она не могла удержаться от претензий к своему названному сыну.
Аира промолчал.
«Преступление разделяет людей», — вспомнились Крокодилу губы голографической Альбы.
Наконец, желудок землянина уже начал посылал наверх знаки полноты в виде отрыжки, а раянин ел по-прежнему сосредоточенно, причём даже тарелочные листы уплетал вместе с содержимым, будто колорадский жук картофельную ботву.
— Шана, у тебя ко мне какой-то вопрос? — осведомился Консул, не глядя на мать Альбы. — Излагай.
— Я сегодня была в гостях у Лизы… Спасибо, что ты подарил им свой дом.
— Тимор-Алк владеет им по праву, — внятно отозвался Аира, хотя не переставал жевать.
— Да, конечно. Разумеется. Но я не об этом хотела… Мы с Лизой говорили о Творце Земли. Ты действительно с ним общался?
— Да. К Нему может обратиться любой. Ты же восприняла мою передачу?
«Какую передачу? — подумал Андрей Строганов. — Он, что, вчера на этом празднике всем транслировал свой этот… мистический опыт… прямо в мозги, и только я по своей мозговой инвалидности воспринимал исключительно то, что видел глазами и слышал ушами, но не более?»
— Лиза подтвердила, что Творец нашего Творца есть любовь, и Он воскрешал мёртвых… сына вдовы, дочь чиновника… друга своего тоже… Так, как это могут делать дестаби. Я слышала, ты вернул к жизни мальчишку, погибшего на Сорока Островах…
— И что? 
— Лиза и Андрей говорили о том, что хорошо бы на землях нашей общины построить дом-башню для благодарности Творцу Земли. Как ты думаешь, если засыпать овраг? И построить на этом месте? Не нужно будет нарушать лесной ландшафт... Я могу поставить этот вопрос на рассмотрение старейшин Леса Тысячи Сов. Мы, жители общины, проявим уважение к месту, где родился проводник воли Творца на Раа. И Лес Тысячи Сов станет не менее популярным местом для туристов, чем Сорок Островов с их гастрономическими праздниками, и не телесной пищей можно будет у нас подкрепиться, а духовной. У меня есть книга о земной архитектуре. Настоящая напечатанная книга. Информация в ней стационарна, она не исчезла.
  — Да, хорошее предложение, — отозвался Аира, по-прежнему жуя. — Конечно, можно вынести его на совет общины. Я всецело поддерживаю.
— Если бы… Если бы Альба была жива, она ведь могла бы много и с большой пользой потрудиться и на строительстве, и на украшении этой постройки, как ты думаешь?
Аира оторвал глаза от еды, поднял голову и молча посмотрел на свою несостоявшуюся тёщу. Шана продолжала, улыбаясь:
— Может быть, ты воскресишь её… в знак почитания Творца-Создателя и для работ на строительстве? А после того, как дом-башня будет готов, мы навсегда покинем общину и больше никогда не побеспокоим тебя, клянусь. Ну, что ты на меня так смотришь?
— Мне и это предложение нравится, — бесстрастно сказал Аира, снова опуская глаза в тарелку. — Но это большой расход энергии и большой риск. Правда, я нашёл двух потенциальных дестаби, точнее, Андрей нашёл, и если мне удастся подготовить их, я возьмусь за это дело. В качестве эксперимента.
— Ты… не хочешь простить её?
— Шана, что за вопрос? Память твоей дочери для меня свята и не может быть омрачена ничем во вселенной. Но я не могу выполнить твою просьбу прямо сейчас. Спасибо за ужин. Ты нас с Андреем прямо спасла от голодной смерти. Правда, Андрей?
— Да, спасибо вам огромное! — искренне поддакнул Крокодил. — Так вкусно!
Старая женщина покосилась на землянина, прикусила нижнюю губу. Но всё равно решила говорить.
— Ты, конечно, всё ему рассказал…
— О чём ты?
— … и показал во время сеансов донорства…
— Андрей не тот человек, который будет без спросу лезть в чужие тайны, — сухо ответил Аира.
— Хорошо. Будем считать, что он как полноправный гражданин станет свидетелем за отсутствующего и выслушает мою просьбу о помиловании, которую я приношу Консулу Махайроду.
— Андрей не сведущ в такого рода делах, но я даю тебе слово, что воскрешу Альбу. Даже ценой моей жизни я готов воскресить её. Но ты же слышала мои слова. В третий раз говорю, что не могу рисковать благополучием Раа, пока не подготовлю преемников. Твоё прошение удовлетворено, Шана?
— Ты не хочешь её простить? — повторила бабушка Тимор-Алка.
— Простить — за что? — Аира был спокоен и строг, как Лео из «Паломничества в Страну Востока» на троне патриарха, пред очи которого привели провинившегося.
— Ты обвинял её в том, что она убила твоего ребёнка!
— Я никогда не обвинял её в этом, Шана. Никогда. И тебя прошу не хулить память своей дочери таким чудовищным обвинением.
— Публично не обвинял только потому, что ничего не смог бы доказать! — Шана не заметила, как её тон превратился в прокурорский. — И сказать ей прямо, глядя в глаза, тоже не смог! Потому что боялся правды!
— Шана, в присутствии свидетеля, полноправного гражданина, ты обвиняешь Консула Раа в том, что он боится правды? Будь добра сформулировать своё обвинение.
Старая женщина закусила губу.
— Тогда, может быть, прекратим этот бессмысленный разговор? — Аира стукнул пальцами по столешнице. — Я дал слово, что воскрешу твою дочь, женщина. Что тебе ещё нужно от меня?
— Ты держишь зло на неё в своём сердце. Ты же солнце Раа, Махайрод, если она была не права, покрой её тьму своим светом! Она сама тогда едва не погибла. Ей было всего четырнадцать — и это ты довёл её до преступления! Ты хотел стать дестаби, и ты им стал, но и моя дочь всего лишь хотела заниматься своим делом! Своим, а не твоим! И что она полюбила другого, было её правом, разве нет? Ты возненавидел её за это, но она ни в чём не виновата, и ты это знаешь!
— Шана, ты говоришь так, будто себе не хозяйка. В своём доме я хочу видеть только хозяев себе. Поговори со своим «зеркалом» и успокойся.
— В твоём доме?! Да у тебя на Раа нет ни пяди своей земли! Потому что девочка, которую ты изнасиловал, не хотела дать места твоему выродку, и я повторю это перед любым судом!
В воздухе пахло уже не вкусностями, а электричеством. Похоже, теперь в трансформатор вместо Славки Векшина настырно лезла Шана, и ей даже не нужно было прикасаться к внешне спокойному Консулу. Осознанно или нет, она хотела покончить с собой? Как Цветаева, разругавшаяся со своим сыном?
— Шана, если тебя сейчас хватит удар, — очень сухо заметил Аира, — то это будет твой собственный суд, а не мой. За твои злобные несправедливые слова.
Крокодил кашлянул:
— Дорогие друзья, по-моему, наш мирный семейный ужин ушёл куда-то не в ту степь. Многоуважаемая Шана, — он слез с табурета, — давайте я провожу вас к вашему дому и… и помогу чем смогу, если вы посчитаете возможным сообщить мне что-либо… Из того, что вас беспокоит и камнем лежит на душе.

+3

6

Только оказавшись за пределами обжитого пространства своего двора, Крокодил сообразил, что ему предстоит возвращаться через тёмный лес, в котором не видно ни зги, потому что широкие кроны загораживают небесные огни. Если, конечно, он не планирует остаться у Шаны на ночлег. («Нет, шеф, только не это! Только не это, шеф!»)
В лесу уже в полный голос ухали совы, сияли светляки, и насекомоядные жабы вывесили свои фонарики для привлечения мошек. Из-за множественности источников подобного микросвета глаза Крокодила так и не могли настроиться и видеть хоть что-то, кроме бесформенных пятен на фоне тьмы, поэтому он то и дело спотыкался. Он шёл, не разбирая дороги, просто держался слева от бабушки Тимор-Алка. Надеясь, что она-то дорогу разбирает, даже в состоянии аффекта.
А аффект из неё так и пёр. Буром. С победитовым сверлом. Или нет, с алмазным.
— Сколько раз давала себе слово, — шипела и плевалась она, и у Крокодила было полное ощущение, что куски бетона так и отскакивают, — никогда с ним не заговорю! И каждый раз — дура старая! — снова на тот же шип той же ящерицы! Такой был хороший день! Мы так славно с Лизой посидели, поговорили, и я подумала: надо уже как-то наладить отношения! Всё-таки не чужой, я старше, умнее, и должна понять… свои ошибки! И вот — наладила! И всегда так! Всегда с ним только так и не иначе! Просто какая-то пропасть, а не человек! Пробоина и вакуумная воронка! Космическая пустота! Чёрная дыра!
— Иногда нужно сказать всё, чтобы начать с нуля, — ввернул Крокодил фразу, вычитанную где-то в интернет-просторах. Нужно было как-то погасить инерцию её ярости, а то мало ли что может случиться с Аирой из-за раскалённых слов разъярённой бабушки… Но Шана вряд ли его слышала.
— Понимаете, Андрей, сегодня мне постоянно приходили благодарности, что я его воспитала! Пока я ехала от Сиреневых, мне позвонили буквально все, кто знал, что он мой приёмыш. А директор его интерната и его инструктор Пробы прислали мне свои поздравления ещё вчера вечером. Люди, которые сделали всё за меня, которые давали мне в его отсутствие хоть дух перевести, хоть вспомнить, что у меня вообще-то есть дочь, которой тоже надо заниматься! Вслух, конечно, приходилось говорить положенные речи, кивать и благодарить Творца-Создателя, что во дни испытаний послал нам такого человека. Хорошо, что через коммуникатор трудно уловить ложь. Как же это гадко — осанку держать, а душой кривить!
— А что, в детстве он был гиперактивный? — снова вставил словечко Крокодил, на сей раз психологическое. Кажется, единственное, которое он знал из детской психологии.
— Нет, двигательная активность у него была в норме, в этом отношении он был совершенно здоровый ребёнок. Но вот его склонность к риску… Мне было важно выполнить долг перед его матерью. Знали бы вы, как помогала мне Тила, как поддерживала, когда мы с Альбой здесь поселились! Вот, думала, какой хороший брат будет у моей дочери… Это для меня было горем, когда она ушла в изгнание за своим криворуким недоделком, волосатый орех от волосатого ствола! А с него — как с бабочки кокон! По-моему, он даже не заметил, что у него вообще-то родители изгнаны! Другие дети как дети, а этот…
— Вы его совсем не любили, да? — спросил Крокодил — и тут же зашипел от боли, набив палец о корягу. Даже сандалии не смогли смягчить удар.
Шана остановилась.
— Андрей, вы, что, так и не научились ночному зрению? Почему же вы молчите? Свет!
Через две три секунды над ними повисли целые слои светящихся насекомых, и движение можно было продолжать уже по достаточно хорошо видной тропинке.
— И вот видите — яркий пример! В прямом смысле яркий! — снова запыхтела Шана, ускорив шаг. — Потренировать ваше зрение для него дело на пять минут, но могу поспорить, что он даже не предложил вам помочь! Это ж надо обратить внимание на человека, который рядом с тобой, а не возноситься птицей в облака! И так во всём! Чучело несытое! Только высосет все соки и встанет в позу «вы все гусеницы, а я с крыльями»!
— Вообще-то он предлагал, — сказал Крокодил, — да я отказался. У меня голова начинает болеть от неестественных цветов.
— Так потому у вас болит, что надо тренировать человека! В течение нескольких недель! А не оглушать своим суперменством, любя, зная и ощущая только себя!
— Ну, стратегическое мышление — это неотъемлемая часть личности Махайрода, и она нужна всей планете. А потренировать ночное зрение мне любой может. («Даже вы», — чуть не сказал землянин, но вовремя остановился.) Главное, чтобы я не ленился, правильно?
— Всегда-то вы его защищаете, Андрей!
— Ну, а как иначе, он же мой друг. А вы его в интернат сдали, да?
— Что значит — «сдала»?! «Сдала» — нашли же слово! Так его бы и Тила отдала в интернат! С таким отцом какой бы из него получился мужчина? Ему нужна была хорошая школа. Любви чуть-чуть, а ответственности на вырост. Мне и педагоги подсказывали, что контраст между строгостью в интернате и принятием дома поможет сформировать из него приемлемую личность. Не такого пофигиста и дурака, каким был его отец!
— Тем не менее мать Аиры ушла в изгнание вместе со своим мужем. Видимо, не совсем тот был никудышным. Как-никак, а родил Отца отцов для Раа…
— Любовь зла! — тут же выпалила Шана, как из пулемёта. (Кажется, Крокодил попал в одну из её самых чувствительных точек.) — Причём у них была не любовь, а сплошное насекомство! Даже я, всего лишь их соседка, знала, что свои инстинкты они не особо держат в узде! И наверняка не стеснялись лизаться при ребёнке!
«Бедная бабушка Шана, — подумал Крокодил. — Всю жизнь ты только и делала, что завидовала чужому счастью».
Но тут же вспомнил про сиамского кота, которого в эту самую минуту наверняка наглаживала Лила, и его снисходительное высокомерие сдулось.
— А разе трава действует только на одиноких мужчин? — спросил он скорее искренне, чем ехидно.
— Какая трава? А-а, корни и кроны, всё время забываю, что вы тоже мужчина! — парировала Шана, и уж в её-то голосе ехидства было хоть отбавляй. — Трава тут ни при чём, я говорю о том, что на сердце! У женщин любовь в сердце, Андрей! Но для вас это пустой звук!
И надолго замолчала.
«Всё, спустила пар, — подумал Крокодил. — Это хорошо».
[indent]
Слушая в наступившем молчании звуки ночного леса и дыхание бабушки Тимор-Алка, он вдруг понял, почему Тень, породившая метиса, в памяти его старой соседки  сияла таким ореолом прекрасного. Если Альба, которая хотела научиться с максимальной точностью воплощать свои идеи в дереве и камне, хорошо в этом натренировалась и всё-таки своего добилась, воплотила идеального мужчину, то любая женщина Раа должна была испытывать именно восторг и сердечный трепет, глядя на эту Тень.
«Пигмалион сделал статую — материальное тело, потому что мы сначала любим глазами. Его душа, душа скульптора, стремящегося к идеалу, вострепетала так, что прямо разделилась. Как Пушкин писал, что он Татьяна, а Флобер — что мадам Бовари. Часть собственной души Пигмалиона как автора, которая тонко чувствовала красоту, стала душой статуи, женской душой. А Альба хотела создать идеал мужчины, и у неё тоже получилось. Она одушевила этого идола своей железной волей. У Пигмалиона сначала получилось тело статуи, у Альбы — сначала воля. Представляю, каково было сражаться с таким Големом… Конечно, его нужно было разрушить, иначе женщины, которым он попался бы на глаза (или на нюх?), просто не захотели бы иметь дела с настоящими мужчинами, живыми. Оказались бы отравленными иллюзией».
— А знаете, Шана, Альба и сейчас жива, она просто изменила форму, — сказал землянин, искренне желая облегчить страдания бабушки Тимор-Алка. (Кто бы его так утешил, сказал, что Лиде хорошо, и Андрюшке хорошо, и даже Светке… и даже Лиле особенно хорошо устроить свой живот под боком у сиамского кота и погрузиться в сны своих близнецов — с приключениями во всех средах и сражениями с агрессивными инопланетянами.) — Вам не нужно беспокоиться о ней. Вы знаете, что по замыслу Творца Земли люди, разделённые на два пола, ищут соединения таким образом, чтобы стать одним человеком? Аира с вашей дочерью и есть такой полный человек. Он с ней, а она с ним. Как лента, склеенная за противоположные концы. Вроде с двух сторон есть материя, а на самом деле плоскость одна.
— Не понимаю, о чём вы говорите, — сказала соседка, переводя дыхание. — Давайте больше не будем о моей дочери. На сегодня я точно исчерпала свой душевный ресурс. И знаете, Андрей, ночевать у себя я вас не приглашаю. Вот за поворотом уже мой дом. Спасибо, что проводили.
«Люто, бешено завидует, — с неприятным чувством подумал Крокодил. — И это на райской Раа, где трава! Что же пришлось пережить Саше Самохиной, когда она представила своей матери плюшевого медведя Мишку? Месть, смерть и преисподняя? Господи, как же тяжело с этими женщинами, как же с ними невыносимо!»
Он вспомнил Тамилу Аркадьевну. По крайней мере, его тёща была менее психопатична. Она просто не хотела отпускать Светочку от себя. Чтобы несытое чучело бедную крошку замучило. Умом понимала, что Светочке надо замуж и ребёнка, чтобы как у всех (это был идол Тамилы Аркадьевны — «как у всех»). Но сердцем она Светочку так и не родила до конца, носила внутри себя, причём с наслаждением.
— Тьфу! — в сердцах сплюнул он, когда Шана, оставив его под облаком светонасекомых, скрылась за толстым старым деревом. И подумал: «Хорошо, что у нас со Светкой мальчик, а не девочка, иначе и её бы заплющили эти две курицы. У Андрюшки хоть шанс есть вырваться».
«Ага, шанс  со школы ходить на гей-парады, — тут же уколола его другая мысль. — А ты, папашка, даже не знаешь, куда увезла его Светка, в Германию или в Англию».
И чтобы на душе не было так кисло, он сказал вслух, в ночные корни и кроны, в тёмной утробе которых стоял:
— И встал Крокодил, побежал Крокодил, и одно только слово твердил Крокодил: «Лимпопо! Лимпопо! Лимпопо!» Парафраз по: Корней Чуковский, «Айболит».
Впрочем, назад по освещённой насекомыми тропинке он двинулся не бегом, а в спокойном прогулочном темпе, с каждым шагом ощущая вкусноту лесного воздуха.
Но как только на его душе установился относительный мир с принятием действительности as is, как тропинка раздвоилась.
— Светляки, может, вы мне подскажете, куда идти, чтобы выйти к моему дому? — спросил он, подняв голову вверх.
Насекомые даром речи не обладали, они только светили и потрескивали с уютным свечным звуком. «Ладно, сейчас вызову коммуникатор», — подумал он, но тут откуда-то сверху пошёл мощный ток воздуха, рассеявший светляков. Взамен появились фары совиных глаз и проскрежетал рубероидный голос:
— Р-рубидий! Р-рубидий! Запасы р-рубидия огр-ромны!
[indent]
Сова не только показала ему направление, но и сделала круг почёта над плетёной крышей, когда Андрей Строганов вышел на свою поляну. А потом махнула крыльями в сторону дома Тимор-Алка и вскоре пропала на фоне небесных огней.
«Но у них сегодня жалюзи наверняка спущены».
Печка уже погасла (сама или, может быть, Аира потушил её), и ни в одном окне дома света тоже не было, но Крокодил услышал перебор струн, и голос, и знакомую меланхоличную песню — кусочек Земли за авторством Бутусова:
[indent]
Моя звезда всегда со мной
Моя звезда гоpит внyтpи
И говоpит мне: подожди
Постой чyть-чyть, ещё немного
Hам пpедстоит неблизкая доpога
[indent]
Крокодил остановился. У него был этот альбом на диске, и он иногда слушал эту песню, если хотелось чего-то такого для души: тихого, скорбного и безнадёжного. Чем-то она была созвучна с «Одинокой птицей», которую он любил больше.
[indent]
Моя звезда звyчит в ночи
Её огонь во мне пылает
Hо свет её не озаpяет
Лyчи звезды меня не гpеют
Она ведёт меня на Кpайний Севеp
И никогда не скажет «да»
Hе понадеется на чyдо
Hе подаpит капли света
Hикомy не даст тепла
И я люблю её за это
Я люблю её за это!
Hо моя звезда мне безответна
[indent]
У Аиры был более низкий и тёплый голос (каковому и должно быть у плюшевого медведя), чем у автора-исполнителя. Да он и не подделывался под Бутусова, пел от себя, со своими интонациями, о своём. О том, что такое «любви чуть-чуть, а ответственности на вырост».
[indent]
Моя звезда блестит в гpyди
Она pискyет кpyг за кpyгом
Мы летим вдвоём,
Поём о том о сём
О том, как пpоплываем Кpайний Севеp
И все тюлени, все киты
Звездy завидев, гоpько плачyт
Она не светит никомy
Она не гpеет никого
Она пpиводит всех к заветной цели
[indent]
Крокодил уселся на траву возле печки — уже отросшую там, где топталась Шана, мягкую и не холодную, и земля под ней была тёплая. Предварительно пощупав камни, он прислонился к ним спиной. В качестве «тюленей» и «китов» он всегда понимал в этой песне обывателей, вроде Евгения Онегина, которым не то что не дано ухлёстывать за необыкновенной женщиной, но они её просто не опознают, но всегда удивлялся, почему это они «плачут». Во-первых, у них совсем другое представление о радостях жизни, а во-вторых, никакой тюлень не захотел бы поменяться судьбой с королём-оленем, будь у того хоть серебряные копытца, хоть золотые. Об этом есть прекрасное маленькое стихотворение Гумилёва «Хочешь, горбун, поменяться…», которое Андрей Строганов очень любил и с удовольствием цитировал. В-третьих, то, что звезда не греет тюленей и китов, им как бы пофиг (думал Андрей Строганов), холод для них — естественное состояние. А вот плюшевый медведь, наверное, хотел бы погорячее. Он же не белый, а бурый всё-таки, лесной, а не полярный — а она его тащит на Крайний Север… Хотя в Ялте, вроде, обещала ему «под всеми кустами»!
[indent]
И говоpит пpости-пpощай
Я покидаю этот кpай
И повтоpяет каждый pаз
Один и тот же свой pассказ
Как yлетает от меня
И покидает навсегда
Вот так моя звезда
Меня хоpонит
[indent]
«С Сашиной теплотой и нежностью я бы не удивился, если бы она пошутила: «Так точно груз 200» или всё-таки «300», и закапывать ещё рано?» — хмыкнул Крокодил, чтобы подавить мысль о том, что это ему впору горько плакать. У него был такой шанс, тюлений, китовый, вишня-вишня в халате, с мягкими боками и большой грудью, а он тоже не опознал… По мощам и елей.
И с удивлением услышал, как, погасив звук струн, Аира сказал вслух, в темноту, бодрым и довольным голосом: 
— Здорово написано, но я люблю тебя совсем не так, Алька!
Плетёные стены поросячьего домика Крокодила не были преградой для звука, и чуткое ухо дестаби, конечно же, улавливало дыхание землянина, поэтому Крокодил не удивился, когда услышал обращение уже к себе:
— Андрей, что ты там сидишь у печки, как бедный родственник? Может, что-то сыграть тебе, чтобы ты не вешал нос на квинту?
И не дожидаясь заказа со стороны землянина, раянин очень здорово, со всеми звуковыми эффектами, изобразил начало движения лопастей и взлёт ударного вертолёта Ми-24, больше известного под неофициальным названием «крокодил». Казалось, плетёная корзинка домика сейчас развалится, и в тёмное небо с мирными огнями поднимется боевая машина, как будто на Земле в году так тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом над Баграмом. А потом Крокодил услышал знакомые слова на знакомую музыку
— Мама, это небыль, мама, это небыль, мама это не со мной! Неужели небо, неужели небо задеваю головой?
Хотя слух у Андрея Строганова был неплохой (как бы иначе он стал хорошим устным переводчиком?), но своего немузыкального голоса он всегда стеснялся. А тут с удовольствием запел:
— На ковре-вертолёте мимо радуги мы летим, а вы ползёте, чудаки вы, чудаки!
И песня, на удивление, получилась весёлой, задорной и ни капельки не депрессивной.

+2