У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



21. Глава двадцать первая

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Глава двадцать первая

Уже выйдя на знакомую поляну перед домом с плоской крышей (на этой самой крыше некогда находилось его спальное место; «я мужчина в полном расцвете сил», говорил Карлсон), Крокодил сбавил шаг.
Ему настоятельно вспомнился совет Остапа Бендера чтить уголовный кодекс, аж ладони зачесались, и он снова обратися за подсказкой к всепланетной информационной сети. Пока не поздно.
Собственно, для него не стало новостью, что несанкционированное проникновение в чужое жилище на Раа не приветствуется, удивило только, что это преступление относится к особо тяжким, наравне с насильственным проникновением в чужую память или изнасилованием. Это несколько охладило его детективный пыл. Но, минуту подумав, он спросил у коммуникатора, какое проникновение в чужой дом может считаться санкционированным, помимо приглашения в гости.
Оказалось, если полноправный гражданин подозревает другого гражданина — полноправного или зависимого — в совершении преступления и хочет предотвратить уничтожение улик, находящихся в жилище, в таком случае собранный средствами слежения материал передается уполномоченному органу или должностному лицу. Предупрежденная по всем правилам процедуры биокибертнетическая система жилища на период проведения такового доброхотного обыска обязывается не подавать тревожных сигналов хозяину.
Но если окажется, что гражданин ошибся в подозрениях по отношению к своему собрату, то…
«Понятно: себе же дороже лезть не в своё дело. В очередную неприглядную семейную историю», — вздохнул Крокодил, но все-таки пересек поляну, вошёл в пределы изгороди и остановился перед знакомой дверью.
— Я, полноправный гражданин Андрей Строганов, хочу засвидетельствовать нарушение полноправной гражданкой Шаной законов общежития на Раа, — сказал он, обращаясь к филёнкам, украшенным стилизованными изображениями глазастых бабочек. — Запись посещения мной этого дома прошу передать Консулу Махайроду.
— А по какому праву? — спросила дверь кисловатым ксилофонным голосом, очень ей подходящим.
— По нечётному, — сказал Крокодил первое, что подвернулось ему на ум.
— Входите, — разрешила дверь.
Дом Шаны встретил его мягкой тишиной, в которую вплеталось только тихое журчание воды. Просторно и просто — два главных атрибута раянской культуры, и они здесь были воплощены идеально.
Ничего не изменилось: стены, затянутые декоративными лианами поверх камня, просторная гостиная, этажерка с земными книгами и подсвечником из трутовика в стенной нише. Питьевой фонтанчик. Приятный запах густой травы под ногами. Занавеси на дверях в комнаты направо и налево. Приспущенные «бамбуковые» жалюзи («полуприкрытые в распутной неге глаза» — откуда это? и там было про светильники…).
Он поднял голову к потолку, где сидело множество бабочек и жуков, образуя красивый геометрический узор, и сказал:
— Здесь есть изображение Альбы, дочери Олтрана. Я хочу его видеть.
В левом углу немедленно проступил и утвердился голографический портрет сидящей на коленях молодой женщины. В медитативной позе, с лицом, слегка поднятым вверх. Будто живой человек вдруг оказался в этой пустой просторной комнате, и комната сразу обрела назначение: служить реальной объёмной рамкой иллюзорной хозяйке.
«Блин, и это, называется, родные стены!  Сдадут с потрохами первому встречному! — подумал землянин, стараясь с помощью привычных мыслей как-то заякориться, чтобы двигаться дальше, не теряя ощущения реальности. (Был такой замечательный фантастический рассказ «Игрища в зале, где никого нет» в чёрном рассыпающемся томике сборника НФ «Операция на совести»). — Хотя нет, я же человек первого порядка, а не первый встречный, и этот дом меня знает, как своего. И я же заявил, действую «в правовом лесу», всё делаю по процедуре, как они любят. А если Шана вдруг вернётся и застанет меня врасплох, «включу мигранта». Скажу, что просто зашёл к ней помириться. По-соседски и по-человечески».
Крокодил сделал несколько шагов к голограмме и тоже сел на колени, вглядываясь в изображение дочери Шаны. В прошлый раз он едва взглянул на эту объёмную картинку, сказав хозяйке пустое слово «красивая». Сейчас он прямо-таки впился в неё глазами.
Девушка, немногим старше Шарбат Гулы, лет, может быть, семнадцати-восемнадцати, одетая в  плотное серовато-коричневое, будто древесный ствол, платье, была похожа на статую, искусно вырезанную из дерева. И аксессуары, дополнявшие образ, все были в национальном стиле «корни и кроны»: тёмно-каштановые волосы украшал венок из зелёных листьев, на шее бусы из желудей, и из тех же желудей — браслеты на запястьях.
Казалось, протяни руку — и можно прикоснуться. Крокодил протянул, коснулся — рука прошла сквозь изображение, не ощутив никакой преграды.
Глаза голографической женщины были закрыты, но не так, как окна в гостиной, а будто заперты на засов и подпёрты снизу чернейшими ресницами. И губы, тоже плотно сомкнутые, выдавали скорее железную властность и жестокое упрямство, чем сексапильность.
Не очень-то хотелось поцелуя таких губ.
«А выглядит именно как полки со знамёнами: надменная и вздорная. Десять раз подумаешь, прежде чем подойти. Чем же она так его приворожила?»
Крокодил вспомнил, как Аира пытался обнять колени этого деревянного идола в иллюзорном пространстве стабилизатора. Унижение, с которым раянин умолял несуществующую возлюбленную обратить на него внимание, горько отозвалось в сердце невольного свидетеля. И сейчас мужская солидарность не позволяла Андрею Строганову оставаться бесстрастным наблюдателем. Если Сашу Самохину он уже как-то принял (как именно — как-то? ну, как сестру, безотцовщину и неумеху, не годную ни на что, кроме как собирать из предлагаемого ограниченного набора букв слово «вечность»), то эта Альба ему определённо не нравилась.
Совсем не нравилась. Активно. Даже очень активно.
В «Ангеле Западного окна», ещё одной великолепной книге на немецком, которую Андрею Строганову посчастливилось прочитать в оригинале, была такая роковая женщина, русская княгиня с химерической фамилией Шотокалунгина, кипящей водами то ли Терека, то ли Куры. (Для австрийского автора что грузины, что кавказцы, разумеется, были всё одно русские.) А среди персонажей третьего ряда обретался и однофамилец Андрея Строганова, барон Михаил Арангелович, несчастный эмигрант, бежавший из России после революции. Барону Строганову удалось пронести сквозь большевистский кордон с полдюжины бриллиантовых колец и золотых часов, главное же — тульский ларец чернёного серебра, в котором находилась главный интригующий артефакт. Но уже на седьмой странице повествования этот Строганов эмигрировал дальше (в тексте было уточнено: «в зелёное царство мёртвых, в изумрудную страну Персефоны»), и на последующих четырёхстах страницах злокозненная княгиня пыталась выцарапать выцарапать волшебный ларец из рук главного героя всеми доступными ей методами. Если же принять во внимание, что Асайя Шотокалунгина была никем иным, как проекцией древнего демона-суккуба по имени Исаис Чёрная, владычицей инфернальной похоти и безжалостной мастерицей кастрации, то главному герою с прозаической фамилией Мюллер можно было только посочувствовать… и Андрей Строганов сочувствовал, зачитавшись до полпятого утра. В девять ему надлежало быть в офисе медицинской фирмы, которая заказала услуги переводчика, и он, конечно, приехал, и переводил, и моргал стеклянными глазами, но думал только о том, как вернётся после работы к колдовскому тексту «Der Engel vom westlichen Fenster». С оставшейся частью книги он покончил быстрее, и к полтретьего ночи уже знал, что благодаря помощи верного друга Теодора Гертнера, садовника по имени Божий Дар, Исаис Чёрная возвратилась в преисподнюю не солоно хлебавши, а Мюллер сохранил и своё мужское достоинство, и разум, и вечную жизнь.
Только темнейшая княгиня, при всей своей отрицательности, была как мачеха-царица из «Сказки о мёртвой царевне»: и умом, и всем взяла. А у голографического призрака Альбы из чего-то особого «всего» были разве что осанка и красивая линия плеч. Не тянула она ни на Асайю Шотокалунгину, ни на Шамаханскую царицу, ни на царицу Савскую, ни хотя бы на государыню Екатерину.
Просто обыкновенная вздорная девчонка, да и под платьем наверняка ничего такого, ради чего её стоило раздевать хотя бы глазами.
— Альба, ты можешь говорить?— позвал Крокодил. Он не желал называть её на «вы». Слишком много чести!
Голографическая женщина открыла глаза и приподняла брови. Глаза у неё были такие же карие и глубокие, как у Тимор-Алка.
Помнится, даже профессор магии Снейп дрогнул перед глазами Лили, которыми на него смотрел сын его соперника. Если в лице Тимор-Алка не было ничего от Альбы, кроме цвета и формы глаз, наверняка они уязвляли Аиру бесконечным укором.
— Я могу говорить с тобой, мигрант, — сказал призрак Альбы.
Но нет, ресницы чёрные, а не зелёные. И никогда в глазах Тимор-Алка Андрей Строганов не видел такого безграничного высокомерия.
— Ты… ты кто такая?
— Я Альба, дочь Шаны и Бирни-Алка, дестаби Олтрана, — ответила она. Сделала одолжение.
— Ты… Ты любила Аиру? Или только мучила его?
— Я наложница Айри-Кая, рана его сердца и пламя его чресел, — равнодушно произнесла голограмма. — Я отдала ему себя, чтобы он любил Раа, а меня оставил в покое.
— То есть давала ему голый секс, а не… э-э… свою любовь, настоящую?
— Женщина даёт мужчине только то, что он может взять, —  после короткой паузы снисходительно выговорила она и закрыла глаза.
Только наглые губы остались полуоткрытыми, сделавшись вдруг-ярко алыми, и Андрей Строганов немедленно ощутил укол похоти.
«Нет, увы, — подумал он, — Консула нельзя назвать тождественным солнцеликому Лео из «Паломничества…». Тот был монах, а Аира не устоял перед этой ведьмой, которая пристрастила его к себе, как к наркотику».
— Слушай, откуда ты вообще появилась на этом свете?
— Из лона моей матери, — медленно ответили губы фантома.
Крокодил кашлянул и снова протянул руку к изображению, но, конечно же, не ощутил ничего, кроме пустоты.
— Твоя мать хотела манипулировать твоим отцом? Украла его семя, и ты появилась… э-э… не по праву?
— Каждый рождается по праву, — холодно ответствовала голограмма. — Моя мать была оскорблена своим мужем, которого вначале горячо любила. Он называл её холодной и бесплодной, бросил её и ушёл к другой женщине… А сам женился на моей матери без любви, только чтобы приобрести статус. Обманул её сердце и разбил. В то время она работала лаборантом и занималась биопрепаратами. Она хотела всего лишь доказать своему мужу и себе, что совершенно здорова. Не мне упрекать её в глупости, но женщины не так уж редко влюбляются в недостойных и совершают куда худшие глупости из-за своих чувств.
— М-м-м… И что же случилось после того, как Шана забеременела?
— Она предъявила общине свой живот и потребовала наказания бывшего мужа. Её ошибка заключалась в том, что она потребовала мести. Сказала, будто ребёнок его, но он не достоин увидеть его рождения. А новая жена её мужа обвинила мою мать во лжи и клевете. В общине разгорелись низменные чувства, как во времена Смерти Раа. Брат моей матери убил её обидчика, а родственники убитого потребовали доказательства того, что я действительно зачата в браке. Моя мать испугалась и написала письмо Олтрану, в котором рассказала о происшедшем. Мой отец взял её под своё покровительство, но ей навсегда пришлось покинуть родную общину, а её семья отказалась от родства с ней.
«Скандал — это вообще похоже на Шану», — подумал Крокодил, понимая, что испытывает недостойное удовольствие от погружения в компромат на свою пожилую соседку, но не в состоянии побороть низменные чувства к ней. Он вспомнил, как старая манипуляторша просила прощения за то, что не может вернуть его на Землю — после всех своих заведомо лживых обещаний, — но таким тоном, будто извинялась, что нечаянно наступила ему на ногу. А он-то был готов бросить своих друзей, предать их, спровоцировать между ними жестокую бессмысленную ссору... Только ради того чтобы снова оказаться под родным серым небом. Ага, и с навсегда нечистой совестью, которую будет успокаивать новой подлостью: «Подумаешь, какие-то раяне — всего лишь мой сон, галлюцинация после пьянки в бюро переводов...»
— Наверное, твоего дядю, который стал убийцей, тоже изгнали?
— Он успел покончить с собой до приговора. Он был брат-близнец моей матери, которого она очень любила.
— И что дальше?
— Моя мать стала тайной любовницей отца после того, как я появилась.
— Э-э… Зачем?
— Мой отец в неё влюбился. Она ведь родила от него и очень волновала его кровь. К тому же она сразу же забеременела снова, уже естественным путём. Но у неё был выкидыш. Она всё-таки испытывала большое чувство вины перед своей семьёй.
— А перед семьёй Олтрана, конечно же, нет?
— И перед ней испытывала. Но она тоже полюбила моего отца и не могла отказывать ему в близости, когда он просил любви.
— Неужели он умер… э-э… в её постели, и был новый скандал?
— Андрей! — услышал он за спиной глубокий многоканальный голос и даже икнул то ли от страха, то ли от неожиданности. Голограмма вмиг схлопнулась. — Кто спёр у тебя палатку, хм, до такой степени, что ты припёрся в чужой дом и разговариваешь с «зеркалом»? Дестаби Олтран не умер в постели Шаны. Но за твою жизнь я не поручусь, если она застанет тебя в своём доме. А она уже обходит овраг и будет здесь с минуты на минуту.
Аира, плечистый, широкий, в комбинезоне Консула и коротких чёрных сапогах, стоял в проёме входной двери. И смотрел на Крокодила, как бабушка на шестилетнего внука, дотянувшегося наконец до банки варенья на самой верхней полке. На этом достижения закончились. Только бдзыньк! — и плюхнулась под ноги клубничная каша вперемежку со стеклом. И хорошо, хоть не по голове.
— Пойдём отсюда скорее. Или ты хочешь лично заявить ей, что это твоя маленькая месть за её вчерашний подарок? Глупо же, Андрей! И как-то... ну совсем плохо пахнет!

+2

2

— Что, закончилось ваше заседание? — подал голос Крокодил, глядя на смешную гульку, в которую были закручены волосы Аиры. Консул двигался быстрым шагом, чуть ли не бегом, стремительно углубляясь в лес. Землянину стоило немалого труда сохранять тот же темп, да ещё отводить от лица ветки и не спотыкаться о коряги. Зачем нужны тренажёры, если в шаговой доступности находится такая полоса препятствий, тут поневоле будешь в тонусе…
Пришлось закончить, — бросил раянин через плечо. Разумеется, ровным голосом, в котором не было даже намёка на одышку, зато холодно звучало квадрофоническое недовольство. —  Хорошо, что когда началась твоя запись, мои коллеги обсуждали вопрос, в котором я не очень компетентен. И я сразу взялся за плашку. Думал, пришло уведомление, что Рояс-Бал сдал тесты. А это ты… учудил. Я же обещал, что сам всё тебе расскажу. Ну, стыдно же, Андрей!
— Слушай, а что это было, там? В виде Альбы?
— Ты про «зеркало»? Псевдонейромембрана с обратной связью. Инструмент для… м-м… разбора своих проблем и ошибок. Давай, Андрей, шире шаг! Вот как ты думал выкручиваться, если она учует по запаху, что ты был в её доме?
— Э-э… Скажу, что совесть замучила, и я мириться приходил. Хотел дождаться её, чтобы извиниться. Посидел на пороге и ушёл.
— Детский сад какой-то, — фыркнул Аира. — Ты можешь объяснить, чего тебя туда понесло?
«А действительно, детский сад, — подумал Андрей Строганов. — Бэзил Строганофф вот так же неожиданно и спасительно забрал меня из садика, о чём я и мечтать не мог. И посрамил моего неприятеля, ябеду и подлизу Вовку, который утверждал, что у меня вообще нет отца. В минуту, когда Вовка увидел, как я трогал бубен, который висел на крючке возле окна, а это категорически запрещалось. Только для воспитательницы во время проведения зарядки. Увидел — и гаденькой улыбочкой дал понять, что я полностью в его власти. Сейчас, мол, потянет Нину Николаевну за руку и покажет, что я стою коленками на подоконнике, и это произойдёт быстрее, чем я успею слезть враскоряку. Но вдруг из коридора в игровую заглянул отец, и я не испугался и спрыгнул, и Вовка раскрыл рот… Только как же убедить Аиру, что он выдаёт желаемое за действительное, и та Альба, которая живёт в его памяти, никогда не существовала в объективной реальности? Как сказать, что не было девочки, которая его боготворила, а была дочь своей матери, с пелёнок такая же стерва и манипуляторша? Это подвиг покруче, чем спрыгнуть с подоконника… Сколько раз, бывало, я пытался объяснить то одному, то другому своему влюблённому приятелю, что их избранницы — это прореха на человечестве, а толку? Только нарывался на неприятности, как Онегин с Ленским. Но Аира же мне друг, а не приятель! Не смотреть же молча, как он вызовет из бездны эту… Исаис Чёрную… и посадит себе на шею! Эта уж точно будет похлеще Раисы Максимовны. И он сам говорил, что от моего слова здесь зависит вообще всё…»
— … и придётся потратить уйму сил на расслоение. А всё потому, что слова полового значения имеют над тобой такую власть. И ты совсем не держишь в руках своё нездоровое любопытство.
— Да я не из любопытства, Аира, что ты! Я просто хотел… э-э… посоветоваться со своей интуицией. Подумал, что тебе будет тяжело рассказывать о Шаниных… э-э… проблемах в семейной жизни. И о самых предосудительных вещах ты точно умолчишь. Потому что табу. А мне важно понять, почему она так неадекватно себя ведёт, — искренне сказал Крокодил. И добавил: — Для пользы Раа. И тебе на пользу.
— Ну, и как? — Консул Махайрод повернул голову, чтобы наскоро продемонстрировать свои желваки и челюсть и тут же снова показать спину, исполненную не очень-то сдерживаемого раздражения. — Понял? 
— Понял, — сказал Крокодил, переводя дыхание. — Знаешь, не надо тебе её воскрешать, эту Альбу, пальцем деланую. Пусть она будет там, а ты здесь. Вернее, пусть её нигде не будет. Достаточно одной Саши Самохиной, и больше умножать подобные сущности ни к чему. Эти, как их… Теневые функции.
Разумеется, такое слово Андрея Строганова незамедлительно возымело действие. Консул Раа остановился и повернулся к землянину лицом.
И выражение на этом лице было примерно той же степени теплоты и открытости, что у армированного бункерного бетона в противоатомном укрытии где-нибудь на Новой Земле. Казалось, трава вокруг сейчас покроеся инеем и пожухнет.
— Ты не подумай, я не как Онегин Ленскому гадости про Ольгу, — поторопился добавить Крокодил, всё ещё отдыхиваясь после бега, — а по долгу дружбы. И ради Раа. Я же тоже чувствую ответственность за мир... ничем не хуже, чем Пака! Или тот, второй, который вчера на празднике, тоже мартовский кот…
«Жук при первоцвете» — так звучал на раянском конец Крокодиловой фразы.
Губы Аиры скривились. Как трещина по бетону прошла.
— Поясни.
— Саша Самохина была очень обижена на мужчин, — Андрей Строганов досадовал, что его голос звучал совсем не так убедительно, как хотелось бы. Но всё-таки он не опускал глаз под взглядом правителя Раа. — Я даже удивляюсь, что в вашем мире люди остались раздельнополыми, да и вообще способны к половому размножению. При её-то презрении и претензиях к нашему брату... Понимаешь, Альба — она проекция даже не самой Саши, а именно этой обиды. Сашина Тень. Даже то, как она появилась на свет, очень… э-э… симптоматично. Хорошо, что её здесь не стало. Считай, что Саша сама убрала Альбу из вашего мира, когда узнала, что такое счастье в любви с тобой.
— Ты пришёл к такому выводу, побеседовав с мембраной Шаны? — лицо раянина вернуло прежний цвет, террактотовый под сенью листвы. — Андрей, успокойся. То, что ты видел, это не Альба. Это… м-м… виртуальная жилетка, предназначенная исключительно для её хозяйки. Исключительно. Не для посторонних.
Землянин продолжал вопросительно молчать, и Аира пояснил:
— Ты же видишь, у нас никогда не было культуры исповеди. Саша была очень одиноким и скрытным человеком, у неё не было друзей, о душевных горестях она беседовала только со своей мягкой игрушкой… Потому, наверное, все наши граждане, — раянин снова вздохнул, но теперь уже коротко, — так откликаются на твоё предложение разговора по душам. Это для нас настоящее откровение. В доиндустриальную эпоху, люди выговоривались бегущей воде, или деревьям под ветром, или огню. А сейчас заводят такие «зеркала», на которые сбрасывают свой негатив. Форму им можно придать любую. То, что ты услышал от мембраны, к личности самой Альбы не имеет никакого отношения.
— А Шана? Шана имеет отношение к личности Альбы?
И поскольку теперь уже Аира выжидательно молчал («Прям затаил дыхание, чтобы я своими словами полового значения не угробил его надежду»), Крокодил сказал то, что думал:
— Знаешь, друг, пока я не увидел Тамилу Аркадьевну, тоже не мог поверить, что Светка… э-э… тождественна с ней во всём. И по полу тоже. А как пообщался, всё понял — но уже было поздно. Кстати, она Светку тоже «родила для себя». Меня от такой формулировки просто клинит, и я бы не удивился, если бы узнал, что техническое исполнение этого «для себя» было такое же, как у Шаны. Потому что лечь с Тамилой Аркадьевной, даже в молодости... Короче, забудь ты эту Альбу, как страшный сон. Ты сам говорил, и очень правильно: если уж она сама выбрала смерть, вот пусть и остаётся в своём небытии. Ты же хозяин себе? Ну, вот и…
— Я говорил это, когда ещё не знал жизни на Земле и правды о Боге, — сказал раянин, чуть нахмурившись. — Но даже тогда Аль жила в моём сердце.
— Вот пусть там и живёт, герметически закрытая, а сюда её не надо выпускать! Ты намечтал себе какую-то идеальную любовь, как раянский интеллигент, а сам не понимаешь, что от такой осинки, как Шана, апельсинки точно не родятся! Даже от семени Олтрана. Подумай, а если она вернется такая, как в «Кладбище домашних животных»? Как это слово отзовётся в твоём сердце? Это же форменная Асайя Шотокалунгина, которая Исаис Чёрная из «Ангела Западного окна»! Шепсет! Тиамат! Лилит! Короче, имя им легион. Ну, вспомни хоть ту статуэтку, где «Раа любит Аиру», — она же управляет тобой, как куклой-перчаткой! Причём даже не для самоудовлетворения, а чтобы тебя уничтожить!
Крокодил начал горячиться, глядя в спокойные прозрачно-серые глаза Аиры… нет, не Аиры, а Консула Махайрода, который, к счастью, не пылал гневом, как костёр, и не угрожал своими бронебойными кулаками челюсти Андрея Строганова, а просто внимательно слушал, без видимого негодования, но всё равно оставался силой, и не очень-то мягкой.
— Это же Тень Саши Самохиной, которая по-прежнему тебя ненавидит! — Крокодил повысил голос и дал петуха, и это его разозлило больше, чем спокойствие Аиры. — Даже из небытия она прислала тебе фигурку с Пылающим Костром, ведьма и ведьмина дочь! А ты, король-олень, опять хочешь эту змею за пазухой греть? Только теперь, может, шрамом-то не отделаешься! И что тогда будет с балансом между идеей и материей на Раа? Лучше уж трахаться с колодой, честное слово!
— Ты всё сказал? — сухо спросил раянин.
«Всё-таки обиделся, медведь Саши Самохиной… Ну, пусть обижается. Главное, чтобы остался жив и в трезвой памяти».
— Но скажи, что в моей аргументации тебе показалось неубедительным?
— Да всё неубедительно, Андрей! Бред какой-то… Видно, трава в Шанином доме тебе точно не подходит.
— Разве Альба не Тень Саши Самохиной?
— Нет. Это Сашина проекция. В принципе, — Аира обвёл глазами тёмно-зелёный мир вечернего леса Тысячи Сов, — здесь всё Сашина проекция, которая разворачивается в нескольких временах. Время — понятие грамматическое…
— Табу, да? — вздохнул Крокодил, не зная, какие ещё найти слова, чтобы заставить Аиру выключить сердце и включить голову. — Ты сам говорил, что если не слушать лучшего друга, правды не найдёшь!
—  «Я вспоминаю солнце и вотще стремлюсь забыть, что тайна некрасива», — сказал Аира по-русски. — Это написал Гумилёв, мнение которого, насколько я помню, ты уважаешь. Тайна некрасива, Андрей. Особенно если она не твоя. Давай оставим это.
— Нет, не оставим! В глубине души ты прекрасно знаешь, что как личность был не нужен ей ни одной минуты! Правда? Даже когда она тебя целовала. Сашу просто-напросто заставили лишиться девственности в том её страшном институте, понимаешь? Она же мне показывала сны про себя, я же тождествен! Ей приказали… совершить магический ритуал, или что-то вроде, и она искала дефлоратора. А здесь, на уровне её проекции, это проявилось так — и тоже очень паршиво, а ты попал под раздачу! Ну, смирись, брат! Смирись, как… как я смирился, что меня никто не полюбит, и придётся жить одному! И мне-то действительно придётся, а ты… Ты же можешь найти себе женщину в любую минуту, достаточно языком пошевелить!
Кажется, в точности по букве «Ангела Западного окна» он всё-таки попал сверкающей стрелой мысли в ухо друга. Аира прислонился спиной к толстому старому дереву, в наплывах и моховых обвязках. Крокодил видел, как темнеют его глаза и каменеют скулы.
Консул Раа смотрел на закатное небо в огнях сквозь ажурные листья и двигал челюстью (наверняка крошил несказанные слова, «хозяин себе»), а Андрей Строганов чувствовал одновременно скверную неловкость и удовлетворение.
И даже вслух сказал:
— Пусть я такой же дурак и тюфяк, как Онегин, но главное, ты не Ленский. И мы с тобой не подерёмся из-за этой жуткой бабы. А перепишем «Евгения Онегина».
Ещё немного помедлив, раянин выговорил со вздохом:
— Да куда ж с тобой драться, Андрей? «С колесницы пал Дадон, охнул раз умер он», вот и вся недолга. Ты себе что-то надумал, глядя на чужую мембрану, а фактически видел только то, что тебе противно в самом себе. И Альба тут ни при чём, и Саша тоже. Я понимаю, что твои уста звучат от полноты сердца, искренне. Уж что там есть, то и звучит. Не обижайся, но я просто ума не приложу, какой мир должен быть перед твоими глазами, чтобы ты перестал мерить глубину вселенной длиной своего писюна, уж прости мой русский.   
Установилось тягостное молчание.
Увы, никакая не сверкающая стрела были слова Крокодила для медведя Саши Самохиной.
— Ну, куда уж мне с тобой мериться, — пробормотал землянин, скрипнув зубами и ударяя кулаком по стволу дерева. — Ведь я червяк в сравненьи с ним, с его сиятельством самим! Как в том анекдоте: «да у вас и висит неправильно».
Аира, чистоплюй и аскет, поморщился:
— Андрей, ну надо уже как-то переменять сознание… Почему ты не просишь Бога об очищении? Встать-то пора уже с четверенек, сыне человеческий! Да, ты не виноват, тебя совратила девица с кулоном... Ну, так ты же не рептилия, в самом деле, чтобы только ползать по земле, глаз к небу не поднимая, а?
И, отлепившись от дерева, он прошёл мимо Крокодила с такой же кислой физиономией, какая была у бабушки, когда её вызвали в школу, потому что Андрей Строганов разбил (совершенно, ну совершенно же случайно, просто попал портфелем не туда, куда целил) два стекла на стендах с октябрятской агитацией.
— Ладно, — сказал Андрей Строганов ему в спину, — утрусь как-нибудь. Что мне ещё остаётся? Не в первый раз всемилостивый владыка окатывает меня дождём презрения, дабы очистился я от скверны — а я, саботажник такой-перетакой, никак не очищаюсь!
— Ну хватит словоблудить, — Аира повернулся и посмотрел на землянина уже в стиле «вышло солнце из-за туч» (хотя на самом деле солнце уже  почти зашло). — Пойдём домой. Я устал, как…
— Неужели как раб на галерах?
— Нет, как жук-скарабей, роясь в окаменевшем дерьме. Это я не своими словами и не про твою жизнедеятельность, это литературное выражение Маяковского.
— Вот в этом окаменевшем? — Крокодил пошарил рукой в кармане шортов и вынул несколько чёрных бусинок.
— Где ты их нашёл? — спросил Аира тоном для допросов и таким властным жестом протянул руку, что Крокодил положил в раскрытую ладонь раянина всё, что было у него в горсти, а потом отдал и те бусины, которые оставались в кармане.
[indent]
В сумеречном свете Аира не стал полагаться даже на свои чувствительные глаза, а бросил одну из найденных Крокодилом бусин под ноги и вызвал подмогу свистом на грани слышимости земного уха. В мгновение ока поляну и кусты затопило кишащее половодье светящихся жуков. Насекомые с готовностью поспешили услужить правителю Раа, стрекоча и шевеля усами повсюду в траве.
Наверное, днём это жучиное месиво под ногами вызывало бы у землянина рвотный рефлекс, но сейчас насекомые светились, и их мерцающий ковёр был даже красив.
Впрочем, они быстро управились и схлынули так же внезапно, как появились. Шуршание многочисленных хитиновых тел прекратилось как по команде.
— Это были бусы Альбы? — спросил Андрей Строганов, когда последний жук, сияющий капелькой солнца, прикатил к носкам сапог Консула бусину и пропал в траве вслед за своими собратьями. — Порвались?
— Да, — отозвался Аира, помещая найденные артефакты в левый нагрудный карман. Находка его, несомненно, обрадовала, так что он даже снизошёл до пояснений. — Это её материализованная идея. Видишь, бусины невозможно убрать из природы, они не разлагаются. Альбы не стало семнадцать лет назад, но идея, которую она породила, бессмертна.
«Саша, — подумал Крокодил, глядя на то, как раянин крутит в пальцах бусину, и жутковатое свечение  фиолетовых глаз порождает ответное поблёскивание на её гранях, — ты бы всё-таки придумала ему другую любовь, а? Или сама бы как-то снизошла… Пропадёт ведь мужик ни за понюшку табаку…»
А вслух сказал:
— У меня где-то тут корзина осталась. Со стручками. Ты не видишь, где она? Дома еды совсем нет, а ресурсы мои все тю-тю. Так что ужин у нас будет скромным.
— Корзина в десяти шагах правее от тебя. Только стручки, которые в ней лежат, уже привяли, не стоит их есть. И куда же ты, позволь узнать. спустил весь свой ресурс.?
— На подарки Борькиной невесте. Жене. Они всё-таки почти мне родственники, и на свадьбу пригласили…

+3

3

Ну, вот и я из рядов догоняющих перешла в стан ожидающих. И ждать будет трудно. В Ваш текст лучше погружаться с головой. Точнее, он сам так погружает, до полного растворения.
Сашу, которой посвящен роман, я не знала, но ее версия ЗВ у меня - одна из любимейших. Несмотря на то, что так насторожило меня при прочтении аннотации - христианство главной героини. И если впрямь каждому дается по вере его, то она должна быть счастлива теперь. Потому что умела подарить свет.
Что до меня, то я не религиозна совершенно. У меня, как у Штольмана: знаю, что это есть, но понять никогда не смогу. Знаю, что некоторым людям, чтобы открыть человека в себе, вначале надо найти там Бога. Андрею это, кажется, уже удалось. С нетерпением буду ждать продолжения.
А еще чтение хорошей книги провоцирует умные мысли. Был у меня замысел относительно неких строк из первого послания коринфянам. Пожалуй, начну ее плотно думать.

0