У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



22. Глава двадцать вторая

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Глава двадцать вторая

На волне позитива раянин настоял, чтобы перед сном Андрей Строганов принял не душ, а окунулся в естественном водоёме, и потащил Крокодила к ближайшему озеру. Видимо, ему очень хотелось смыть с себя послевкусие общения с Шаной, которое не удалось выветрить даже музыкой и песнями. «Нужно прополоскать мысли», — так он выразился.
Крокодил не стал отказываться, и ламповые светляки, висевшие над его головой, немедленно отправились за ними. Аира мельком глянул на эту иллюминацию, коротко вздохнул и сообщил, что считает своим долгом извиниться за безобразную семейную сцену, свидетелем которой стал Андрей Строганов и во время которой он, Консул Раа, чуть было не перестал быть хозяином себе.
— Ну что ты, дружище, разве это сцена? Уж как мне Тамила Аркадьевна мозг выносила, что я не достоин её Светочки… В общем, ты сам знаешь по моей памяти. У Шаны есть одно огромное преимущество: она божественно готовит. А у моей тёщи даже блины из кулинарии были какие-то мухоморные!
— Шана наполнила твой желудок — ты взаимовыгодно облегчил её душу, так? — криво усмехнулся Аира.
— Нет, — землянин отрицательно мотнул головой, — душой она передо мной не облегчилась. Пофыркала немного и ушла домой. Рядом с ней что-то не получается из меня Момо. Плоский хлеб, и на том спасибо, что хоть не домогалась!
— Вот и прекрасно, — проворчал Аира, — что она вернулась в рамки приличий. Ладно, оставим её милый образ по эту сторону озера и войдём в чистое с чистым сердцем.
Мириады светящихся крылышек ночных насекомых в местных камышах и над водой создавали впечатление даже не инопланетное, а сказочное. А изнутри тихое озеро подсвечивалось «фонариками» рыб. Несколько ромбовидных рыбин, похожих на огромных земных скатов и оттого страшноватых на вид, неторопливо помахивали "крыльями", но Аира убедил Крокодила, что они совершенно безвредны.
Перед тем как войти в воду, Консул развязал волосы, вынул из воздуха волшебное полотенце и укоротил свою причёску до каре.
— Первый способ борьбы с плохими мыслями — убрать лишние волосы с головы, — заявил он. — Сразу становится легче на душе.
— А почему не налысо? — хмыкнул Крокодил, раздеваясь. (Сначала он просто сбросил одежду на траву, но увидев, что раянин свои вещи аккуратно сложил, наклонился за своими тряпками и придал им более-менее квадратный вид.)
Аира рассмеялся:
— Так надо же иметь резервуар! Чтобы негатив накапливался на волосах, а не в мыслях! Мало ли что я сейчас от тебя услышу?
И вернув полотенце в гиперпространственное хранилище, раянин с удовольствием вбежал в воду, поднимая фосфоресцирующие брызги и нарушая мирную ночную тишину довольным марсианским уханьем.
[indent]
— У Борьки жена похожа на русалку, — сказал Крокодил, подплывая к Аире.  Окружающему пейзажу для полноты его впечатлений не хватало только купающейся красавицы. Так пусть её образ хотя бы прозвучит, невидимый…
— Повезло девчонке, что он так полюбил её глазами, — ответил раянин.
Он наслаждался ленивым покачиванием на воде и любовался яркими огнями ночного неба, пока землянин нырял, чтобы посмотреть на светящихся рыб. И сейчас продолжал лежать на спине, на мелкой волне, вызванной Крокодиловыми всплесками.
— Хочу набраться энергии по максимуму, — словно в ответ на мысли землянина, заговорил Аира, не теряя равновесия. — С завтрашнего дня буду работать с Роясом-Балом. Так что отдохнёшь от моего навязчивого присутствия. Но, как я понимаю, заскучать тебе не дадут: завтра ты идёшь в гости к Борису, послезавтра, скорее всего, будет опрос жителей Леса Тысячи Сов о строительстве храма… Ну, а если решишь заняться навесом для гамаков, можешь все заказы делать со ссылкой на мой ресурс. То же и по доставке еды. Пользуйся без ограничений. Считай, что это мой вклад в домашний бюджет.
— А ты надолго?
— Всё будет зависеть от возможностей парня. На Пробе он показал себя прекрасно, тесты тоже сдал хорошо. Но каждый живой организм уникален. Мало ли, что в нём откроется?
— Ты и его будешь готовить в теневом пространстве?
— Скорее всего. Для экономии времени.
В голосе раянина звучала такая необычная для него ленца, что Крокодил подумал, не оставить ли его здесь (в самом деле, надо же отдохнуть человеку!), а самому вернуться домой и лечь спать, чтобы завтра встать пораньше.
Но спать совсем не хотелось, и вода была и тёплой, и бодрящей одновременно, и множество вопросов так и чесались на языке.
— Слушай, Аира, а как ты не запутываешься во временах? И вот на Земле тоже — прожил целую жизнь… Как ты чувствуешь, где настоящее время, а где условное?
— Ну, ты же помнишь прочитанные книги? Во время чтения ты был в них, но при этом не терял ощущения себя и основного русла времени. Вот так же и я.
— Признайся, хочешь поскорее увидеть Альбу? Или правильнее сказать, обнять и обнюхать?
Аира промолчал.
— Всё у тебя получится, — сказал Крокодил, не дождавшись ответа. — Саша-то теперь на твоей стороне, так что не переживай, ввправит она мозги своей проекции!
— Спасибо, Андрей, — ответил раянин после паузы, но не очень охотно.
Вообще-то Крокодил надеялся, что этими словами подбодрит короля-оленя и бонусом получит ответ на следующий вопрос. Но не подбодрил, судя по тону вежливой сдержанности.
Но вопрос всё равно задал, хотя опасался, что услышит только шум камышей.
— Аира, а ты говорил, что совершил переворот... Неужели у нас была… будет… гражданская война?
— Да нет, не волнуйся, мы всё сделали по-тихому, — сразу отозвался тот. — Граждане были уверены, что мы как раз восстановили конституционный строй. И задавили войну в зародыше.
— Мы — это кто?
— Группа бывших и действующих офицеров спецназа.
Говоря это, Консул перевернулся на живот и посмотрел вниз сквозь толщу воды.
— О, кстати, в этом озере растут водяные огурцы, которые наверняка придутся тебе по вкусу!
Вот только что был расслабленный, как медуза, — и тут же стремительно ушёл на дно. Крокодил, набрав в лёгкие запас воздуха, тоже погрузился, но вскоре вынырнул. А раянин долго не показывался на поверхности: ходил по дну, шарил руками под пышными зарослями водорослей, из которых во все стороны прыскали маленькие светящиеся создания, вроде креветок.
«Интересно, не в этом ли озере были кусачие водоросли, которых придумала Альба, чтобы они цапнули его за ногу? Более проворные, чем он, несмотря на всё его расширенные биологические функции?»
В ту же минуту землянин почувствовав тихий холодок вокруг щиколотки. В точности по писаному, только в книге была рука, а не нога. «Микк почувствовал осторожное мягкое прикосновение к запястью. Он отдернул руку раньше, чем что-то осознал, и это его спасло: только миг он чувствовал на руке стальное кольцо, потом оно разошлось, разрывая кожу, и отпустило его…»
Андрей Строганов завопил, как ошпаренный, и выпал на берег (время между водой и землёй, попросту исчезло — будто монтажными ножницами вырезали кусок из фильма ужасов). А когда в мерцании светляковой подсветки он увидел лоскуты кожи и хлещущую кровь, то, как и Микк из «Солдат Вавилона», большей своей частью ушёл в чёрную подкорковую панику. Меньшая часть заставила его дохромать до своей одежды, упасть на траву, оторвать от подола рубашки длинный лоскут и перемотать выше раны.
«Я же как-то останавливал кровь на Пробе! — пищал у него внутри затоптанный в панике здравый смысл. — Узоры на внутренней поверхности дирижабля! Три аккорда!»
Но каких там три аккорда… Чтобы их услышать, нужно было чуть отойти от себя, или, наоборот, в себя углубиться. А на Крокодила напал такой смертный страх, что, казалось, отойди он от себя — и уже никогда не вернётся.
На поверхности озера показалась далёкая голова Альфредо Гарсии и поинтересовалась, что случилось, но силы Крокодила совсем кончились, его повело вбок, и перед глазами оказались искры созвездий и орбитальных огней, и бетонные квадраты, и ноги в пляжных вьетнамках как раз на тощей жёлтой стрелочке, выходящей из жирной надписи масляной краской: «Пляж».
— Подожди, Миша, — Сашка остановилась на дорожке и невольно потрогала крестик у себя на груди — маленький, новый, непривычный, который, если честно, ей мешал. Как и колечко на пальце. Сашка не любила ничего постороннего на себе.
Их обтекали пляжники — яркие и шумные, и в то же время будто тени из параллельного мира, не задевая, скользя и пропадая.
— Аль, ты чего? — обеспокоенно спросил парень, обнимая её за плечи. — Тебе плохо?
От тревоги его загорелое лицо стало простым и глуповатым, как морда набитого опилками медведя Кая. А из дырок сетчатой футболки вылезали чёрные волоски, и с высоты Сашкиных метра шестидесяти шести (то есть снизу) было хорошо видно, что он бреет уже не только под носом, но и челюсть свою кубическую тоже, половозрелый самец.
Ведь только что была сказка! О вечной, верной и ещё какой-то там... Была сказка, было счастье, было золото и свет!
Сашка изнутри вся покрылась инеем и чуть не крикнула «да перестань ты, чучело!», потому что её раздвоенная-растроенная — расстроенная — память тут же подсказала, как обнимал её Костя. И Егор тоже её обнимал. И тут же в её душу влезла скользкая мыслишка, что теперь придётся принимать и этого. Как настойку аира. Или пустырника. Или стакан марганцовки.
Но Михаил уже почувствовал её состояние и разжал руки.
— Аленькая, что с тобой?
«Кажется, Коженников победил, — в ужасе подумала Сашка. — Я сейчас просто сойду с ума. Уже сошла».
— Тебе плохо? Жарко? Смотри, там есть питьевой фонтанчик…
«Ты раздвигала ноги в постели!» — орал на неё преподаватель Портнов. В то время как преподаватель Стерх, Михаил Валерьевич — тоже Михаил, только с чёрными крыльями — на индивидуальных занятиях нет-нет, да и спрашивал, интеллигентно, без нажима, когда же она уже наконец расстанется с девственностью…
Вот рогатка, которую они ей поставили: лишись девственности и не знай любви.
А в это время мама спала с Валентином и завела ребёнка — другого, не Сашку — от любимого мужчины. И пела колыбельные, те же, что когда-то Сашке, и ничего не хотела знать о собственной дочери, где она, чему учится, чем живёт… Зачем, если теперь есть любимый сыночек Валечка для души и пихарь Валентин для тела!
И даже на острове Баунти, куда её маленькая проекция устроила себе побег из Сашкиного мира страха, холода и нечеловеческих смыслов, было то же самое: похоть, зависть и гордость.
Егор, с которым спала Сашка, говорил «давай поженимся» — и ушёл к Ире. И Костя говорил «давай поженимся», а женился на Жене Топорко… и всё равно лез к Сашке со своими губами, пока они наконец не оказались переплетены руками и ногами, как у Пастернака. Потому что всем им нужно только одно. «Своё», — как говорил шофёр Тузик из «Улитки на склоне». Всегда и везде то же самое.
«Нет, не то же самое!» — закричал в её крови другой голос. Она же помнила, насколько её счастье с пятнадцатилетним Айри-Каем было чище и честнее, чем безвкусное тяни-толкай с двадцатилетним Егором, Сашкиным сокамерником в несвободе, который от страха хотел спрятаться в её теле, как зародыш, «мама, роди меня обратно...» — и это мужчина, защитник, сила? С Айри-Каем она жевала красный корень, чтобы их запах не был взрослым, а у Егора демонстративно сидела на коленях даже на студенческой свадьбе Костика, чтобы все видели её взрослость и независимость… и была бы рада воспринимать постельные упражнения с Егором на визжащих сиротских кроватях в их общежитии, как прекрасное чувство, да только против этого бунтовали и тело, и душа. В то время как на Баунти она умирала от любви по-настоящему. И умерла.
«Да что со мной, в самом деле? Я же вырвалась из Торпы! И этот, который бессмертный страж… Он же аннулировал Коженникова! Но я же помню и люблю Костю, и как он меня предал, тоже помню… и как Егор стоял истуканом, когда я его обнимала, и теперь меня тошнит от объятий… Может, это Коженников поставил колечко времени и старается затащить меня в свой институт? И бьёт сейчас по моим болевым, а я даже не могу этого распознать, волшебник-недоучка с неполным высшим?»
В тени у фонтанчика дурачились дети, но прыснули во все стороны, как только Михаил и Сашка подошли. Хлебнув холодной воды, она немного протрезвела.
— Миша, скажи, ты — проекция Айри-Кая на Земле, да? — проговорила девушка, подняв голову от фонтанчика. — А Альба — моя проекция на Раа? Моя… душа?
— Не знаю, Аль, — сказал он честно. — Это самая большая тайна нашей любви. Но мы её обязательно разгадаем.
— Но ты — хоть ты! — хоть немножечко любил её? Альбу? Хоть на столечко?
Она прижала большой палец к кончику указательного и показала ему этот беззащитный жест.
— Аленькая, да я же… С тех пор как ты меня обняла и поцеловала — помнишь? — я уже не принадлежу себе, только тебе. А ты, — он вздохнул и улыбнулся, — ты можешь снова сбросить меня с Кузнецкого моста. Только я снова поплыву за твоим счастьем, маленькая моя рыбка в золотой короне… владычица морская… Потому что вещь, предназначенная для чего-либо Богом, не может изменить своего предназначения.
Он поцеловал её руку с колечком, а потом и в губы поцеловал. Ловко это у него получалось, он умел пользоваться моментом, когда она приоткрывала рот, чтобы заговорить.
Сашка уклонилась, даже не пытаясь скрыть своего отвращения. Озадаченный такой реакцией, он спросил:
— А ты, моя владычица? Ты меня любила хоть на столечко?
— Не помню. Не хочу вспоминать. Помню только, что мне всегда было больно от тебя. Ты просто замучил Альбу своими приставаниями и своим суперменством!
— Я — замучил?.. Но… Аль, ты же сама… сама хотела… и говорила, что любишь меня больше всего на свете… Разве нет?
— Да я совсем не о том! Ты ещё скажи, что я принуждала тебя к сексу! Заставляла из-под палки! Как владычица морская, которая может сделать в своём мире всё, что только пожелает!
— Солнышко, из-за чего ты сердишься? Ведь всё же было хорошо… Что не так?
Сашка остановилась. А он коснулся губами витой ракушки её уха и прошептал, выпуская золотую стрелу:
— Если моя любовь ранила тебя, так возьми моё сердце и вложи его в свою рану...
И мир перед глазами Сашки перестал качаться туда-сюда. Встал на место. Только что готов был рассыпаться, как пазл, как небеса — обрушиться на землю золотыми монетами молчания и похоронить Сашку, но этими словами Михаил заякорил и время, и пространство.
И отвёл её на скамейку в тени платанов.
— Миша, — сказала она твердо, без улыбки глядя на него, — ты будешь думать про меня всякое…
Он усмехнулся:
— Аль, я и так думаю про тебя всякое. Я думаю про тебя всякое уже… — и посмотрел на часы, — почти пять часов. И это только по местному времени.
— Я серьёзно. Сейчас я скажу вслух то, чего я панически боюсь. До темноты в глазах. Как своему мишке Каю.
— Конечно. Слушаю.
— Моя мама… Если этого Валентина уже нет в живых, она может... Возненавидеть меня. Смертельно. Понимаешь?
— Н-нет. Почему?
— Потому что я с тобой. Должна быть счастлива. По идее. С таким прекрасным мужем. Ну, ей будет казаться, что ты мечта, а не муж. А она снова беременна от какого-то козла, и на ближайшие лет двадцать у неё снова не будет жизни. Одни сплошные пелёнки, детские смеси и вопли. И копейки считать!
— Ну-у, это ты сгущаешь. Каких двадцать? Максимум год с пелёнками… И теперь же есть такие ватные подвязки… прокладки… Памперсы!
— Тебе хорошо говорить! — голос у Сашки сорвался в писк и стал до боли похож на мамин, когда мама на нервах. — Ты уйдёшь в армию и бросишь меня! А она будет со своим пузом и отёчными ногами, несчастная и злая! Будет мне завидовать и говорить про тебя всякие гадости! И про меня! Страшно представить, что она может сделать с моей жизнью! Я не хочу её спасать. Пусть делает аборт.
— Аленькая, успокойся, — сказал он, беря её руку с колечком в свои ладони. — Во-первых, с какой стати я тебя брошу? Даже если со мной что-то случится, не забывай, мы умрём в один день, «чик — и ты уже на небесах!» — и усмехнулся. — Поэтому следи за собой. Не переходи улицу на красный свет, не лезь под машины, не прыгай на рельсы метро…
— Очень смешно! — фыркнула Сашка.
— Во-вторых, — так же спокойно продолжал он, и его уверенность удивительным образом передавалась и ей, — если у твоей мамы будет ребёнок, так она им будет заниматься, а не в нашу жизнь вмешиваться. Зачем настраиваться на ужасы, которых ещё нет? Помнишь смешной армянский мультик, когда вся семья рыдала оттого, что дочка представила…
Он сказал «в нашу жизнь». Не «в твою».
— Помню, — отозвалась Сашка и даже привалилась плечом к его плечу. — Но пойми, если мы её найдём сейчас, когда она рядом с трупом этого, то наше с тобой счастье будет стойко связано с её несчастьем. Давай хотя бы скроем то, что мы с тобой муж и жена. Я уговорю её не делать аборт, если тебе это так важно. Ради тебя — так уж и быть — я вынесу его вопли, буду кормить его из бутылочки и гулять с его коляской. Буду притворяться, что я в восторге от его какашек. Может быть, у меня даже получится его полюбить. Но наше с тобой знакомство должно стать явью только после того, как мама опомнится от горя. Так мы и её сохраним, и нашу любовь, и этого… (Сашка поёжилась внутри, вспомнив красную сморщенную мордочку младенца) брата моего. Только не знаю, как быть с деньгами. Денег у нас совсем нет, чтобы мама не работала. В той реальности её, понятно, Валентин кормил, а сейчас… Она же в коммерческой структуре работает, её за беременность сразу выпрут с работы!
— Об этом не переживай, это уже моя забота. Смотри, сейчас у нас будет август, сентябрь — два месяца. В октябре меня заберут в армию, твоя мама будет только на третьем месяце и в это время ещё будет работать. В сентябре я вернусь домой, расскажу бабушке, что женился. Перевезу её в однокомнатную, которую мы сдаём, и сдам нашу двухкомнатную, очень хорошую квартиру в центре города. Бабушка будет присылать тебе деньги каждый месяц, пока я буду служить. А когда я вернусь, сразу же устроюсь на работу. И тогда мы уже не будем расставаться.
Сашка хотела открыть рот, чтобы задать вопрос, как объяснить происхождение денег маме, да и как подобный план воспримет Мишкина бабушка, тоже неясно. Но Михаил, улыбнувшись, успел раньше:
— Что касается легализации моих денег в глазах твоей мамы, то у меня тоже есть кое-какие соображения. Очень хорошо, что ты знаешь, где живёт твой отец. Я встречусь с ним и попрошу, чтобы он, якобы от себя, давал тебе средства вроде как на учёбу. Отличная легенда: мужика мучает совесть, что он в своё время так подло поступил с близкими. Ну, вот. А когда я вернусь из армии, мы с тобой уже официально предстанем перед твоей мамой как муж и жена. Мама будет рада, что её дочь, которая так ей помогла, поддерживала с малышом, нашла своё счастье.
— Да, но… А если он не захочет помочь? Я не хочу вообще его в своей жизни ни в каком виде!
— Аль, он всё равно есть в твоей жизни, хочешь ты того или нет. Это половина тебя. Разве ты сама никогда не ошибалась? Дай человеку искупить.
— Ошибка ошибке рознь! — безапелляционно воскликнула Сашка.
— И всё-таки. Помилуй его. Как государыня рыбка.
Сашка положила голову на плечо Михаила и сама удивилась, до чего же ей удобно. И как-то даже легче в голове, когда кто-то предлагает выход. И не кто-то, а…
«Господи, я — я! — вышла замуж за этого! За… Боже мой, за своего плюшевого медведя! За Дубровского! О котором я знаю только то, что у него такие же глюки про Баунти, как и у меня!»
Он поцеловал её в лоб. Сдвинул губами её панамку и поцеловал. Как-то незаметно для себя она оказалась у него на коленях и обняла за шею.
— Знаешь, — прошептала Сашка, — я научилась читать по «Сказке о Золотой рыбке». Мне очень нравилась эта книжечка, и картинки, и ещё хотелось спасти старика от злой старухи. Веришь, мне даже приснилось, что я сама сочинила другой вариант: рыбка превратила старика в молодого парня и сама стала девушкой, и они ушли от старухи.
Он нашёл губами её ухо и усомнился в правильности такого решения:
— Разве рыбка стала бы уводить мужа у женщины, с которой он прожил тридцать три года? Старик любил свою старуху и не мечтал ни о какой другой.
Сашка задумалась.
— Тогда, — сказала она, дыша ему в шею, — пусть рыбка встретится с моим утонувшим медведем и спасёт его.
— О, это совсем другое дело, — одобрил парень. — И по-моему, они уже встретились, а?
— Да, — кивнула Сашка, по-прежнему пряча от него лицо. — Но если этот, мой брат… если он родится нездоровым?
— Давай каждый день перед сном просить святого Луку Войно-Ясенецкого о помощи. Он же великий врач Солнечного города! Он таким безнадёжным помогал, а тут только-только всё закладывается…
— Миша, но это действительно… не сон? Ты мне поможешь? Вот так, ни за что?
— Как ни за что? Ты же моя жена!
Перед Сашкой снова промелькнули гадкие видения: губы Костика, рёбра Егора… Она чувствовала себя словно в какой-то вонючей тине. Под мостом. А он её вытащил, обнимает, несмотря на вонь и грязь, смотрит любящими глазами…
— Миша, и ты веришь, что я дождусь тебя из армии? Буду любить верно и вечно?
— Хм, один раз ты уже сбросила с Кузнецкого моста того медведя, с которым всегда спала, — сказал он с добрым смешком. — Почему бы не провернуть такую операцию ещё раз, да?
Сашка закрыла глаза и зажмурилась, чтобы не заплакать.
— Но он совсем не обиделся, честное слово! — продолжал Михаил, легонько прижимая её к себе и поглаживая по спине. — Считай, он воспринял это как сверхзадачу: вернуться в более… м-м… потребном для брака виде и принести тебе счастье. При этом стал значительно более привлекательным в твоих глазах. Или я себе льщу?
— Нет, Миша, ты себе не льстишь, — прошептала она. — Ты мне льстишь.
— Аленькая, разве ты не сказала, что согласна умереть со мной в один день?
— Да, но…
— Разве это было ложное утверждение?
— Нет.
— Значит, правдивое?
— Да.
— Ты вверила мне свою жизнь, как Господу Богу. Разве я могу при таких условиях подкачать?
Наконец она решилась посмотреть ему в глаза. Северный Цвет. И дала себя поцеловать. И ответила на поцелуй.
— Россия — сфинкс! — провозгласил он, переводя дыхание.
— Миша, я совсем сумасшедшая, да?
— Это высокая болезнь.
— Как у Пастернака?
— Как у нас с тобой!
И они снова поцеловались, как после венчания. Сашке стало жарко и тесно в груди, и ему тоже стало тесно, потому что он заёрзал на скамейке и начал дышать глубоко и неровно.
— Аленькая, но если мы откладываем знакомство с твоей мамой, тогда пойдём, я познакомлю тебя хотя бы с моими родственниками…
— На Достоевского?
— Да.
— Это далеко?
— Здесь всё недалеко. Пешком дойдём за полчаса, но можем и подъехать.
— Миша, — прошептала она, любящая женщина после вековой разлуки с любимым мужем, — может быть, зайдём сначала ко мне? Это гораздо ближе, чем на Достоевского. Соседи точно на пляже… Мамы дома точно нет, в прошлый раз она даже ночевать не приходила, и сейчас тоже наверняка пойдёт в пансионат, чтобы сообщили жене Валентина, а это приличный крюк. Я хоть посмотрю на тебя, Аира, бессмертный страж галактики, гражданин рая! Мы закроемся изнутри, а если услышим, что она пришла, ты сможешь уйти через балкон, это второй этаж всего.
— Знаешь, что это мне напоминает? Как ты обняла меня и сказала, что хочешь моей любви прямо сейчас. Мне это снилось буквально прошлой ночью! И вот, ты здесь! у меня! со мной!
— Нет, «прямо сейчас» — этого не было! — возразила Сашка, очерчивая пальцем его нос, губы и подбородок. — Я всего лишь поинтересовалась твоим мнением, когда же мы, наконец, сможем любить друг друга, как взрослые.
— Знаешь, Аль, если появляются такие вопросы и звучат слова «когда же наконец»...
— Тебе просто нужно было считать этот вопрос риторическим!
— Риторическим? После всего, что ты от меня требовала?!
— Аира, милый, да разве я требовала? Я же просто так спросила… на будущее…
Движение по Улице, Ведущей к Морю, они не запомнили, будто эту сцену вырезали монтажными ножницами из сюрреалистического фильма («Не важно, сколько было Джульетте лет, не важно, сколько было Ромео зим»). Пьяные друг другом, они вошли в подъезд далекой от моря пятиэтажки, не почуяв запаха поколений кошек, только вкус друг друга, и поднялись на второй этаж. Сашка на секунду обмерла от страха, что потеряла ключ, но нет, он лежал в кармане. Пока она открывала хлипкую дверь съёмной двухкомнатной квартиры, он целовал её в шею, дёргал зубами за завязки бретелек сарафана и лифчика купальника, а уж своим рукам он давал такую волю, что Сашка не знала, на каком она свете. Ей пришла счастливая идея, что если уйти всеми чувствами в мир Баунти, то она просто не ощутит боли. Совсем. Только счастье оттого, что он так любит её… искал в параллельных мирах… никогда не забывал… держал в своём сердце как единственный и неповторимый образец… как волшебное зеркало…
— Помнишь, как мы не могли надышаться друг другом… — прошептал он, — а ещё же приходилось всё время прятаться …
— Да, — прошептала она. — Аира, любимый, я всё помню!
За обеими дверями, выходившими в полутёмную прихожую с ремонтом времён золотого века социализма, было тихо-тихо. Сашка всунула в замочную скважину их с мамой двери второй ключ и не запомнила, провернулся ли тот, или дверь распахнулась сама собой, или не было никакой двери…
Но он сразу увидел Сашкину маму в комнате — неподвижную, как статуя, замороженную женщину под сорок… Или за пятьдесят, настолько заспазмированной была её сгорбленная спина и неопрятно висели волосы — ведь их в отчаянии треплют и рвут, не замечая происходящего. И подумал, что может отступить в тень и успеть уйти. А вот Сашка не увидела. Но даже если бы увидела, то не успела бы удержать летящие с её пылающих губ счастливые слова полнейшего бесстыдства, потому что чего стыдиться? перед кем? за что? Стыд — это когда котлеты с мухами, мясо и насекомые, а они не были ни котлетами, ни мухами, а только безмерно любящими друг друга людьми.
И тогда мама, старея прямо у Сашки на глазах ещё на десяток лет, поднялась из кресла и сказала трясущимися губами:
— Александра… Ты…
— Ольга Владимировна, — Михаил правильно запомнил имя тёщи и успел выпалить его прежде, чем грянул гром, — вы только, пожалуйста, не волнуйтесь и не подумайте ничего плохого. Мы с Александрой просто не знали, что мы здесь не одни. Думали, что вы в пансионате или в больнице.
Сашка похолодела, глядя на маму.
— Александра… Что…
Мама хотела сказать «что всё это значит?!», но у неё не хватило голоса.
— Мама, что-то с Валентином, да?
Ольга Владимировна откашлялась:
— Я спрашиваю, что всё это значит и кто… это… этот?
— Я тебе сейчас всё объясню. Это Миша.
Мама перевела на парня испепеляющий взгляд.
— Мне вызвать милицию? Я сейчас вызову! И посажу тебя за изнасилование несовершеннолетней!
— Ольга Владимировна, вы меня не посадите, потому что я ещё тоже несовершеннолетний, и возраст согласия у нас с шестнадцати лет, к тому же я гражданин России, и Александра тоже, и вызванная вами украинская милиция не примет дело, чтобы не заморачиваться, и ваша дочь абсолютно чиста. Скажите, а ваш… знакомый Валентин, он… жив или умер?
— Вон отсюда! — взвизгнула Ольга Владимировна. — Вон! Вон!
Мокрый Аира отнял свои горячие ладони от висков Крокодила. С волос раянина капало, и одна капля попала реанимируемому землянину прямо в нос.
— Андрей, как ты меня напугал, бродяга! Ты можешь объяснить, что случилось?
Глаза Аиры светились, и светляки светились, и огни на небе. Эта светящаяся ночь, полная разнообразных природных звуков, была на Раа, а день в Ялте — не был.
— Э-э… Эта… тёща… мать Саши Самохиной, спустила тебя с лестницы, да?
— М-м-м… Ты так орал, что даже спасатели собирались вылететь по экстренному вызову. Из-за бреда о моей тёще?
— Там… — Крокодил вспомнил (да, вспомнил всё), — что-то схватило меня за ногу. И чуть не отгрызло ступню!
— Где?
— Плоский хлеб, да…
«…вот же!» — хотел крикнуть землянин, но, садясь и подтягивая к себе раненую ногу, собственно раны не увидел. Только обрывок своей рубашки на совершенно здоровой голени.
— Там лес и дол видений полны, — с досадой закончил он. — Галлюцинация какая-то прицепилась. Из прочитанных Сашей книг.

+2

2

Похоже, не всё было гладко в той жизни у Аиры. Сумел ли он в конечном итоге восстановить изломанную психику Создателя Раа?

+1

3

Atenae, прочитавшая оригинальные повести Стелла с самого начала обратила внимание на то, что автор, Сергей Дяченко - психиатр. А я, признаться, эту деталь вообще не разглядел. То есть его мысль (которую, наверное, разделяет и его соавтор Марина), что с материальным достатком настоящие проблемы только начинаются, оч-чень такая психиатрическая истина - она в повести "Мигрант" лежала прямо на поверхности. Но по мере сличения текстов обеих повестей - "Виты Ностры" и "Мигранта" - и нахождения в них то раков под корягами, то подколодных змей, а то и вообще настоящих чертей в тихих омутах я всё чаще оказывался в положении студента первого курса мединститута, которого пригласили разбирать литературные труды некоего профессора-психиатра, которые тот писал "в стол". Снимаю шляпу перед прозорливостью Стеллы, "Метаморфозы" - это воистину истории болезни. И всего нашего времени болезни, и отдельно взятых душ.
Как опытный писатель, Вы знаете, что автор не может навязать свою волю хорошо написанным персонажам, он может только их волю облечь в слова и записать, как разворачивались события. А у Дяченок и Консул Раа, и Саша Самохина - хорошо написанные персонажи, с прямо-таки алмазной волей. Поэтому я сам нахожусь в положении читателя и с интересом слежу за повествованием.
По крайней мере, у Аиры есть преимущество перед Крисом Кельвином из "Соляриса" - Саша не просто антропоморфна, а человек. У Лема Океан женского рода, и это очень, очень важно: кто читал оригинал, а не перевод, тот остался под впечатлением, что планета Солярис выслала свои креатуры, чтобы установить с землянами контакт, потому что вот так криво (сама будучи единой, неразделённой и животворящей) поняла человеческую сексуальность, покопавшись в мозгах и душах трёх исследователей. Есть у героя преимущество и перед героями лазарчуковских "Кесаревны Отрады", "Опоздавших к лету" и "Транквилиума" - Саша не безумна, а тамошние боги все безумны.
Так что "будем посмотреть"). Почитать ))) Какое отличное слово в литературоцентричной русской культуре, из которой родился мир Раа в Сашином воображении - "почитать"! Надо будет обыграть это в тексте повести.
P.S. О какой гладкости жизни может идти речь применительно к человеку 1977 года рождения в нашей стране? Уже одного этого достаточно, чтобы посочувствовать: он принимает самый страшный, самый лютый удар 90-х. И сиротство, и служба на таджикско-афганской границе, хорошо, не в 93-м, когда там был просто ад (Царствие Небесное всем ребятам, отдавшим свои жизни за Родину), а в 96-м, но и тогда было очень, очень трудное время.
Хотя когда было не трудное время?)) Взялся за гуж - полезай в кузов!

+1

4

Старый дипломат, спасибо за столь высокую оценку, но, наверное, все же дело в том, что у меня есть некое чутье на людей, у которых проблемы с неуравновешенной психикой. Правда, есть один момент: психика нынче практически у всех неуравновешенная - жизнь такая.
Но, судя по тому, что рассказывают, 90-е совершили чудовищный надлом в психике подрастающего поколения. Я сужу по тому, как воспринимают действительность читатели и писатели из этой среды. Им все видится либо через призму сюрреализма, либо через сексуальные излишества. И осуждать их сложно, но и принять - не могу.

+1

5

Стелла, да надлом (а у иных слом) был страшный. Меня, например, спасло творчество и чтение: большей частью души я жил не в окружающем мире 90-х, хотя телесно, разумеется, присутствовал. Правило одно: всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Я, например, после резидентства во Франции (назовём это так) пять месяцев торговал на рынке молоком и сметаной в Киеве. После этого торжища мне теперь и море по колено ))
Но я тогда был зрелый, сложившийся человек. А что пережили юные, которые совсем другой жизни ждали, смотрели "Гостью из будущего" и "Тайну третьей планеты"? Страшно!
Если же говорить о текстах Дяченок, то стараюсь к героям относиться максимально бережно и развивать их именно такими, какими они были в оригинале у авторов. Вы как-то в параллельной теме говорили, что не воспринимаете фанфиков по Дюма, когда Атосу "впаривают" очередную Мери Сью. Мне тоже такое насилие над героями кажется признаком бесталанности. Если ты уж берёшь персонажа, которым проникся, то не ходи в его душе как слон в посудной лавке...

+2

6

А знаете, мне кажется, что именно это поведение слона доставляет "писателям" моральное удовлетворение. Может, это плата за разрушение идеалов? В жизни не получится, так в мечтах похулиганим, найдем для себя нишу, а не получается ниша по себе, так героя в нее втиснем.

Вчера нашла у Дюма потрясающую цитату в "Женщине с бархоткой на шее"

"Первое, что совершают наши революционеры, - они дают новые названия улицам и площадям, а прежние названия возвращаются во время реставрации."

Вот так крутится колесо истории, подминая под себя души и память. Чего ж тут хотеть от тех, кто это манкуртство не просто наблюдает, а в нем живет.

Отредактировано Стелла (09.11.2018 08:49)

0

7

Стелла, так это же классика: если тебя не устраивает мир вокруг, перевести его в другое состояние можно либо творчеством, либо разрушением. И все эти войны с памятниками из того же репертуара, Вы совершенно правы.
Итак, завершаю главу.

0

8

— Понятно, — сказал Аира без удивления и сел на колени. Теперь вода с мокрых волос стекала тонкими струйками по его голым плечам.  — А сейчас как ты себя чувствуешь?
Хотя голова у Андрея Строганова не кружилась, и чувствовал он себя вполне трезво, но перед его глазами всё ещё стояло искажённое гневом лицо матери Саши Самохиной. Какая гадость эта ваша заливная рыба…
— Да вроде нормально, — вздохнул землянин. — «Душа молчит. В холодном небе всё те же звезды ей горят».
— Это плохо, что молчит, — на полном серьёзе ответил Аира и даже губу прикусил в беспокойстве.
— Да нет, я не в том смысле, — пробормотал Крокодил. Ощущение во рту, будто он наглотался чешуи в столовской ухе, не проходило. («Ага, именно «государыня рыбка» — при такой-то мамаше! От осинки не родятся апельсинки… Сыт я вашими тайнами, товарищи раяне, уже по самое не могу!») — Это просто из Блока цитата вылезла. Наизусть учили, в девятом классе...
— Я же восьмилетку закончил, — сказал Аира с извиняющейся улыбкой. — А в техникуме Блок у нас был только в виде «Скифов».
— Будто ты не помнишь по моей памяти! — хмуро буркнул землянин.
— И что там, в том стихе? Про душу? — переспросил Аира. — Опять тоска?
— Типа того. «Она молчит, и внемлет крикам, и зрит далекие миры, но в одиночестве двуликом готовит чудные дары, дары своим богам готовит и, умащенная, в тиши, неустающим слухом ловит далекий зов другой души...» — и уже проговорив это, Крокодил вдруг добавил: — Блин, ваш мир действительно сотворён словом! Такое впечатление, что буквально всеми словами, которые Саша Самохина пропустила через себя!
Раянин посмотрел на него, как на чеховского учителя словесности, который даже в предсмертном бреду изрекал банальности из прописей.
— Да, у нас всё в точности по писаному: «И взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед. Когда же съел ее, то горько стало во чреве моем». Я тебе говорил об этом с самого начала. Что тебя удивляет?
— Да всё! Во-первых, как я здесь оказался? — Крокодил поднял голову к сияющему небу, потом снова посмотрел на Аиру. — Во-вторых, что я здесь делаю? А в-третьих, эта Ольга Владимировна — она была стерва покруче Шаны, да?
— М-м-м… Как ты здесь оказался и что ты здесь делаешь — тут, по моим предположениям, всё очень просто. Ты умер на Земле, и тебя судят. Твоя жизнь на Раа — это суд.
— Какой суд? Страшный, что ли?
— Нет, пока частный. «От словес бо своих оправдишися и от словес своих осудишися». А я присутствую как свидетель. И свидетельствую, между прочим, в твою пользу. Например, — свечение глаз Аиры из сиреневого стало зелёным (но всё равно было страшновато), — что ты человек честный. Не принимал никаких знаков и обрядов без веры. Ты даже не представляешь, насколько это важно, Андрей!
Как всегда, когда речь заходила о таких материях, Крокодил не знал, как правильно реагировать. «Как пред солнцем птица ночи».
— Что касается матери Саши Самохиной, то вряд ли эта информация имеет какое-либо значение для спасения твоей души, — добавил раянин, вставая и подбирая с травы свою одежду. Его глаза погасли, потемнели, стали обычными человеческими.
— Табу, да? — криво усмехнулся Андрей Строганов.
— Табу, — кивнул король-олень, он же плюшевый медведь, последний из могикан. Вернее, первый.
Глядя на то, как Аира сушит волосы и облачается («Не мужчина, а облако в штанах. В шортах»), Крокодил тоже встал. И сказал с некоторой толикой вины в голосе:
— Похоже, что я не дал тебе расслабиться и отдохнуть.
— Похоже, это я не дал тебе отдохнуть, — заметил раянин, но без сожаления. Просто констатировал факт. Да и от каких таких трудов отдыхать бездельнику Крокодилу? От бесед с голограммой Альбы?
Вокруг стрекотали невидимые ночные насекомые. А может, и видимые, просто Крокодилу не было дано узреть их причудливые формы, задуманные Творцом-Создателем для украшения ночного озера и леса вокруг.
— Слушай, Аира, а тебе не странно… и не… не… страшно сейчас? Когда это всё открылось? Жить в мире, который создан словом Саши Самохиной?
— Она же заповедала нам не бояться, — напомнил тот. — К тому же, на мой вкус, жизнь — она как женщина, просто не может не быть опасной. Как любовь. Это всегда без гарантий. Как общение с Господом Богом. Когда ты впервые сказал «Бог есть любовь»… Эта истина очень многое изменила в нашем мире.
— Вот уж такого общения с женщиной я бы ни за что не хотел, — пробормотал Крокодил, тоже облачаясь в шорты. Плавки на нём давно были сухие (если уж раянские полотенца умели стричь и брить, то ткань, из которой делали одежду, лучше хозяина знала, как быстро ей нужно сохнуть). — У меня была одна такая, которая мнила себя богиней…
— Если бы она была у тебя одна, ты бы тоже не боялся, — перебил Консул, явно не желая выслушивать воспоминания Андрея Строганова о холёной Лене. — Потому что тогда любовь крепка, как смерть. Помнишь, как у Гребенщикова: «А когда, наконец, смерть придёт к мне спать, она ляжет со мной в тишине»? Какая жизнь, такая и смерть. Жаль, что на Земле ты так и не узнал, каково это —  спать с любимой женщиной.
— Ну, разумеется, «некоторые любят погорячее»! Да, Пылающий Костёр?
— Вот именно! — рассмеялся Консул Махайрод. Так, — тут смех на его губах сменился полувопросом-полуприпоминанием, — а где огурцы? Я же огурцов тебе нарвал…
Проговорив эти последние, не совсем вразумительные слова, правитель Раа снова вылез из одежды и направился обратно к озеру. Крокодил проводил его взглядом до тех пор, пока макушка Аиры не пропала под водой. Вспомнился старый клип певицы Мадонны, в котором атлетические спины купальщиков оканчивались хвостами, а сама поп-звезда принимала соблазнительные позы, лёжа на берегу океана в мокром коротком платье-халате (к тому же расстёгнутом сверху и снизу).
Русалка Лана была несравненно красивее. Куда там той Мадонне!.. Если и можно было сравнить метиску с чем-то виденным земными глазами Андрея Строганова, то разве что с иллюстрациями к карельским сказкам художницы Тамары Юфы. Это необычное имя цепко держалось в его памяти, как и прозрачные (хрустальные даже!) изображения в тонких детских книжечках.
«Может, извиниться перед Борькой и не ехать? — с новым приступом тоски подумал Крокодил. — Просто отослать подарки? А то буду за их свадебным столом, как мать Саши Самохиной, несчастный и злой. Хватит с меня этого рая, где, блин, все женятся и счастливы! Где все в курсе, что такое любовь, кроме меня! Даже, блин, столетний Омон-Ра женился и был счастлив!»
Он вдруг с горечью вспомнил, как покровительственно и самодовольно собирался рассказать Тимор-Алку о том, насколько сладка физическая близость с женщиной. «Ага, в точности, как в стихотворении Пушкина (Пушкин, ну какая же ты зараза!) «К кастрату раз пришел скрыпач, он был бедняк, а тот богач». Вот такие суды Божьи над ним совершаются.
А ведь у него не только любви не было, у него и смерти не было. Честной человеческой смерти! Даже Омон-Ра знал, что умирает за счастье Раа, а он, Крокодил, просто шёл с работы от метро по своему слякотному проспекту из бетонных коробок с издевательски-приятным древесными именем — и вот уже в бункере, тоже бетонном, в приёмной Вселенского бюро миграции, и его мокрые следы в количестве трёх штук («…с необрезанным сердцем и третьей хрустальной ногой…») назад никуда не ведут.
«Нет, не поеду к Борьке, — решил он. — Что мне там делать? Жрать гуляш? Исходить слюнями и желчью, что даже на него нашлась Жар-Птица — а я, я… Лучше поеду прямо с утра на белковый завод. Да, хочу, чтобы от меня была пресловутая польза! Утрись, Игорь, сосед-деловар, метросексуальная плесень! И ты, Лена, продолжай дышать духами и туманами без меня! Да, польза, представьте себе! Хоть какая-нибудь!»
Он присмотрелся к мелким волнам сказочного русалочьего озера с бликующими краями, но почувствовал уже не раздражение, а беспокойство. Как мальчик из «Последнего дюйма», когда отец ушёл в море, полное акул, за камерой для подводных съёмок. Но тут же осадил себя: «К чему эти эмоции? Ничего с ним не случится, с суперменом идейным!»
И вдогонку подумал, зацепившись за слово: на Раа слово «идейный», пожалуй, одно из тех амбивалентных, вроде топить и топить, преданный и преданный, почитать и почитать. Но произнеся искомое слово вслух на раянском, землянин получил всего лишь понятие «богоравный». С привкусом «Илиады» и «Одиссеи».
"Но всё-таки интересно, смог ли король-олень уединиться с Сашей Самохиной в Ялте? Или попал в её объятия только после дембеля — и уже совсем не таким Сероглазым королём или Солнечным Львом, каким был вначале… Не плюшевым. А как тот медведь с балалайкой на зарубежных карикатурах. И не с балалайкой, конечно, а с РПКС или с РПГ. Если он так легко поднимал Сашу на плечо, то, разумеется, в своей разведгруппе нагружался по максимуму. Стойко переносил тяготы и лишения. И тяжести".
Прикосновения лёгкого ветерка — айри-кая, на языке Раа — холодили кожу уже не очень приятно. Поежившись, Крокодил надел на себя сильно укоротившуюся рубашку с бабочками. Тряпки, которую он снял с ноги и отбросил в траву, не было видно — то ли растения-уборщики её сжевали, то ли сыра земля поглотила ненужное.
Значит, он подвергается суду... И дело его, надо понимать, рассматривает Саша Самохина. Не ангелы и не Сам (очень надо всем этим вышним тратить время на такую бесполезную душонку, как Андрей Строганов!), а отфутболили его к первому попавшемуся праведнику. К Саше, которая стала таковой по итогам теракта. Невинно убиенная. Вот тебе, Саша, беспутный дурак Андрей Строганов, получи и распишись. И обдумывай его со всех сторон, чтобы вынести вердикт, в какую часть книжного Дантова ада поместить таковое убожество.
«Некоторые любят погорячее».
Или Саша прошла отбор в праведницы даже не из-за обстоятельств своей смерти, а за то, что согласилась жить с таким беспокойным человеком, как Аира? Или за то, что придумала такой мир, получивший похвалу от Лизы Макферсон, человека первого порядка?
Наконец, показалась голова Альфредо Гарсии, потом и весь он полностью вышел из воды (клип Мадонны заканчивался тем, что в поле зрения оказывались голые мужские ноги) и, по-собачьи отряхнувшись у кромки воды, продемонстрировал в светляковом свете сетку, сплетённую из водорослей.
— Вот! — сказал раянин, блестя глазами и зубами и вытаскивая из ячейки сетки угощение. — Попробуй!
— Это что такое?
— Водяные огурцы. Да пробуй, не бойся! А если положить их в горячую золу, тебе должно понравиться ещё больше.
Крокодил взял из руки Аиры небольшую кривоватую палочку и откусил. На вкус озёрный овощ оказался настоящей домашней колбаской, хорошо сдобренной перцем и чесноком. Он откусил ещё кусочек и разжевал тщательнее…
— Вот это да! Что ж ты раньше-то молчал, друг ситный? Это не йогуртовые стручки, а настоящая еда, с хлебным яблоком будет вообще вкуснотища!
— Только не забудь зажевать стручком, если после такой трапезы пойдёшь в людное место, — сказал Аира и вручил землянину сетку, полную «огурцов»,. — У нас это совсем некомильфо — так вонять на публике!
Крокодил поднёс ладонь ко рту и дыхнул. Да, чесноком шибало конкретно.
— Ну, ты потерпишь, милостивый государь?
— Я — потерплю, — со смешком отозвался Аира, снова принимаясь высушивать волосы и одеваться, дубль два. — Но наедаться таким на ночь не стоит. Придём домой, так положи их в фонтанчик, чтобы не пропали до утра.
[indent]
— Всё-таки Творец Земли как-то милосерднее к людям, — сказал Андрей Строганов вслух, шагая рядом с Аирой в ночи, потрескивающей стрекотанием и сияющей огнями (а сетка с «колбасками» небольшой, но приятной тяжестью болталась в его руке). — Знает, что все мы грешны и хрупки, прощает нас поддерживает… Спасает. А Саша — она прям цельнометаллическая, сплошной call of duty, зов долга! Она как та звезда, которая не светит никому и не греет никого. Ты не зря звал её железным колчеданом. Поэтому всё у вас тут… так. Вроде красиво, и горы, как ты говоришь, не стреляют, а всё равно — будто на Северном полюсе. Не знаю, зачем она показывает мне кино про вашу Ялту, но я уже как-то сомневаюсь, что с такой женщиной можно жить душа в душу. Разве что в виде таракана. В числе многих других.
— Самокритично, — хмыкнул раянин. — Вы же с ней тождественны во всём, кроме пола. Но по существу… По существу ты недалёк от истины. Видишь ли, для людей первого порядка Творец имманентен, а для нас — трансцендентен. Поэтому здесь у нас нет утешений внутри, только вовне. Тем самым мы, конечно, застрахованы от эгоизма и гордыни, это правда, Саша постаралась. Но и степеней свободы у нас меньше, чем у землян.
— Что это значит?
— «Царствие Небесное внутрь вас есть». Это значит что каждый человек Земли, сотворённый по образу Самого Творца, имеет божественную искру в себе. Внутри. Человек неотделим от Творца. Это его самая прекрасная потенция. Реальная. Реальнее, чем сама реальность. Человек может стать богом по благодати. А для нас Творец — нечто внешнее, и мы для него — просто игрушки. Милые и любимые, но всего лишь игрушки. Или цветотени на киноэкране. Нас можно отложить, можно забыть, можно уничтожить. Мы не можем соединиться с нашим Творцом так, чтобы Саша всегда пребывала в нас. А люди Земли бессмертны навсегда, потому что таков Творец Земли. Великие слова «яко с нами Бог» — для землян такая же блистательная истина, как и то, что Бог есть любовь.
— Ну, как же не можете… Ты же был мужем Саши Самохиной! Она же любила тебя! И если она бессмертна по этой, по благодати — хотя я не знаю, что это значит, хоть убей — то и с Раа будет всё в порядке. Омон-Ра же не пропал! Ты же сам мне говорил и показывал!
— Спасибо, Андрей. Твои слова да Творцу в уши.
Аира сказал это так тихо, будто бабочку боялся спугнуть.
— Ты мной манипулируешь, да? — спросил Крокодил, почему-то очень довольный этой идеей и своей догадкой. — Пытаешься побудить меня сказать какие-то важные слова, которые изменят развитие вашего мира?
Раянин на это ничего не ответил, только улыбнулся. То ли как Джоконда, то ли как Макиавелли, то ли просто как один друг другому, когда у них спорится одно дело. Коза ностра. Вита ностра.
А когда на фоне тёмного неба в огнях появился тёмный силуэт их поросячьего домика, Консул Махайрод провозгласил торжественно:
— Дом, милый дом! Мы дети галактики, но самое главное — мы дети твои, дорогая Земля!
[indent]
— Тебе снова придётся спать прямо на траве, — вздохнул Крокодил, глядя на то, как Аира сворачивает спальный конверт из одеяла.
Осветительные насекомые горели на полную мощность, по голой спине раянина гуляли блики, питьевой фонтанчик тихо булькал под сеткой с «огурцами», и хорошая трава густо зеленела.
— Андрей, не заморачивайся по пустякам. Если бы я хотел спать на земной кровати, поверь, она бы уже стояла в этой комнате.
— А на траве лучше?
— Значительно лучше. Во-первых, глубже спится. Во-вторых, — раянин снова улыбнулся по-джокондовски, — всегда есть шанс, что приснится Альба.
— А тебе… хочется этого? Чтобы она приснилась?
— А ты как думаешь?
— Но она же… железный колчедан!
Раянин уже забрался в конверт и весело поблёскивал глазами. Светляки без какой-либо голосовой команды стали медленно затухать, как лампы в кинотеатре.
— Да, Аль жёстко стелет, но спать с ней одно удовольствие. Просто поверь мне на слово. Я всё сказал.
— А метисы — они, что, неприятно пахнут? — спросил Крокодил, подумав о том, что сейчас ему придётся лечь в постель, где вчера располагалась выдумка Шаны. Как бы не осталось там подозрительных теней на простынях… 
— Традиционный вопрос перед сном от Андрея Строганова? — хмыкнул Аира. — Вообще ничем.
— М-м… Но от Тима запах есть, и приятный! Травяной такой. Чайный.
— Ты же имел в виду сексуально привлекательный запах? У метисов он нулевой, у обоих полов. Как в книге «Парфюмер» не пах тот выродок.
— М-м… Да, Тим мне говорил, что он… не помню точно, как он выразился, но смысл, что для любви он абсолютно не подходит. И что цвет его кожи для вас синоним Смерти Раа. А я? Я чем-то пахну?
— Ты — да. Сейчас от тебя разит жирной чесночной колбасой.
— А вообще?
— Спроси у Шаны, — с ехидцей рассмеялся раянин. — Она тебе расскажет!
— Да ну тебя! Я серьёзно.
— Ну… Мне трудно оценить, каков твой профиль в носах женщин, но, полагаю, что не очень. Мои рецепторы воспринимают тебя как подростка в середине пубертата. А диссонанс между тем, что видно глазами, и тем, о чём сигнализирует нос, как правило, снижает привлекательность. Не забывай, что по идее Саши Самохиной, наша жизненная программа — стремиться к гармонии во всём.
Крокодил тут же вспомнил свой разговор с местной девчонкой в кабинке монорельса. Она первая с ним заговорила, с любопытством посматривала на него, и вообще — проявляла интерес… Правда, вряд ли интерес к ароматам от его нестираных джинсов, в которых он тогда упрямо ходил, а к факту, что он едет на космическую станцию по приглашению Консула. Но мало ли?..
— А если обмазаться особо буйными феромонами? Что будет?
— У нас не принято пользоваться посторонними ароматическими веществами в общественных местах, — ответил Аира, даже не пытаясь из вежливости подавить зевок. — Это воспринимается как повреждение ума. Можно экспериментировать с искусственными запахами в супружеской спальне, да и то подобное развлечение очень на любителя. Но в публичном пространстве... Представь, если бы… м-м-м… ты пришёл в своё бюро переводов в одной набедренной повязке, поверх которой привесил какую-нибудь игрушку из секс-шопа — как бы отреагировали твои коллеги? Вряд ли твоё появление превратило бы рабочий день в безумную оргию.
— Плоский хлеб, умеешь же ты находить сравнения! И почему сразу я?
— Ну, хорошо, директор ваш пришёл бы в таком виде. На которой минуте у тебя появилась бы мысль о том, что надо вызвать «скорую помощь», желательно психиатрическую?
— Понятно. И даже духами ваши женщины не пользуются?
— Только в виде цветочных гирлянд, но это, в земном понимании, скорее одежда, чем духи.
— И Борькиной жене не придёт в голову мысль, что её, замужнюю женщину, кто-то может воспринимать как сексуальный объект?
— А-а, ты из-за этого переживаешь? Так бы прямо и спросил, — Аира снова зевнул от души. — Думаю, Борис рассказал ей о ваших особенностях. Зная, что ты приедешь на их семейный праздник, она вряд ли вырядится в одни только цветочные гирлянды.
— И у Паки… тоже не появится мысль, что Лилу можно ревновать ко мне?
— К тебе — нет. Но запах Лилы ему самому, конечно, сейчас не очень приятен. Пакур-Пан ощущает, что она беременна не от него, и это, как бы сказать… Умом он всё понимает, но телесные ощущения не вдохновляют.
— Что, брезгует ею? — спросил Крокодил и навострил уши.
«Может Лила быть проекцией Лиды? Ну, хоть частично? Чтобы мечты сбывались, а, Саша Самохина? Если Пака её бросит, так я ведь с удовольствием — Саша, клянусь! — с удовольствием буду её мужем! В конце концов, ну сколько эти дети будут плакать — ну, год, ну, полтора. Правильно Аира говорил, что не надо тебе бояться рождения брата! Да, мучает всех этот младенец ужасно, когда живот у него болит, потом когда зубы режутся… Но Омон-Ра был крепкий мужик, с чего его сыновьям быть хилыми и болезненными?»
— Этот запах отравляет его любовь. Какую бы аналогию подобрать… Помнится, — раянин перешёл на русский язык, чтобы говорить точнее, — в дочь Цветаевой Ариадну был влюблён некто Самуил Гуревич, переводчик. Будучи сотрудником НКВД, он сделал всё возможное и невозможное, чтобы облегчить её заключение, писал ей письма в лагеря. Но когда наконец добился разрешения на свидание и увидел своими глазами, как она стала выглядеть после тюрьмы и лесоповала, то больше не мог с ней общаться. Не выносил глазами. Притом, она же хранила телесную чистоту, её душа от испытаний стала только лучше… Если допустить, что такие ужасы были бы возможны на Раа, то любящий мужчина никогда бы не отвернулся от своей женщины. Наоборот, старался бы как можно чаще контактировать с ней физически, чтобы восстановить её телесное здоровье.
— Ну, у нас же по-другому…
— Да, я понимаю. Умом, памятью о жизни на Земле. Сердцем — нет.
— И что, Пака не переносит Лилу носом?
— Ну, как тебе сказать… У тебя нет рецепторов, мне не объяснить. Огромный диссонанс, такая… антигармония. Не хочется жить. Как в глубокой депрессии у землян. Ты отбракован, не прошёл отбора, природа задаёт команду на самоликвидацию. И это на уровне физики. Трудно перебороть. Но можно. Воля человека может всё переиначить, просто нужно её проявить.
— Это потому в вашей культуре принято самоубийство парня, если девушка придумала Тень и спит с ней?
— Было принято, — строго поправил Аира, чтобы слова Крокодила не перечеркнули его усилия по борьбе с пережитками Смерти Раа. — Да, поэтому. Физически измену тяжело перенести. Говорю же, включается программа самоликвидации. Надо очень следить за собой, переламывать ситуацию, работать против физики, чтобы сначала выйти на плато нервных реакций, а потом снова стать нормальным полноценным человеком. 
— И ты это пережил?
— Пережил. В некотором роде я тоже строганый, — раянин улыбнулся, — как твой предок, первым носивший твою фамилию.
— Э-э… А почему Лила думала, что Омон-Ра — это Пака? Пакур-Пан, — поправил себя Андрей Строганов. Назвал противного сиамского кота полным именем, из уважения к стойкости в перенесении пытки, которую Саша Самохина придумала для мужчин в своём прекрасном гармоничном мире.
— У неё же повреждены связи от рецепторов к нейронам. Всё равно, как если бы… Ну, допустим, после ожогов отпечатки пальцев сохранились только фрагментарно, и по этим небольшим фрагментам совпадают с отпечатками другого человека. Так бывает.
— И что, она к нему ласкается, а ему неприятно?
— Ничего, переживёт. Он сильный мальчик. Я ему всё объяснил, он любит Лилу, знает, что она его не предавала. Ты же сам видел, с какой нежностью он её обнимал… Но от юбки Омона-Ра и от его одеяла, видишь, избавился при первой возможности. Уверен, и их брачную циновку он уже пустил по воде под благовидным предлогом, и вообще, сейчас весь дом перестраивает, чтобы от его соперника даже духу не осталось. Это поможет ему пережить депрессию. Выдержит десять дней — выдержит и Пробу. Я не сомневаюсь.
— А как же дети Лилы? Наверное, он тоже не будет на дух их переносить?
— Ну, я же нормально отношусь к Тимор-Алку!
— Честно говоря, в начале Пробы было очень неприятно смотреть, как ты над ним издевался. И это при том, что для тебя он ничем не пахнет. А дети Лилы…
— Андрей, человек — не насекомое и не животное. Человек — это человек. Если Пакур-Пан хозяин себе, то он найдёт силы принять и этих детей, и ситуацию в целом. Вообще-то Лила вытащила его из небытия, а живым быть однозначно лучше, чем мёртвым. Так что пусть благодарит Творца-Создателя и не крутит носом, а радуется жизни. Всё, я уже сплю, и тебе того же желаю.
— С Сашей Самохиной? — вернул ему Крокодил ехидный тон.
— Но-но! Кто-то обещал Творцу Земли, что уйдёт в монастырь и будет думать о вечном!
— Да, было дело, — вздохнул Крокодил и поплёлся к себе в спальню.

+3