У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



23. Глава двадцать третья

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Глава двадцать третья

В маленькой полутёмной комнате в кругу света от торшера — край дивана с матерчатым подлокотником-валиком, на диване сидит Саша Самохина, уютно закутанная в плед, и держит раскрытую книгу, а на полу — Михаил, держит голову у неё на коленях, и Саша чешет его за ухом, читая вслух:
— «Скамейка. На скамейке — Татьяна. Потом приходит Онегин, но не садится, а она встает. Оба стоят. И говорит только он, все время, долго, а она не говорит ни слова. И тут я понимаю, что рыжий кот, Августа Ивановна, куклы не любовь, что это — любовь: когда скамейка, на скамейке — она, потом приходит он и все время говорит, а она не говорит ни слова». Ты слушаешь?
— Угу.
— «Скамейка, на которой они не сидели, оказалась предопределяющей. Я ни тогда, ни потом, никогда не любила, когда целовались, всегда — когда расставались. Никогда — когда садились, всегда — расходились. Моя первая любовная сцена была нелюбовная: он не любил (это я поняла), потому и не сел, любила она, потому и встала, они ни минуты не были вместе, ничего вместе не делали, делали совершенно обратное: он говорил, она молчала, он не любил, она любила, он ушел, она осталась, так что если поднять занавес — она одна стоит, а может быть, опять сидит, потому что стояла она только потому, что он стоял, а потом рухнула и так будет сидеть вечно. Эта первая моя любовная сцена предопределила все мои последующие, всю страсть во мне несчастной, невзаимной, невозможной любви. Я с той самой минуты не захотела быть счастливой и этим себя на нелюбовь — обрекла». Ужас, правда, Миш? Такое стечение обстоятельств…
— «Да дурака валяние! — цитирует он тоже. — Разговаривают, разговаривают… Контрреволюция одна», — и помолчав, добавляет: — Всё-таки все поэты — психи. То есть, по-гречески, люди душевные. А душа — она же как коза на верёвке, ходит и ходит по кругу…
И трётся щекой и ежиком волос на голове о её руку с тоненьким жёлтым колечком.
А за окном — ночь и вьюга, хотя часы, пару дней назад переведённые на зимнее время, сообщают, что ещё не поздно.
— Нет, ужас, — медленно повторяет Саша, не принимая его шуточного тона. — Не захотела быть счастливой. Да ладно бы сама не захотела — не захотела и не захотела, а скольких несчастными сделала вокруг! Из-за книжной позы! Постоянно бросала кого-то в костёр!
— Я думаю, это не из-за позы, а потому что Татьяна сверхчеловек. Цветаеву это очаровало, и она тоже захотела так. Но не смогла, только надорвалась, потому что душевные люди не сильны духом. Если бы она была настоящий сверхчеловек, она бы сломала программу, как Татьяна. Но ломать людей вокруг гораздо легче. Её извиняет только то, что — если я правильно помню — там была маменька, которая поставила крест на себе из-за долга перед отцом и потому вышла за нелюбимого. И не любила дочерей. Отсюда глубокий невроз. А время какое!.. Но это не я такой умный и культурный, это бабушкины слова.
Саша наклоняется, целует его в макушку и с удовольствием говорит:
— Ты именно такой! Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что наши деньги не пропали, и у нас есть своя квартира, и какая! Я иногда просыпаюсь и думаю: это только сон, и страшно снова закрывать глаза…
— Аль, да при чём тут ум? — смеётся Михаил и своей улыбкой разгоняет всякую тревогу в её душе. — Если Ебээн говорил по десять раз на месяц, что дефолта не будет, тут бы и тупой сообразил, что будет — как учил нас дедушка Ленин, пге-не-пге-мен-но! — и деньги ни в каком банке хранить нельзя. Только в чулке! В чулке моей любимой жены. Которая сумела превратить эту тараканью щель в дом, милый дом!
Саша улыбается тоже, с удовольствием поднимает глаза и осматривает свои владения. Комната до ремонта и вправду была похожа на щель: двенадцать метров, шесть на два, с окном на брандмауэр. Бывшая кухаркина каморка в купеческом доме впридачу к кухне и выходом на чёрную лестницу. Без балкона и с поддоном вместо ванны, и с древним бачком с верхним сливом, хронически протекающим, и с жуткими ржавыми трубами. Но место! Но название улицы — Медвежий переулок! Но потолки четыре метра! И кухня больше комнаты ровно вдвое.
Квартира эта, приобретённая по счастливой случайности, теперь была воплощённая Сашина мечта. Саша даже не представляла, что её, хроническую неумеху, не разбиравшуюся ни в чём материальном, так увлечёт обустройство собственного жилища, дизайнерские придумки, проявление себя в пространстве...
Получилось двухуровневое чудо: уютная спаленка под лестницей, винтовая лестница-этажерка наверх, и там Сашин кабинет: библиотека, снабжённая крючками и прищепками для развешивания узких бумажных ленточек со столбиками иероглифов (поколения переводчиков, китаистов и японистов, называют эти ленточки «лапшой»), стол с компьютером, плюшевое кресло и много-много светильников. И новое окно можно было открывать и снизу, и сверху, и удобно мыть, и штор не надо, только лёгкий прозрачный тюль, отдельно на верхней половине окна, отдельно на нижней. По контуру оконной рамы сделана подсветка жёлтыми светодиодами, и при желании можно добавлять комнате освещённости практически естественным светом.
А кухня превратилась в кухню-гостиную, тоже с лесенкой наверх, ко всевозможным шкафам и кладовым. Гардероб, купленный у соседей из расселяемой коммуналки, после приложения Мишкиных рук выглядит как государь император посреди мебельной челяди. Ванная, напротив, приобрела вид космического корабля благодаря современной душевой кабинке (куда они иной раз забирались и вдвоём), наверху — каркас для сушки белья, похожий на сюрреалистическую инсталляцию, раз уж нет у них балкона, и хорошая вытяжка вдобавок, чтобы больше никогда не было плесени. И даже крохотный треугольный закуток туалета Саша творчески переосмыслила: помимо собственно унитаза и кронштейна для бумаги удалось устроить бамбуковую полочку с книгами и журналами, а наверх с помощью блока здесь поднимался мешок с зимними матрасами и одеялами, стилизованный под огромный китайский фонарик. Снаружи на двери-ширме туалета висел самодельный Сашин плакатик с надписью «Доллары в вентиляции» и зелёным двухнулёвым президентом (в метро всем совали календарики в виде длинных купюр, точь-в-точь как настоящие, они-то и вдохновили её вместе с булгаковской цитатой).
Это была единственная точка приложения Сашей собственных рук при обустройстве квартиры. Все остальные её идеи были реализованы хозяином дома и его крымскими родственниками — дядей Пашей и кузеном, Сашиным тёзкой и ровесником. На следующий день после начала ремонтных работ дядя Паша позвонил тёте Зое, и через двое суток она приехала «смотреть Москву», то есть готовить на троих мужчин, занятых тяжёлым физическим трудом. Сама Саша в первой половине дня училась, во второй — зарабатывала. Денег, вырученных от продажи двухкомнатной квартиры в центре Архангельска, едва-едва хватило на покупку московской, чудесно подвернувшейся через десятых Мишиных знакомых, а все стройматериалы и мебель приобретались «с колёс» благодаря её языкам. Саша в своём деле была фантастически работоспособна, её контакты находились в десятке бюро переводов и в двух турагентствах, и уже со второго курса она работала с китайцами.
За год официально проштампованного брака они с Михаилом сменили девять съёмных квартир, и у Саши не было никаких дополнительных постельных принадлежностей, поэтому гастарбайтеры (в дословном переводе гости-рабочие) ночевали на кухне в спальных мешках, которые глава молодого семейства одолжил у себя на работе. Впрочем, крымчане были люди весёлые, позитивные, лёгкие на подъём и южные, даже сероглазая архангелогородка тётя Зоя. От них так и веяло турпоходами, тёплыми ветрами и семейной поддержкой. Когда Саша поздно вечером, без ног и речи, возвращалась после экскурсии «Twilight Moscow» (разумеется, с завозом иностранцев в Большой театр; на китайском пять иероглифов, четыре многосоставных, один простой) и старалась как можно тише открывать входную дверь, то слышала голоса родственных тембров, с похожими интонациями — то самое доброе общение в кругу дружной семьи, которое было ей знакомо только по книгам. А однажды Сашу с порога приветствовала Мишкина гитара, причём играла тётя Зоя, а мужчины, рассевшиеся на полу возле уже почти пустой сковородки с пловом, как какие-нибудь туркестанские генералы в походе, с удовольствием подпевали: «Никита Рязанский строил город, и ему не хватило гвоздя…» Последняя порция риса с мясом и специями ждала её, молодую хозяйку, которая не могла не то что гостей обиходить — мужа своего не умела толком накормить.
Это был самый существенный недостаток Михаила: он страшно много ел. Выросшая в доме без мужчин Саша просто не представляла, какие это прожорливые создания, а положение осложнялось тем, что в своей группе Мишка был щитовик, то есть во время боевых операций шёл первым с тридцатикилограммовым штурмовым бронещитом, поэтому особое внимание уделял силовому блоку тренировок. К счастью, он не нагружал Сашу готовкой, а наоборот, ещё сам следил за тем, чтобы она питалась правильно, и если приводил в гости своих сослуживцев, то всегда с запасом харчей, которые требовали минимальной кулинарной обработки. Саша не знала, скольких усилий стоит накормить подобную компанию.
А вот Зоя Александровна знала. И докупила на Сашкину кухню две здоровенные кастрюли и самую большую сковородку, которую только нашла на рынке.
В тот вечер, лёжа на их с Михаилом единственном матрасе под единственным одеялом (подарок его бабушки; Ольга Владимировна появление молодой семьи полностью проигнорировала) в углу комнаты, уже обретшей ровный деревянный пол, второй уровень и новое окно, и прислушиваясь к почти неслышном дыханию спящего мужа, Саша как никогда остро осознала свою незаконнорождённость и несродственность ни с кем на Земле. Даже с мамой они стали чужими после того (злополучного? счастливого?) лета в Ялте. Маму будто подменили, хотя та утверждала, что подменили как раз Сашку. ("А всё из-за этого!"
Она, Саша, как тот самый загадочный хлопок одной руки по-японски и «дао ке дао» по-китайски. Дао не может быть названо по имени, да. Дао одновременно и единичное — неповторимый путь каждой вещи и каждого явления в отдельности, и универсальный закон вселенной, единый для всех вещей. И высшая сила — Сам Господь, скрывающийся за иероглифом пути в её сердце, и конкретная, прикладная, эф равно эм на а в её не очень-то сильной руке.
И Сашка горько заплакала, что нет у неё ни папы, ни мамы… хотя все живы, и есть даже брат… и даже ещё один брат и сестра… А вот у Мишки, у которого родители и вправду давно умерли, есть настоящие родные люди, и младший брат тоже настоящий, хотя и двоюродный, и вон как любят его, приехали за тысячу километров, чтобы помочь с ремонтом — где сейчас найдёшь таких родственников?
«Хотя, может, рассчитывают зацепить Саньку в Москве?» Да нет, не рассчитывают, просто от души хотят помочь своему Мишке. А её родной отец… Да одна только его мерзкая сальная морда чего стоит, чтобы не хотеть такого родства ни за что, никогда! Сделал ещё одной дурёхе двоих детей, и тех тоже бросил, и сейчас живёт с новой, на год младше Саши.
Саша, имеющая родственников по крови, на самом деле ни с кем не состоит в родстве… разве что с этим, единственным, чьё широкое плечо лежит рядом с её щекой, как когда-то на детской подушке у её щеки лежала плюшевая мишкина лапа. Правда, и его она не знает от слова совсем, кроме того, что теперь ей не так страшно жить. Но какая тоска от жизни, в которой страшно жить другим — и никуда эта тоска не делась! «Господи свят, научи меня имени моей тоски», как поёт Мишка. Новый альбом вышел, «Пси», и он тут же его разучил. «Лао-цзыбайхуа цзиньши», её курсовая работа: перевод китайских древних смыслов на современный русский, созвучие даосских коанов с окружающей действительностью. Да сам их с Мишкой брак — это коан, лента Мёбиуса. Физически они — непересекающиеся миры, как две тени, наложенные друг на друга, потому что их брак бесплоден. Не наоборот. Не потому у них нет детей, что Мишка в детстве тяжело болел свинкой, а Сашка панически боится беременности. Просто они не пересекаются ни в какой точке, кроме владения русским языком, зато уж в языке и его смыслах совпадают идеально, и это порождает новый смысл, а не их плоть — новую плоть.
Саша может не бояться вторжения чужого, который прогрызёт её изнутри и явится: орать, требовать, мучить, стать такой же мерзостью, как её отец, даже если это будет девочка. Но никуда не девается чувство вины, оттого что можно же усыновить ребёнка, и не одного, и Мишка пару раз обмолвился о том, сколько сирот напекли девяностые и как было бы здорово помочь хоть двум-трём, хоть одному, а она — не терпит, не выносит мыслей о детях!
Ей было страшно признаться даже самой себе (в этом постыдном свидетельстве подлинного родства со своим отцом), но в глубине души, совсем-совсем внутри, на уровне ощущений, она-то знает, что очень жадна до телесности. Именно потому, и в этом тоже коан, её так привлекают высокие абстракции. Она всегда любила ласку, сколько себя помнила, но у мамы почти никогда не находилось времени погладить её по спинке, почесать шейку, пощекотать пяточки... А Мишка принимает все Сашкины бессловесные желания как нечто само собой разумеющееся, главное же — ни одним пошлым словом, ни малейшим междометием ни разу не выразил жеребцового восторга от подобных талантов молодой жены. Саша была благодарна ему за такое целомудрие едва ли не более, чем за спасение от Коженникова и за спокойное принятие того факта, что хозяйкой в кухаркином смысле она никогда не станет. Господи, он ведь даже восхищается ею — её книжностью и таланту к языкам, её чистой речью, спокойствием и собранностью, и глубокой интроверсией. И не презирает за то, что секс — её единственное умение в семейной жизни.
Так бы Сашка и дальше проваливалась в тему своей курсовой, которая достойна перерасти в диплом, обливаясь слезами не пойми сколько времени, и наутро бы встала с опухшими глазами и больной головой, и день для полноценной учёбы был бы потерян, но тут молодой муж проснулся. Подарил ей супружеское утешение. Зацеловал всю, затискал, утолил её печали надлежащим образом и только потом спросил, почему она плакала. Но Саше было уже так хорошо, что она не помнила никакого зла и уснула счастливая.
Как и бабушка Михаила, тётя Зоя сразу поняла, что Саша человек замкнутый, странный и особый, но, по-видимому, чем-то очень дорогой их чудесному Мишке, умнице и орлу, и не лезла к ней с родственной приязнью. Саша была благодарна ей и за это, и за кусок, оставляемый в сумке-холодильнике каждое утро. Но терпеливо ждала, когда главные работы — перестилание полов, замена труб, батарей и сантехники, устройство перекрытий второго уровня, замена электропроводки — будут закончены, и рукастые крымчане, любящие сироту-племянника не меньше, чем собственного Саньку, вернутся на свой юг, в частный дом с автомастерской и трехьярусным скворечником под сдачу на улице Достоевского, о котором Саша много слышала, но ни разу там не была (и, говоря по совести, побывать не хотела, не любила она чужих углов, гостиница всегда лучше). Уедут — и они с Мишей, с плюшевым её медведем, с Пылающим Костром, наконец останутся одни, чтобы по ночам жить в единой плоти. Или днём, если Мишкины ночи будут заняты дежурствами. Жить, а не плодиться и размножаться.
Мужчины во главе с дядей Петей управились с ремонтом ровно за две недели тёти Зоиного отпуска и Санькиных каникул. А мебель молодая семья покупала уже потихоньку сама.
Особенно Сашу обрадовало появление у них в доме плюшевого кресла. «Смотри, это же шкура моего неубитого медведя!» — провозгласила она, когда увидела удивительный предмет мебели в витрине. Михаил был в отпуске после ранения, и юмор обожаемой жены принял с довольным смехом.
[indent]
Михаил вынимает книгу из Сашиных рук, закрывает и кладёт на полочку под торшером, берёт её освободившиеся руки и устраивает их у себя на плечах, а свой подбородок утверждает у неё на коленях и смотрит ей в глаза, отчего у него на лбу появляются барханные морщины.
И глядя в его счастливые серые глаза, Саша очень хотела бы излить из сердца благодарность Богу за то, что у неё есть такой прекрасный Мишка, но ей страшно, что придёт кто-то злобный, как в известном стихотворении Блока, и украдёт эту радость. Или какой-нибудь Рулон Обоев удачно выстрелит из гранатомёта. Поэтому такие чувства она позволяла себе только в маленькой церкви, в храме Исповедника Феодора Студита, которая находится рядом с их домом. И снова и снова благодарит за то, что у них нет детей. Она просит прощения за эту благодарственную формулировку, но шепчет её искренне и честно. С Богом немыслимо лукавить.
«Мне этот крест не под силу, и Ты мне его не дал. Ты Свою плоть вверг в муку мне на спасение и жизнь вечную, а мою никто не терзает! Благодарю Тебя, Боже, за этот счастливый дар! И это же по воле Твоей, правда? Это нам с Мишей на счастье, правда? Зачем-то же Ты у него промыслительно отнял способность иметь детей, чтобы он встретился со мной и спас меня от холодной бесконечности, да? Хотя я прекрасно знаю, что он мечтает стать отцом… Потому что невозможно, потому и мечтает — Ты же его знаешь, он такой, ему только невозможное подавай! Но ведь он сможет реализовать свои отцовские чувства, например, обучая новобранцев, как Ты обучал апостолов. Тебе же тоже не нужны были дети по плоти, только по духу, правда?» (И так ей хочется уловить хоть малейший знак в ответ — «Правда!» Но пока она не видит и не слышит никаких знаков. Только надоедливая и ненужная любовь Вальки, её младшего брата, лезет в их семью.)
— В этом доме меня всегда ждёт любимый диван с любимой женой на нём, — с удовольствием говорит Михаил, обкатывая слова на языке. — Или я ошибаюсь, а, Аленькая? Или у нас, как в том мультике: «А где дедушка? — А дедушка там… на коврике…»
— Знать не знаю я ни про какого дедушку на коврике, — отвечает Саша. Гладит его плечи и спину под поношенным домашним свитером и снова целует короткие волосы, ощущая любимый запах. — У меня никакого дедушки нет, а есть молодой муж, с которым у нас всё никак не кончится медовый месяц… потому что его никогда нет дома… И кстати, какую программу поломала Татьяна? — спрашивает она, удерживая его руки, потому что ей хочется ещё насладиться любовным томлением.
Он принимает игру и снова садится у её ног.
— По идее, под прикрытием замужества она должна была изучать науку страсти нежной с Онегиным. Но поскольку Татьяна всё-таки любила его, то не могла опустить до скотского состояния. Ни его, ни себя. Любовь сделала её сверхчеловеком. Представляешь, как обожал Татьяну муж, старый генерал, дедушка на коврике? Она была грозная, как полки со знамёнами, а это же его стихия! Если бы Пушкин дописал «Онегина», то в конце концов она бы поняла, что настоящая её любовь — это муж. Как в стихотворении про тётю Валю, которая искала очки, а они были у неё на лбу.
— Миш, а ты меня любишь?
— Э-э… А у тебя есть причины для сомнений? Вот когда я буду старым генералом… Ты хочешь, чтобы я стал старым генералом?
— А куда я денусь? «Что нас за то ласкает двор, что муж в сраженьях изувечен…»
— Аленькая, вот за что я тебя люблю, так это за всегда добрые предсказания! — смеётся он, поднимается на ноги, одним движением вынимает Сашу из уютного диванного уголка, усаживается туда сам и устраивает её на себе.
— Миша, ну это же «ни пуха ни пера»! — говорит она, с удовольствием шевелясь в его объятиях, когда он забирается к ней под плед. — Скажи мне что-нибудь хорошее… такое плюшевое-плюшевое!
— М-м… Когда я буду старым, ты тоже будешь мягонькой седенькой старушкой. В очочках и с книжечкой. И никакой молодой вертопрах не будет подсаживаться к тебе на скамейку. «Кажется, трудно отрадней картину нарисовать, генерал?»
— А ты? — Саша стягивает с него свитер и целует шрам на груди («священное место солнца», однажды сказала она, и он так мило смутился, совсем как Айри-Кай от вопроса Альбы о том, когда же они уже вырастут для взрослой любви). — Ты будешь подсаживаться ко мне на скамейку?
— Ещё бы!
— Ну, тогда я хоть сейчас не против стать седенькой старушкой, если ты будешь при мне на пенсии. А то в прошлый раз говорил, что уедешь на две недели, а проторчал в этой… Гондване… почти три месяца!
— Да какая Гондвана? Чумхурии Точикистон!
— Слушай, когда же он от тебя наконец отлипнет? Этот Таджикистан? А?
— Ну… Сейчас самое время восстанавливать то, что было порушено, в том числе и по линии милицейских связей. А я же всё-таки более-менее знаю язык и менталитет, и это производит впечатление на восточных людей. В общем, вызывает прапор солдата и спрашивает: «Коноплёв, что это у тебя фамилия такая наркотическая? — Да не знаю я, Гашиш Марихуанович…»
— Удивительное дело, — иронически вздыхает Саша, — я выходила замуж за разбойника Дубровского, а он оказался ментом!
— Вот что значит правильно работать с агентурой! — говорит Мишка, довольно блестя глазами. — Так перевербовать разбойника внутри себя! Ловко, скажи? Хочу же, — он тычется в неё носом, — перед тобой немного повыпендриваться!
— Если бы только передо мной, так на здоровье, но у меня есть подозрение, что ты там уже завёл себе какую-то тюбетейку. Не забывай, я ревнивая, как Господь Бог!
— Аль, да я спал исключительно в вертушке!
— А это что за синяки?
— От броника. От попадания. Оно знаешь, как бьёт? Как кувалдой…
— Нет, это точно засосы от тюбетейки!
— Аленькая, зачем мне чужая тюбетейка, если у меня есть своя пилотка в Москве?
— Фу-у, поручик Ржевский, вы позорите звание офицера! Считай, что за такие слова я дала тебе пощёчину и отвернулась. А медведь Кай переводится с дивана на подоконник.
— Выгоняешь, значит, мужа на мороз?
— На Крайний Север!
— Это к вот этим вот льдышкам? — он передвинулся и обнял холодные Сашкины ступни своими горячими ладонями, а потом поцеловал каждый пальчик. — Да, из такого материала впору строить эскимосский снежный дом! Или избушку на курьих ножках. Синюшных таких. В общем, дом свиданий.
— Правильно, найди себе бабу-ягу и подари ей «Камасутру»!
— То есть опять изба-читальня, а не дом свиданий? Спальня-читальня. Это так по-твоему, Алька!
— Ага, унылая пора! — с довольным фырканьем отзывается Саша.
— Это ты о нашем супружеском ложе? Самокритично!
— На этом месте мы оба должны разразиться гомерическим смехом! — говорит Сашка и действительно смеётся.
— Так туда ещё и Гомера подвезли? Богатая библиотека! Откроем книжечку на том месте, где нимфа Калипсо удерживает Одиссея, а он рвётся домой, к жене. Помню, когда я это читал в пересказе для детей, то отождествлял его чувство с тем, когда в пионерском лагере злая пионервожатая не даёт мальчику позвонить домой и поговорить с мамой.
— Так Калипсо всё-таки имела место? И пока, значит, баба-яга летала за новой метлой…
— У твоей ревности нет ни малейших оснований! Клянусь перед всеми твоими грозными знамёнами!
— И ни с какой тюбетейкой ты не спал?
— Алька, мне хватает всех твоих фантазий. К слову, а ты с Пигмалионом… не? Не знакома ни с одним? А с беломраморным Аполлоном? Когда водила своих иностранцев в Пушкинский музей — ничего не было? Там их много, разных, и в разных позах, думаю, есть из кого выбрать!
— Ну, не знаю, мой Аполлон всегда загорелый, даже зимой, и беломраморная у него разве что попа, потому что вообще-то он снежный человек… Миша, я, наверное, слишком холодная для тебя, да?
— Ничего, сейчас будем добывать огонь трением, потому что ноги у тебя действительно ледяные… Подбросим дровишек в костёр?
Он принимается растирать её холодные конечности. Белая и бледно-розовая Сашка мало-помалу алеет.

— Прости, что я так огорчаю тебя своими командировками, — сказал он, когда снова обрёл способность говорить. Сашка лежала на его груди и проводила пальцем по шраму. — Ты же и вправду выходила замуж за будущего престижного юриста, а я тебе мента позорного подложил.
— Не за юриста, а за разбойника Дубровского! — напоминает она.
— «Выходит, у вас два мужа? И оба Бунши?»
— «Оба!» — восклицает довольная Сашка.
И снова они смеются.
— Миш, а ты тоже говоришь «осужденный» вместо «осуждённый»?
— Ну, это же профессиональная лексика!
— А что там в Таджикистане?
— Аль, ну что там может быть? Наркота, конечно.
— А почему всё время ты? Это не допрос и не претензия, просто интересно.
— Потому что Восток — дело тонкое, а главный наш контрагент с моим шефом вась-вась. Вообще, мировой мужик: представь, до развала Союза был физиотерапевтом-дефектологом, работал учителем в интернате для умственно отсталых детей, а как началась гражданская война, организовал отряд самообороны — ну, и сейчас главспец. И потом, только ради меня ребята устроили показательные выступления. Я не мог развернуться и уехать.
— Да, я понимаю. Всё понимаю, но ты просто помни, что я тебя очень жду и очень скучаю. Хочешь цитату? «Если бы этот монгол, грубый, эгоцентричный, никогда не умевший чувствовать другого человека, появился бы сейчас передо мной, я босиком бы пошла за ним на край света». Так это про действительно эгоцентричного Гумилёва! А что мне говорить? Я бы не босиком, и не пошла, а голышом за тобой побежала! Как леди Годива. Годгифа вообще-то правильно по-древнегермански. Божедара.
— Аленькая, что не так?
— Да всё так, Мишка, просто я очень соскучилась! Чем я могу тебя порадовать? Давай придумаем, что воскресшая Альба поняла, что Айри-Кай — это и есть мужчина её мечты. И она примет его, — Сашка поднесла губы прямо к его уху, чтобы даже если вдруг здесь бы каким-то недобрым чудом оказалась Ольга Владимировна, то ничего не смогла бы услышать, — так же глубоко, как я тебя.
— Солнышко, так ведь она это и есть ты! Почему бы ей не принять его, если ты меня любишь?
— Миша, вот и видно, что ты совсем не знаешь женщин! А мы, бывает, раздваиваемся и растраиваемся, даже без всякой шизофрении. Честное слово!
— Женщина сказочного ума! Занимается Южной Америкой! Характер такой, что ф-р-р-ронтом командовать!
— И между прочим, я тоже выбиваюсь из сил, чтобы тебя расшевелить! "А ты придёшь домой, Иван, поел — и сразу на диван!"
— На диван, — подтверждает он. — Проверить твоё наличие на объекте!
— И знаешь, — она интригующе прищуривается, — это ещё бабушка надвое сказала, кто из нас быстрее станет старым генералом! Ван-Сан намекнул, что мне светит аспирантура, и может быть — в Военном университете. Поступлю на службу, начну переводчиком-шифровальщиком, как Лев Абалкин на планете Саракш… а в армии, между прочим, растут быстрее, чем в милиции,  и пока ты хотя бы до майора дослужишься, я уже полковником стану! Спорим?
— Э-э… Ты серьёзно?
Саша смеётся:
— Хочу тебя немножко подразнить! Слушай, а давай в воскресенье пойдём… Именно в Пушкинский музей, в память Цветаевой. Помянем её добрым словом, чтобы Господь спас… Вот жалко её до слёз, честное слово!
— Ну, пойдём.
— И ещё в Музей Востока. Такая коллекция нэцкэ приехала! Есть там один, очень на тебя похож, охотник за привидениями. За духами. Решительный такой, длинноволосый красавец, держит волшебный меч и заглядывает в колодец, чтобы убить чёрта, а чёрт тихонечко прячется, так бочком-бочком и вот-вот улизнёт!
— Алька, ты моя глазастая прелесть!
— А ты… Нет, не подберу слов! Их просто нельзя произносить… женским губам…
— Я, кажется, догадываюсь, что это за слова такие!
— Ну, воображение у тебя, как у Гюстава Моро!
И Саша обнимает его за шею, чтобы сказать — снова на ухо — непроизносимые слова, но тут раздаётся резкий звонок городского телефона, и оба они вздыхают.
Сашка первая хватает трубку. Голос не мужской. Значит, не «Тайфун» (захват заложников в общественных зданиях), и не «Обход» (теракт в метро), и не «Буря» (криминальные разборки в городе), и не «Волна» (криминальные разборки в области), и не «Ураган» с наркодилерами. Это звонит Ольга Владимировна.
Слёзы, нервы, крики: Валька пропал. Забрала из детсада, вот только что держала за руку, зашли на рынок за продуктами — и…
Саша не скажет даже самой себе, что если бы её пятилетний брат действительно пропал — допустим, провалился бы в открытый канализационный люк и убился насмерть — она бы спокойно это пережила. Вслух она пытается общаться с эмпатией, но у неё это плохо выходит после недавней (очередной) ссоры с матерью.
По Сашкиным репликам её муж понимает, о чём идёт речь, отнимает трубку, сам говорит с тёщей, уверяет Ольгу Владимировну, что поводов для беспокойства нет, ни о каких маньяках в Зеленограде не слышно, а Валечка, наверное, просто решил попробовать свои силы в ориентировании на местности и, зная, что Михаил сегодня должен вернуться из командировки, может быть, сейчас уже едет в метро к ним на Арбатскую.
Сашин брат Валентин обожает своего зятя, называет его не иначе, как «папа Миша», и это факт, который страшно раздражает Сашку и умиляет Мишку. Но Саша своё раздражение прячет, а Мишка радость от наличия у него мелкого шурина, непоседы и почемучки, не скрывает и скрывать не собирается.
— Найдём, Ольга Владимировна, найдём, не беспокойтесь, да точно, едет к нам, вот увидите! Когда, говорите, он сбежал? Да сто процентов будет у нас с минуты на минуту, вот чувствую! Он, может, уже на лестнице стоит!
И положив трубку, тут же поднимает её, собирается звонить по известным ему телефонам — но опускает на рычаги, идёт в прихожую и открывает дверь. Проверяет свою интуицию.
На пороге действительно стоит беглец Валечка, вытащивший ручки из варежек на резинке, но уже сомневающийся в правильности такого решения: пальцем до звонка всё равно не дотянуться, а стучать в массивную бронедверь голыми руками будет больно.
— Папа Миша! — слышит Саша со своего дивана и торопится поскорее одеться.
(Как же этот ребёнок всегда не вовремя... Всегда! Не вовремя!)
— Ну, Валька, бродяга! Что ж ты личный состав-то так переполошил, а? Придётся тебе самому с мамой говорить. Нести ответственность, брат, за свои поступки!
И ещё ощущая на морозное дыхание московской зимы на щеках малыша, Крокодил услышал радостное утреннее чириканье за стенами своего раянского дома.
Утро. Лето. Раа.
«Нет, не поеду на завод. Пойду к Борьке. Они же ждут, праздник у людей, благодарность хотят высказать… как родному человеку. И крестик он мне, небось, сделал… Неужели не переборю себя? Подумаешь, русалка! И хорошо, и пусть будет у Борьки русалка, что мне — жалко?»
Значит, можно было встать позже, а пока досмотреть сон, тем более, что давно Крокодил не чувствовал, как приятно отогревается лицо с мороза. И как хорошо там, где тебя любят и ждут, а если даже и ругают, то нестрашно и по делу.
Но сон уже ушёл, растаял. Слишком громко кричали птицы, слишком радовались они своей счастливой жизни на Раа.

+3

2

«Получается, Саша Самохина тоже переводчик, — думал Крокодил, нарезая водяные огурцы и раскладывая колбасные колечки на располовиненные острым ножом хлебные яблоки, похожие на булочки из «Макдональдса». — Ну, разумеется, раз мы тождественны. Только она, конечно, птица высокого полёта, с восточными языками…»
Он вспомнил свой рабочий стол в бюро и сувенирную наклейку «Лукойла» на краешке монитора, красный мохнатый человечек в белой каске. Логитековская мышь и клава на столе, а заставка на мониторе — скульптура в парке Вигеланда в Осло, мужик отбивается от лезущих в его жизнь детей, такая бы и Саше подошла.
«Повезло, значит, её брату. Родился здоровый, перед глазами такой пример, как Аира… Хотя и отец паршивый, и мать не сахар. В общем, не апельсинки. А вот повезло. Ни за что. Вроде как мне: по идее — «встать, суд идет», а я в таком комфорте, и никаких сковородок, и даже мухи здесь не кусают. Только душа болит. Но уж это ты как-нибудь перетерпишь, да, Строганов? И если хорошо подумать, вряд ли так уж стоит завидовать этому… как его… Вальке. Отца нет, мать придурочная, сестра такая же… вроде меня… Самокритично. И мне-то хорошо, я в семьдесят седьмом родился, хоть немного нормальной жизнью пожил. Безопасное детство, школа без наркотиков, автобус за пять копеек, мороженое за двадцать… А он — в девяносто шестом, и кто знает, что там будет, дальше-то, после меня. Лучше, может, и не знать вообще. И Борьке нечего завидовать: да, русалка — это, конечно, хорошо, но неизвестно, что у неё за характер. И Гребенщикова он не слушал, и как ему жилось в том Ужгороде… наверное, не очень, если мигрировал сюда в пятнадцать лет… да и мамаша у него далеко не подарочная. Вроде как у Саши, а может, и похуже будет. И Аире тоже не позавидуешь: вот ни за что на свете я не хотел бы такую бабу, как Саша… или Альба… даже не знаю, какая страшнее… и постоянная ответственность за всех и за вся. С какой стати так напрягаться, какой в этом кайф? Нет, я на самом лучшем месте. На своём».
Это открытие до того поразило Андрея Строганова, что он перестал жевать.
— Мне… Мне нравится моя жизнь! — сказал он вслух после того, как заел чесночный запах приятным, почти пшеничным кусочком хлеба с корочкой-кожурой.
Но тут же усомнился в своих словах. Нет, не так: не нравилась ему своя жизнь, уж слишком много он накосячил, но чужие-то были ещё тяжелее! Одно дело водить иностранцев по Москве или кропать технические переводы, совсем другое — быть переводчиком, допустим, в ГРУ. («Интересно, стала ли Саша полковником раньше, чем Аира?») Одно дело — привечать одновременно Лену, Лиду и ещё какую-нибудь на корпоративе, совсем другое — никогда не быть свободным от такой железнорудной Саши, при этом таскать тяжеленный бронещит («…надо, чтобы и наши правоохранительные органы, и органы власти перестали «кошмарить» бизнес…»), а потом ещё и управлять государством, и каким — нашим! «…Не так ли ты над самой бездной на высоте, уздой железной…» 
«С другой стороны, Саша категорически не хотела детей, да за одно это я бы её на руках носил! Вот если бы Светка не родила Андрюшку, а была бы как Лена: стильные брови, свой бизнес, шубка, понты…»
Да нет, тогда бы она не захомутала Крокодила, а отпинала бы его, как дедушку на коврик. Гигиенические процедуры два раза в неделю, и ещё один-два раза в месяц куда-нибудь выйти в качестве эскорта. А потом короткий разговор: знаешь, Строганов, я выхожу замуж, так что сегодня в последний раз.
«Блин, как я терпел такое унижение? Ради чего?»
Понятно, ради чего он терпел Светку: ради Андрюшки. Парадокс. Меньше всего на свете он хотел быть отцом, но честно впрягся в лямку, терпел вопли и сопли, Светкину холодность, раздражение, а потом и откровенное презрение к себе. Отдыхал на работе, любил работу, как настоящую жизнь… а толку-то в его работе? Ну, разве что немецкие пенсионеры приятно отдыхали в турпоездках, медклиники быстрее проводили растаможку инструментов для абортариев, а заокеанские деловые партнёры его клиентов лучше понимали, как использовать местных барыг для выкачивания ресурсов из этой страны. Пожалуй, только пенсионные радости немцев и можно записать в актив Крокодиловой жизнедеятельности. Даже его сын тоже ушёл за рубеж, как ценный ресурс. Как лес, нефть и газ.
Но ведь был же просвет в отношениях со Светкой, когда с Андрюшкиной коляской гуляла соседка, а они, утонув в постели, как в облаке…
А что, «утонув»? Ну, занимались сексом, и всё. Хоть бы раз поговорили о чём-нибудь, кроме денег! Хоть бы ту же Цветаеву открыли… или Ахматову… Да просто сказать: «Светка, а что если нам почитать с тобой Гумилёва для вдохновения? Или Достоевского? В лицах? Мы же с тобой люди книги, оба переводчики, почтовые лошади просвещения, и как запрягли нас в одну упряжку, там мы и бежим с тобой… резво. Супруги — это значит «запряжённые», правильно? Давай я буду Раскольников, а ты Сонечка, там у меня закладка ещё со школы осталась, главная мысль писателя: «Это человек-то вошь!» Пятьсот страниц текста были написаны только ради этого».
Крокодил представил, как у Светки открылся бы рот, а он, голый, как Адам, открыл бы книжный шкаф и зачитал: «Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хоть бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной».
Тьфу, и здесь тоска… Но с другой стороны, есть и слова «вздохнуть в другом мире», что немаловажно.
«Что, сейчас снова будет любимая твоя песня, а, Крокодил Андрюша? — подумал Андрей Строганов и ударил кулаком по столешнице. — Ну, слил ты свою жизнь в унитаз, это все уже поняли, ну, не Терминатор ты, Онегин! И что дальше-то? Делать-то что?»
Он слез с табурета и, выйдя на середину кухни, продекламировал, надеясь в знакомых строках найти подсказку от противного. Именно их Валерка считал приговором, от них бежал.
[indent]
Питая горьки размышленья,
Среди печальной их семьи,
Онегин взором сожаленья
Глядит на дымные струи
И мыслит, грустью отуманен:
Зачем я пулей в грудь не ранен?
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, Создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
[indent]
Подсказки не было. Разве что порадоваться за зеркалку для Аиры: ранен в грудь, здоровый спецназовец, не бедный, выбрался из провинции в столицу… («…и в Медвежьем переулке жил! блин, инопланетянин из другой галактики! из воображения Саши Самохиной! вот это «понаехали», а? а я, коренной москвич, моего предка, между прочим, ещё Иван Грозный жучил — в Зябликово!») …притом не испытывал ни малейших признаков паралича воли и от жизни ждал чего угодно, кроме тоски. И любил женщину, которой от него не нужно было ничего, кроме него самого.
Как Лиле от Паки.
Крокодил представил, как Лила неровно дышит, а Паку с души воротит, потому что любимый прадедушка Омон-Ра никак не мог смириться со смертью своей обожаемой жены, а с воображением у старикана всё было в полном порядке — не хуже, чем у Андрея Строганова. И со здоровьем тоже.
«Нет, так я с мёртвой точки не сойду. Буду ходить, как коза на верёвке. Ну интересовался же я в жизни хоть чем-то ещё, кроме онегинских наслаждений!»
Интересовался… Хотел ударить в бубен в детском саду. Строил ракету с ребятами во дворе. Гонял на велике. Лазал по деревьям, и с Валеркой бродил по стройке. Читал «Момо», чем дальше, тем меньше прибегая к помощи словаря и бабушки. Слушал магнитофон, а когда получил от отчима мопед, так вообще почувствовал себя властелином мира, героем асфальта…
Вчера в это время он писал Валерке о своей заначке. Вспоминал, что и где лежит у него в квартире.
— Коммуникатор! — позвал Андрей Строганов. И переключив появившийся цветок в режим записи текста, на гладкой поверхности веточкой написал по-раянски: «В камине ярко пылал огонь…»
[indent]
«В камине ярко пылал огонь, и мягкий свет электрических лампочек, ввинченных в серебряные лилии, переливался в бокалах. Стулья, собственноручно сделанные хозяином, были так удобны, словно ласкались к гостям; в комнате царила та блаженная послеобеденная атмосфера, когда мысль, свободная от строгой определенности, легко скользит с предмета на предмет. Путешественник по Времени (назовём его так) рассказывал невероятные вещи.
— Друзья, вы совершаете ошибку, говоря, что нельзя двигаться по времени, — заговорил он, возбуждённо блестя серыми глазами. — Если я, например, очень ярко вспоминаю какое-либо событие, то возвращаюсь ко времени его совершения и как бы мысленно отсутствую в данной точке. Я на миг делаю прыжок в прошлое. Да, мы не имеем возможности остаться в прошлом на какую бы то ни было частицу времени, подобно тому как дикари не могут повиснуть в воздухе на расстоянии хотя бы двух метров от земли. В этом отношении цивилизованный человек имеет преимущество перед дикарем. Он вопреки силе тяготения может подняться вверх, например, на воздушном шаре. Почему же нельзя надеяться, что в конце концов он сумеет также остановить или ускорить свое движение по времени или даже повернуть его в противоположную сторону? С давних пор у меня была смутная мечта создать такую машину, чтобы двигаться свободно в любом направлении пространства и времени по желанию того, кто управляет ею.
— Неужели… — заговорил один из гостей, очень молодой человек со светлыми волосами.
Филби прервал его и договорил:
— … вы хотите представить нам своё новое изобретение?
— Я хочу представить вам доказательства моей победы над временем! — воскликнул Путешественник и, встав со стула, направился к своей обширной библиотеке. — Помните ли вы, друзья мои, о том, что Эдгар Алан По, умер в 1849 году от Рождества Христова?
— Допустим, — сказал доктор Морсби со скепсисом в голосе. — Уж не хотите ли вы сказать, что встречались с ним в прошлом?
Путешественник, ничего не ответив, снял с полки два из множества крепко вбитых томов Британской энциклопедии, пролистал сначала один, потом второй, нашел необходимое и продемонстрировал обложку и разворот сначала одной книги, потом второй психологу Андерсону, который сидел к его креслу ближе всего. Психолог повел глазами вслед за пальцем Путешественника по одному тому и по второму — и вдруг вскочил, читая вслух:
— «Эдгар Аллан По родился 19 января 1809 года в Бостоне и умер 7 октября 1849 года в Балтиморе… Эдгар Аллан По родился 19 января 1809 года в Бостоне и умер в тот же день, 19 января 1889 года в Нью-Йорке…»
[indent]
Над этим небольшим текстом Крокодил просидел более четырех часов, потому что столкнулся с колоссальными трудностями. Например, как правильно передать на раянском слово «дикарь»? Или слово «камин»? В оригинальном английском за этими понятиями стояли совсем иные коннотации, чем за словосочетаниями «древесная жизнь» или «место огня». Даже для русского человека слова «дикарь» и «камин» означали не то же самое, что для англичанина, а уж для раянина и подавно...
Для датировок пришлось дать сноску.
Но с каким же удовольствием Андрей Строганов принял эти трудности! Как давно ему не попадались трудности, преодолением которых он мог бы наслаждаться! И с какой неохотой он оторвался от текста, когда из коммуникатора квакнуло, что пора выдвигаться в гости к Борьке.

+3

3

Весь путь в вагончике-тыкве Андрей Строганов проделал, уткнувшись в монитор, и был вовсе не на Раа, а двигался то вперёд, то назад по времени вместе с уэллсовским Путешественником, работая над планом своей книги. Некоторые сцены он успел описать подробно, некоторые только наметил пунктиром. Он видел своих героев то в страшном далеке с элоями и морлоками, то в не менее страшном прошлом, хотя и относительно близком, которое разворачивалось где-то (где?) в гиперпространстве его души.
«Мама, ваш сын прекрасно болен», это правильно Маяковский заметил, — думал он, наслаждаясь шевелением образов внутри и пересаживая их на грядку раянской письменности (и даже пытался рисовать их портреты на полях: вот таким будет Путешественник, а такой Уина, и Филби, и русский эмигрант, и Эдгар По). — Ну, не то чтобы болен, скорее в изменённом состоянии. Не отравлен, а наоборот, на сплошных эндорфинах, как ты придумала им, Саша. Во мне живёт целый мир, о котором, кроме меня, ещё никто не знает. Я и сам о нём толком ничего не знаю, хотя вот уже на сколько экранов расписался! Если Лила с близнецами так себя чувствует, и та Лида, которая спасла своего мужа от «Вечных льдов» и назвала сына в мою честь — тогда понятно, почему им не противно ходить беременными и не страшно рожать. Что расскажет Путешественник по времени своим друзьям? Наверняка про Уину. Обязательно. Он отправился в прошлое, как у Уэллса. Впервые же полюбил! Вот эту вырожденку из элоев, ростом четыре фута, где-то метр двадцать, дурочку с куриными мозгами, проекцию Лилы в моём сознании. Или русалки Ланы? Или моей вишни Лиды? Или Лизы, когда она сняла свои страшные туфли на каблуках и оказалась беспомощной и растерянной? Да, собирательный образ. Полюбил её, вот эту, далёкую от совершенства. А любовь творит чудеса, хотя я тоже знаю об этом только из книг, как и ты, Саша. В моей повести Уина тоже пропадёт, потому что у Уэллса так. Потеряется в хаосе борьбы Путешественника с морлоками, пока он пытался добыть назад свою машину, запертую ими в храме Сфинкса. Всё, что могло быть у него с Уиной, осталось у него в условном наклонении. Как у тебя с Егором, как у меня с Лидой, как у Аиры с Альбой».
Путешественник по времени будет бороться и искать, находить и терять. И снова находить, и снова терять. Но не сдаваться. А главное, не тосковать даже при самой лютой непрухе, которую подбрасывал и ещё собирался подбросить ему автор.
Не тот характер.
«Англосаксонский характер — это да. Не может не вызывать уважения. Как челюсть Аиры. «Всё, чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный и по Балтическим волнам за лес и сало возит нам...» Жаль только, что торгует он именно всем, всё для него — товар. А это ложь. В которой носители этого культурного кода сидят по ноздри, как Леонов в цементовозе в «Джентльменах удачи». И сами мучаются, джентльмены и вимены, и других мучают. Как мы постоянно мечтаем о райской жизни на Земле, но при этом ходим с мордой кирпичом (вот наиболее точный перевод идиомы russian smile). Но поговорка «мы пришли в этот мир не для того, чтобы получать удовольствие» — английская, а не русская. Хорошо, что Лиза шотландка с ирландскими корнями, а не англичанка, «мисс Брейсгёдл исполняет свой долг», иначе намучается с ней Тим… А Путешественник, вызволивший машину, но потерявший женщину, возвращается в своё настоящее и снова отправляется в будущее, но это уже будущее штрих, Уины там нет, и вместе с ним у меня от горя темнеет в глазах. Не знаю, так ли у Бога-Отца, когда стало ясно, что создание обречено, и свободная воля у человека — это обнять и плакать? Как передать горе Путешественника таким образом, чтобы даже безлитературные раяне прониклись: литература — это боль? У Путешественника было всё: знания, а это огромный ресурс, и статус в обществе, как не у каждого в вашем муравейнике… Недоставало только удовлетворения научного любопытства. И уж удовлетворил так удовлетворил! Вдребезги разбилось его эго, примерно как моё, и пошёл трещинами стальной панцирь национального характера».
Единственный якорь Путешественник находит в родном языке, в стихотворении «Ворон», он его случайно увидел, раньше даже имени этого не знал, Эдгар По, какой-то провинциал из колонии, мнящей себя независимой державой. Герой спрашивает у Ворона, встретится ли он со своей любимой в раю, а тот ему Nevermore, и все дела. «Разве нет бальзама в Галааде? Разве нет там врача? Отчего же нет исцеления дщери народа моего?» Путешественник по времени интересуется судьбой автора «Ворона», узнаёт о его любви и смерти, отправляется в будущее, на этот раз недалёкое, и обнаруживает, что лекарство от туберкулёза уже найдено. Он привозит флакон стрептомицина для жены поэта, а по возвращении в своё время узнаёт, что в англоязычном мире никто не знает ни про «Ворона», ни про «Аннабель Ли», зато в Британской энциклопедии написано, что Эдгар По издал сначала сборник стихов «Юджин Гудхоуп», а затем пятёрку великолепных готических романов. И умер в свой восьмидесятый день рождения, причём в один день со своей женой, которая в глазах общества наконец-то стала добропорядочной старушкой в очочках, музой и секретарём любимого мужа, а не набоковской героиней, которую никому невозможно представить. Если раньше Путешественник чувствовал горе от потери женщины, то сейчас его накрывает понимание провала во всём. Как у Гумилёва: «Странник далеко от родины, и без денег, и без друзей». В языке появилась масса неизвестных слов, а на престоле — о, горе! — владычествует не королева Виктория, а Георг V, который вовсе не умер в родах своей матери Шарлотты Августы, а дожил до весьма преклонных лет, но вот Британия при его правлении потеряла во время Наполеоновских войн всё, что только могла, и её власть над морями перешла к той самой бывшей колонии, откуда родом Эдгар По.
Путешественник снова отправляется в будущее, потому что в настоящем у него не осталось никаких зацепок. Но того будущего с Уиной тоже нет. Никаких элоев и морлоков, вообще ни одного человеческого существа, все улетели во всемогуществе техники в другую галактику спасаться от умирающего солнца. Он возвращается в США 1840 года, приходит к Эдгару По и рассказывает ему свою историю. Эдгар По проникается и пишет небольшой рассказ «An Englishman in New York» о том, как странный англичанин возвращается домой к своим друзьям, через тернии к звёздам — «ради всего святого, Монтрезор!» — и Путешественник надеется, что на этот раз он все-таки окажется в Англии. Без своей женщины, зато при королеве Виктории и лучшем друге Филби, и с национальным удовольствием помолчит вместе с ним у камина, как Шерлок Холмс с доктором Ватсоном. И лишний раз убедится, как были правы те (начиная с апостола Павла), кто утверждал превосходство безбрачия над безумием парности. Но теперь, когда он проклял свою любовь, его подводит самоё машина времени. Путешественника заносит в год 1944-й, для него примерно такое же будущее, как для Андрея Строганова — время старости Валентина, брата Саши Самохиной. Королева Виктория давно умерла, и Филби умер, а дом с камином попал под удар во время немецкого артналёта прямо в момент возвращения Путешественника. Хотя самого героя счастливо отбросило взрывной волной, но машина оказалась погребена под грудами битого кирпича.
В этом будущем торжествующей техники, катастрофически сменившем викторианскую эпоху, голодный и несчастный Путешественник встречается с русским эмигрантом, у которого когда-то тоже рухнула страна и сгинула любимая девушка. Новый знакомый приводит несчастного англичанина, чужого в собственной стране, в подвал-бомбоубежище, делится с ним едой и одеждой, выслушивает сдержанно-горестный рассказ и говорит: друг мой, если вам кто-то и может помочь в такой ситуации, то разве что Сам Создатель и Владыка времени. Помолитесь, чтобы вернуться домой, и Господь управит. «А вы сами, — несколько высокомерно говорит герой, — чего же не молились, когда у вас всё рушилось?» Тот только сокрушённо вздыхает и цитирует: «Яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну». И переводит. Звучание слова «выну» — по-церковнославянски «всегда» — поражает Путешественника как громом. «Weena. Nevermore», — повторяет он примерно с таким же выражением на лице, как пушкинский герой — «тройка, семерка, дама». Русский эмигрант пытается его утешить: «По крайней мере, мой народ одолевает фашистскую сволочь. Значит, он жив и под рукой Всевышнего. А пока предлагаю разобрать завал и попробовать починить вашу машину времени».
[indent]
Когда тыква сообщила о прибытии, и на перроне Крокодил увидел Борьку, приветственно машущего рукой, пришла мысль, одновременно горькая и забавная: «Наверное, так же чувствовала себя Элиза из андерсеновской сказки, которую после суда везли на казнь, а она по дороге спешно довязывала свитер из крапивы для своего младшего брата-лебедя».
Хотя почему прямо-таки на казнь? Ну да, кто смотрит на женщину с вожделением, повинен смерти («Ага, и палкой пристукнуть, как актёр Яковлев в роли Ивана Грозного»). Но даже если русалка Лана такая неотразимая, как это написано у Пушкина, то…
То, во-первых, взгляд можно просто-напросто расфокусировать.
Во-вторых, он, Крокодил Андрюша, уж так настрадался душой вместе с Путешественником по времени из-за этой Уины, что в данную минуту — о, великая сила искусства! — искренне радовался, что у него нет женщины, следовательно, никакие страдания от любви ему не грозят.
В-третьих, разве он недавно не завидовал раянскому call of duty? Вот теперь наконец-то он получил свой долг: долг земляка и старшего родственника держать свои эмоции под контролем. Свадебный генерал — высокое воинское звание, и он должен доказать, что получил его по праву.
В-четвертых, есть же известный Саше текст о том, что дельфин и русалка не пара. А тем более крокодил. («Или эти… тюлени и киты, вроде меня. Они тоже звёздам не подходят».) И Лана вообще-то никакая не звезда, а утопленница с немецких порнокарт, и тоже с животом — да ну её! Отличная идея: лиса и виноград. Лис и виноградина. Точно. Зелёная и прозрачная.
В-пятых, если даже прадедушка Омон-Ра в прыщавом возрасте как-то удерживался, чтобы не трогать одноклассницу руками (а ведь по замыслу Саши Самохиной происходил от антропоморфных насекомых с иллюстраций к «Мухе-цокотухе» и «Дюймовочке», которых так и тянуло на животноводство), неужели он, Андрей Строганов, человек первого порядка, не сможет проявить волю к свободе от пушкинского императивного дискурса?
«Господи, помилуй! — подумал он, выходя из вагончика навстречу счастливому молодожёну Борьке. — Не дай мне… это… как у Пушкина. К тому же я обещал молиться о здоровье их ребёнка, а до сих пор ни разу даже не подумал в ту сторону. «Пусть Витя будет здоров!», как-то так. Или Женя. И пусть он, а тем более она, будет красивой, как мама».
[indent]
Местность, в которой жила семья Асталош, была холмистой, покрытой цветущим разнотравьем, и называлась соответственно: Зелёный Луг. Треньканье очередной смены насекомых рифмовалось то ли с Тютчевым, то ли с Фетом, деревья были редки, зато до самого горизонта повсюду виднелись сооружения, похожие на большие стога сена. Должно быть, те самые паучьи фермы.
— Ну, что, земляк, признавайся, ты и вправду рад, что женился? — спросил Крокодил после приветствий.
Он шёл рядом с Борисом по хорошо протоптанной тропинке, из-под ног у них выпрыгивали кузнечики, а мягкое солнце то золотило, то серебрило рябь на озерце, находящемся здесь явно для красоты пейзажа.
— Очень рад! — воскликнул счастливый молодой муж. — У меня ещё никогда не было такого верного друга, как Лана. Раньше я даже не представлял, что можно по доброй воле хотеть создать семью, а теперь испытываю такое счастье — словами не передать!
— Ну, что тут скажешь, Борька, совет да любовь… А как твои пауки? Дают стране шерсть и мясо?
— Само собой!
— Что, и мясо?
— Из них много чего полезного извлекают, но наша община занимается только шерстистыми видами. Если захотите, покажу вам своих питомцев. Причем нити даже не нужно красить, они у нас уже изначально разных цветов. Лана хотела связать вам пончо, чтобы было в чём ехать на Белый остров, но я предложил все-таки спросить у вас насчёт цвета. Потому что она не верит, что коричневый или серый вам понравится, а розово-красно-фиолетовый с голубыми кисточками — не очень. Не понимает, как можно ходить в серых вещах. Говорит, это только для нижнего белья под скафандр, а не к Творцу на поклон.
— Кстати, о цвете, — Крокодил остановился, вытащил из пакета с подарками коробку, похожую на крупный цветок «венерин башмачок», а из неё — две ярко-розовые туфельки, связанные за задники алой верёвочкой. — Посмотри, такая обувка подойдёт твоей сердцеедке? Их, как я понял, можно как-то подогнать по ноге?
— М-м-м, — парень несколько смутился, беря туфельки из рук Крокодила, бегло их осматривая и упаковывая обратно в коробку. — Это не носят, а вешают на стенку возле спальни, чтобы… в общем, напоминать мужу о том, что жена нуждается в любви. Такой подарок обычно делает жениху кто-то из его старших родственников. Дядя, дед или прадед. Ему, а не ей, понимаете?
— Хорошо, что я спросил… А то ещё удивлялся, что мастер пропустил мимо ушей моё беспокойство о размере. Ну, накидку из бабочек-то можно ей подарить?
— Да, это как раз ей, — кивнул Борька, проводя ладонью по живой ткани, переливающейся всеми оттенками зелёного, которую Андрей Строганов ему предъявил. — Такая роскошная вещь, и прямо по её вкусу! Лана будет очень рада, спасибо.
— У них столько странных обычаев, связанных со взаимоотношением полов, — проговорил Крокодил, — что мне даже как-то стрёмно общаться с местными жительницами. Ну, а ты уже полностью адаптировался?
— Как вам сказать… Мы от них, конечно, сильно отличаемся, но если следовать правилу «не делай другому то, чего не хочешь, чтобы другие делали тебе», то практически никогда не попадёшь впросак. А если попадёшь, то ведь нам, мигрантам, многое прощается.
И они снова пошли по тропинке. Похоже, к открывшимся между холмами домикам. Такой пейзаж очень подошёл бы к рекламе молочных продуктов. Какому-нибудь творогу «Домик в деревне» в самый раз. Только вот коров нигде не было видно.
— А по Земле ты совсем не скучаешь? — спросил Крокодил.
— Нет, не скучаю. Я уже эту землю полюбил. У нас, знаете, и поговорка есть: «Венгр рождается и умирает на лошади». В том смысле, что нашего человека может занести куда угодно, и это естественно. Ну, а я, — Борька усмехнулся, — я же, можно сказать, воплощаю кочевой дух обеих угорских ветвей. Мои родители и познакомились очень символично, в поезде. Отец был проводником, а мама везла большие сумки и никак не могла запихнуть их в вагон, и он не хотел её пускать. Мама — она, сами знаете, человек темпераментный — начала ругаться по-венгерски, а он и говорит: «Так ты угра? А я югра!» И ради этого теоретического землячества помог ей погрузиться, часть вещей взял в служебное купе… У меня даже была мысль поискать родственников с его стороны, как школу закончу, да вот не довелось. Он был родом из Сургута. Вам не приходилось бывать в Сургуте?
«А и вправду в его физиономии есть что-то остяцкое, — подумал Крокодил, краем глаза глядя на земляка. — «У Печоры у реки, где живут оленеводы и рыбачат рыбаки». Хотя Сургут — это на Оби, а не на Печоре... В общем, упекли пророка в республику Коми. Или, наоборот, выпекли».
— Нет, не приходилось, — сказал москвич. — Я за Урал выезжал только в детстве пару раз. В Томск, к бабушке со стороны матери. Вообще, здесь я узнал про себя, что я такой домосед… Много чего узнал, откровенно говоря. А ты путешественник?
— Ну, так, набегами. Посмотреть новые места и домой вернуться. Мне в космосе очень хотелось бы побывать. Посмотреть орбитальные комплексы, а главное, наладить производство шерстяных тканей ближе к месту потребления. Пока не удаётся построить ни одну паучью ферму даже на орбите, не то что в поясе астероидов. Шерстистый паук — существо прихотливое, деликатное, чуть что не по нему, сразу лапы кверху и на последнюю стрижку. Есть барьер высоты, который они почему-то не могут пройти. Вся раянская арахнология над этой загадкой голову ломает.
— А я слышал, что все существа на Раа имеют искусственную основу. Почему же нельзя их выключить на ферме, поднять в космос и там включить снова?
— У них дуальная природа, настолько же искусственная, насколько и естественная. Их биологическая основа в биокибернетической связке остаётся не менее сильной. И связь между человеком и природой здесь совсем не такая, как на Земле. Намного сложнее. Или, скажем так, раянам доступны уровни связей, которые для землян закрыты. Мы даже не осознаём, что они существуют.
— Наверное, в глазах аборигенов мы выглядим дикими животными? — спросил Крокодил.
— Скорее детьми. Или инвалидами, которых надо очень тактично и ненавязчиво поддерживать.
— Один мой здешний друг часто зовёт меня «дикий мигрант». Не очень приятное прозвище.
Борька вздохнул:
— Когда я был маленьким, я очень сильно заикался, и мне было хорошо только с дедушкой в селе. Он молчал, и я молчал, мы понимали друг друга почти без слов. Но при этом он был, ясное дело, старше, опытнее, знал в тысячу раз больше, чем я. И что я заика, тоже знал. Мне было всего шесть лет, когда он умер. Для меня это было… ну, просто конец света. А когда мы оказались здесь, я почувствовал, будто… Будто я оказался прямо в сердце дедушки. И хотя его нигде не видно, но всё, что здесь вокруг, — это он. Дедушка меня очень поддерживал, даже козу купил, чтобы поить молоком. Я в детстве был такой хиляк… Вот и на Раа тоже: слабым помогают очень ненавязчиво. Как в стае дельфинов.
«Да, — подумал Крокодил, — для него на Раа совсем другой суд. Он, наверное, был из тех, которые «не судите, да не судимы будете». И ведь он, значит, тоже умер на Земле. И Галина умерла. Интересно, какими словами Светка объясняет Андрюшке моё исчезновение? Или ему настолько всё равно, что и вопросов нет?»
— А на своего отца ты совсем не держишь зла? — спросил Андрей Строганов.
— А смысл? — пожал плечами Борька. — Это мама может на него сердиться, а мне-то он ничего плохого не сделал. Наоборот, жизнь подарил. Я ему только спасибо могу сказать. Мне жить очень нравится. Особенно сейчас. Я, когда вырос («Хм, вырос он, пацан желторотый», — усмехнулся про себя Крокодил), даже его зауважал. Посудите сами: ни кола ни двора, чистейшее перекати-поле, и красотой, скажем прямо, явно не блистал — а с мамой моей так поладил, что она… ну, захотела меня родить, не сделала аборт. Надеялась на что-то! На жизнь с ним! Моя мама! Вообще фантастика.
— А ты видел его?
— Нет. Вернее, видел, но не помню, когда он пропал без вести, мне было полтора года. Мама считает, что его убили, он же постоянно ввязывался в какие-то авантюры, возил контрабанду, с бандитами водился… Но когда мы ещё жили на Земле, мне очень хотелось, чтобы он всех обманул и сбежал. На Дальний Восток, например, или в Америку. Или в Австралию! Думал, может, наследство когда от него получу!
Парень рассмеялся, став даже симпатичным. Не как крапивинский мальчик, конечно, а скорее как тургеневский, из «Бежина луга». Крокодил даже помнил, что сочинение он писал про того, у которого уже в двенадцать лет были широкие плечи и сильный голос, и в то время как другие пацаны стращали друг друга ночными историями, герой варил картошку в котелке, следил за костром и из всей компании один вышел посмотреть, почему лают собаки и не ходит ли возле лошадей волк. Жаль, что именно этого мальчишку Тургенев в конце рассказа припечатал смертью, но здесь как раз есть художественная правда (понимал теперь Крокодил, выросший из умненького шестиклассника Андрюши Строганова). Ярко выраженные лидеры с малых лет постоянно рискуют, ввязываются в опасные ситуации, лазают по стройкам и заброшенным домам, выходят в одиночку против недружественных компаний, и высокие заборы строятся будто специально для того, чтобы они через них перелезали, и приоткрытые крышки люков наводят их на мысли о тайных подземельях, и душа их лежит к пиротехнике и оружию… А таких особей природа жёстко отфильтровывает, потому что в популяции их не должно быть больше одного-двух на единицу площади. И пускай они созревают быстрее сверстников, но редко успевают размножиться. «Бежин луг» — рассказ именно о мире природы, и человеческие детеныши, описанные барином, там уже заняли свои ниши. В обыкновенной животной иерархии, не в ангельском сонме.
Был среди них и похожий на Борьку: худенький, хилый, с маленьким острым подбородком, как у белки. Именно этот мальчик рассказывал ребятам про русалку.
«Ничего, — подумал Крокодил, глядя на своего непредставительного юного земляка, — он ещё окрепнет и возмужает. У него уже и спина ровнее, и голова выше, и вообще — видно же, что счастлив человек. Вон какой разговорчивый!»
— По-моему, Боря, наследство твой отец и так тебе оставил неплохое. Когда сквозь привычку осторожничать вдруг пробивается тяга к приключениям, это приносит хорошие плоды, а? И ложку мимо рта ты тоже не пронёс, как и твой батя.
— Да, точно, — усмехнулся Борис. — Когда мне случалось рисковать, я всегда срывал джек-пот. Спасибо, Андрей Васильевич, за доброе слово о моём отце. Может, из людей в вечности мы с вами одни его вспоминаем. Его Юрий звали. В честь Гагарина.
— Значит, ты точно в космосе побываешь, первопроходец! — Крокодил дружески потрепал его по плечу. — И пауков своих там разведёшь.
— Хотелось бы! У него и фамилия была знатная: Касполов или Косполов. Это что-то вроде «человек со звезды».
— Ну, и втирал же он твоей матери! — хмыкнул Андрей Строганов. — Ты свою Лану тоже так взял — с набега?
— Нет. Я просто приходил и смотрел сквозь зелёную изгородь. Молча.
— Даже без слов? Да, силён ты, брат. И что, уже известно, кто у вас будет, мальчик или девочка?
— Нет. У них не принято интересоваться, пока мать сама не почувствует и не скажет. Но я бы хотел дочку. Дочка родителей всегда помнит и уважает, а пацан — отрезанный ломоть. Да я, честно, и не знаю, как бы смог его в это общество вписать. Не хотелось бы, чтобы мой сын меня стеснялся, а так и будет: я же не смогу подготовить его к Пробе...
«Да тебе бы самому не помешало сначала вырасти, прежде чем детей заводить», — подумал Крокодил, но вслух, конечно, говорить не стал. Такие мысли появились у него от зависти, он это почувствовал и прогнал их. Вместо этого он спросил:
— А тёща твоя — она как?
— Сейчас сами увидите. Хорошая, добрая женщина. Она очень любила своего мужа, а он работал на мезоядерной станции на спутнике, облучился и умер. Его даже не стали на Раа привозить, кремировали прямо там. Ну, и стал ей сниться. В конце концов у неё родилась зелёная дочка. Но это не так стыдно, как если бы она придумала себе любовника. Считается просто несчастный случай.
— И что, Лана всегда сидела дома? Не бывала на людях?
— В поселке о ней знали, конечно, но она предпочитала выходить по ночам, чтобы ни с кем не встречаться. А училась дистанционно, и работала тоже. И сейчас работает: делает наклейки на коробки с прессованной едой для дальнего космоса. Такие мини-открыточки для поднятия настроения, в которые зашиваются порции разных летучих веществ, чтобы поддерживать тонус. И у Ланы есть младшие брат и сестра, но те самые обыкновенные. Так что ей было с кем общаться. И отчим её, в общем, не обижал. Но… Боже мой, если бы вы знали, сколько она — чистейший человек! — пережила насмешек и оскорблений от сверстников! А главное, за что — за такую невероятную красоту!
— Ну, она же, вроде, ничем не пахнет. Вызывает недоумение. И неприязнь на физическом уровне. Или у них есть какие-то другие причины, чтобы гнобить метисов?
— Никаких, кроме идиотской традиции, — Борька поморщился. — Пережитки Смерти Раа. Дикость какая-то, атавизм поисков козла отпущения. Будто они в чём-то виноваты! Надеюсь, что теперь, когда Консул признал метиса своим сыном, их перестанут считать людьми низшей расы, и закончится этот нацистский бред.
— К слову, это он, этот метис, Тимор-Алк помог тебе оформить отношения с Ланой должным образом. Я, по сути, ничего для тебя не сделал. Просто попросил его найти тебе хорошего знатока закона.
— Как это — «ничего не сделали»? Андрей Васильевич, ну кто бы без вас стал нас слушать? Если, с общепринятой точки зрения, мы загрязняем биосферу бракованным генетическим материалом! Передайте при случае Советнику Эстуолду нашу огромную благодарность. Может, наконец-то рассосётся эта отвратительная чёрная дыра. Которая никакое общество не красит.
Повисла пауза. «Откуда, в самом деле, в мыслях у Саши Самохиной завелась такая злая ксенофобия? — задумался Крокодил. — Сама придумала этот шлак про Тени — и не нашла ничего лучшего, чем переложить с больной головы на здоровую? Или это переформатированное выражение её ненависти к детям гор типа Рулона Обоева? Я в этом плане с ней, конечно, полностью тождествен, пусть сидят в своих горах, но ведь метисы меньше всего похожи на агрессивных боевиков... Или это отголоски её ревности? Например, к таджикской тюбетейке. Аира говорил, что Саша ему не изменяла, а вот как насчёт того, не изменял ли он ей? В мыслях хотя бы? Всё-таки Земля есть Земля, с такой челюстью и без раянской травы... Или тюбетейка действительно ни при чём, а раздражала её красавица-блондинка Лиза Павленко. И Женя Топорко, сокурсница с детскими косичками и повадками девочки-аниме. Или сама мысль о том, что соперница может… ну если не предъявить в подоле — Аира, вроде, и на Земле был бесплоден — то любить детей, иметь прицеп или высказывать всяческое уси-пуси по отношению к детям, хотеть их усыновить. Если у него такое стремление к отцовству, а Саша ни в какую, то, может, что метисы зарождающиеся самопроизвольно, как у общественных насекомых, — это отрыжка её страха перед детьми?»
— А мой отец в Америку уехал по-настоящему, — сказал он вслух, переживая, как бы верность Аиры и в самом деле не дала трещину в земных условиях (что же тогда будет с солнцем Раа?). — Я его сначала ненавидел, потом презирал, а теперь вижу, что сам ничуть не лучше. Хорошо тебе, Борис, у тебя есть семья. А я, если честно, ну вот совсем не чувствую здесь почвы под ногами. Правда, говорю с тобой по-русски и радуюсь, что слышу родную речь… И на том спасибо.
Земляне уже входили в посёлок, и при ближайшем рассмотрении он оказался вовсе не компактным скоплением домиков, каким виделся с вершины холма. Каждое жилище представляло собой что-то вроде хутора, довольно далеко отстоящего от соседского.
— Я тоже очень скучаю по венгерскому языку, — признался Борька. — По дедушкиным поговоркам, по песням. Венгрия — это песня, а у нас с мамой остались только названия блюд. Даже фамилия моя — и то непонятно что значит. И обрывки фраз, которых я не понимаю. Бывает, крутятся на языке, а в голове как чесотка: ищешь-ищешь, о чём это, а концы не сходятся. Например, — и Борька вдруг запел очень приятным тенором, — lányok lányok lányok a faluba, faluvégén szépen szól a muzsika! Как эта мелодия иной раз меня достаёт — хоть волком вой!
— Ланёк фалуба? — повторил Крокодил так, как услышал. — Это что-то из книжки «Похождения бравого солдата Швейка». Если я правильно помню, «деревенские девушки пляшут, на краю деревни играет музыка». Как-то так.
Борька остановился, в потрясении похлопал на Андрея Строганова карими с прозеленью глазами.
— Точно! Lányok a faluba — «деревенские девчонки»! Андрей Васильевич, может быть, вы ещё что-то помните?
— Нет, Борис. Кроме Будапешта и озера Балатон я больше ничего не знаю. Ну, разве что «Хунгарофрукт» на банках с лечо. Но это по-английски, так ведь? Ещё помню «Непсабадшаг». Газета такая была, когда Венгрия была в соцлагере. Но что это значит, я не знаю. В «Правде» давали ссылку без перевода.
— Нээпсабачаг! — сказал Борька с иной интонацией. — Свобода народа! «Сабад» — это слово славянского корня, чуть искажённое «свобода», разве вы не слышите? А Балатон — это «болото».
— Да, действительно...
— В венгерском же столько всего намешано, это совершенно потрясающий язык, ни в тын ни в ворота! Удивительный, ни с каким другим не сравнимый, такое естественное сокровище, как жемчужина в ракушке! Беке еш сабошаг… Беке еш ренд… Шиллягок хаборуя… Бодрошиит… И фамилия моя, Асталош… Она значит — плотник! Да, точно! Сейчас маме спою про деревенский праздник, то-то она обрадуется!
Обретение Борькой родного языка напомнило Андрею Строганову известный химический опыт по добавлению маленького кристаллика соли в насыщенный раствор. Или вероятность спасения затонувшего города, если бы только у Нильса из известной книги Сельмы Лагерлёф нашлась в кармане мелкая монетка.
У него такая монетка нашлась. Даже две монетки — цитата из похождений бравого солдата Гашека и название венгерской газеты времён развитого социализма. Кто бы мог подумать, что эти знания могут сделать мигранта Борьку ещё более счастливым, чем он и так чувствовал себя в раю Раа?
— Anya, emlékszem a magyar nyelvre! — крикнул парень, увидев Галину, выходящую им навстречу из-за зелёной живой изгороди, украшенной белыми и красными цветочками.
«Похоже, я и в самом деле выступаю в роли ходячего храма этого… куда Саша ходила молиться, чтобы её Мишку не убили. Исповедника какого-то. У Никитских ворот. Маршрут Севки Воскобойникова, «Увидеть древнюю Москву», на чешском и польском. В советское время это был НИИжиртрест, или что-то такое, бабушка там работала после института…»

+2

4

В чёрные волосы Галины цветы были воткнуты не просто по местной моде, а даже с существенным избытком. Крокодил сразу вспомнил картину Сальвадора Дали, где были женщины с цветочными головами (и стильная Лена любила туалетную воду в таком флаконе). А вот свои телеса землячка задрапировала по-земному основательно, не пошла на поводу «раянской открытости»: длинный тёмный сарафан и сверху пёстрая шаль. Хитрая обувка из разноцветных ленточек дополняла образ то ли мастерицы народных промыслов, принимающей гостей у себя на даче, то ли заслуженной художницы маленькой национальной республики, то ли не менее заслуженной певицы, выступающей преимущественно с цыганским репертуаром.
Главное, выглядела Галина вполне довольной жизнью, без хмурых складок у рта. Даже угрожающие морщины над переносицей разгладились.
Она, правда, не разделила Борькиного ликования по поводу деревенских девушек и свободы народа, хотя тоже произнесла несколько фраз со множеством шипящих. Но в тоне его голоса звучал скепсис: то ли она сомневалась в правдивости газеты «Непсабадшаг», то ли в способности сына вспомнить родной язык, то ли в необходимости изъясняться на нём в присутствии человека, который ни слова не понимает.
Вымуштрованное переводческой работой ухо гостя уловило не только название социалистической газеты, но также имя Яноша Кадара — венгерского партийного деятеля, информация о котором залетала в уши Крокодила Андрюши из круглой сетки радио, когда бабушка кормила его кашей. Мелкими волнами плеснули воспоминания: «У трапа самолета товарища Кадара встречали, — и дальше считалочка с полустёртой за четверть века рифмой, — …Рыжков, Воротников, Чебриков, Шеварднадзе… и другие официальные лица». Перечень бонз советского Политбюро и вправду был похож на сороконожку из анекдота: сорок ног и четыре зуба.
— Это всё потом, — остановила шепеляво тараторившего Борьку Галина по-раянски, поворачиваясь к Крокодилу всей своей массивной фигурой. (Борис рядом с матерью казался именно что паучьим самцом рядом с паучихой.) — Здравствуй, Андрей! Какой ты молодец, что приехал! И спасибо тебе, что выручил моего охламона. Я вообще только вчера узнала, что он чуть не влип в ужасную историю с этой своей женитьбой! Я же чуть не поседела! (По выражению лица Галины было видно, каких усилий стоило ей сдержаться, чтобы не отвесить сыну затрещину.) Если бы не ты… Тут порядки строгие, открутили бы ему это самое — и в банку с физраствором. А матери-то какой позор!
— Мам, — на Борькиной физиономии появилось досадливое выражение, — ну что ты несёшь, в какую банку…
— Да уж не в трёхлитровую! — отрезала Галина. (Парень фыркнул, но благоразумно промолчал.) — И только через пять-шесть сезонов, может, пришили бы на место, а может, и нет!
— По-моему, Боря показал себя с самой лучшей стороны, — дипломатично заметил Крокодил. — Он молодец, и я ему по-хорошему завидую. Завоевал сердце такой прекрасной девушки! И видно же, что они будут счастливы вместе до конца дней.
— Твои бы слова да Творцу в уши. Андрюша, а ты что же, — хозяйка переместила взгляд с лица гостя вниз и усмехнулась, — по-прежнему ходишь в джинсах? Даже удивительно видеть такой консерватизм у такого молодого человека!
Да, Андрей Строганов действительно был одет в джинсы и свою земную рубашку, светло-голубую, длинные рукава закатал. Собираясь к Асталошам и жуя йогуртовые стручки, чтобы отбить запах водяных огурцов, он подумал было о камышовой юбке прадедушки Омона-Ра, но через секунду отогнал эту мысль. Чтобы Галина, с её сорока двумя годами — или даже уже сорока тремя — и сколькими-то там процентами фертильности, оценивающе оглядывала его голый торс? Нет уж, хватит ему унижений от химеры, запущенной в его спальню Шаной.
— Ну, это же национальный костюм Земли, — сказал он, заставляя себя улыбнуться навстречу. Так сказать, встречным маршем. — К землякам же в гости пришёл! И свадебный стол — это же земная традиция. Вот я и подумал, что лучше всего одеться так.
— Упрямый ты парень, Андрей, — покачала головой Галина, а потом рассмеялась. — Ну, ладно, переодевать тебя точно не будем. А насчёт стола сам увидишь, сколько мы всего наготовили по твоему заказу — именно на целую свадьбу! И гуляш, и паприкаш, и турош, и добош, и кюртешкалач, и даже что-то вроде ликёра хунгарикум… Милости просим, пойдем. Познакомишься с нашими друзьями и родственниками.
И матрона увлекла гостя за собой в зелёные заросли.
[indent]
Изгородь, украшенная цветочками, была лишь внешней частью многорукавного коридора из жестких кустов, облепленных разноцветными светляками, чем-то похожего на лабиринт из стивенкинговской книги «Сияние». Крокодил не мог с уверенностью сказать, что в глубине ветвей он приметил мохнатые туши размером с кошку или кролика, но что-то эдакое там точно шевелилось. Впрочем, они быстро миновали жутковатое место.
— Мы даже эстерхази приготовили, — вставил Борька, идущий позади. — Такой, знаете, торт с сеткой-паутинкой из шоколада. С загустевшим соком светодеревьев получилось даже вкуснее.
— Да, — подтвердила Галина кивком цветочной головы, — получилось вкусно. А вот и наш стол.
И перед ним сразу же открылся стол, а за ним — дом.
Длиннейшая скатерть, расстеленная во дворе прямо на траве, выглядела столь внушительно, что Крокодил растерянно оглянулся на хозяев: неужели это готовилось с расчётом на него одного?
Под сверкающей сетью светодиодных насекомых, по вечернему времени горевших ещё вполнакала, большинство блюд играло такими оттенками красного, которые наводили на мысль о жгучей остроте.
«Хотя вряд ли оно всё на самом деле такое перчёное. Борька же говорил, что ему не хватает остроты в местной кухне? Говорил. Имитация. Как и всё здесь. Сон Саши Самохиной за минуту до пробуждения. Или молитва. Или проклятье. И потом, я же приехал сюда не для того, чтобы жрать от пуза, и тем более не для того, чтобы пялиться на Борькину русалку. (Он бегло осмотрелся, русалки не заметил, двор был пуст.) А чтобы Борька меня окрестил. Чтобы у моей души появился шанс преодолеть проходной барьер в небо (или как это называется?), и Аира мог поставить себе ещё одну галочку: выполнил, мол, все условия Господа Бога насчёт Саши, и теперь могу надеяться на возвращение Альбы».
Но его опасения о необходимости одному отведать каждое блюдо оказались преждевременными. Как только Галина громогласно объявила, что последний из ожидаемых гостей уже прибыл, народ подтянулся к скатерти, выдвинувшись откуда-то из-за кустов и нахваливая устройство паучьих домиков, да и вообще — восхищаясь Борькиным талантом к пауководству.
Тут-то всех и перезнакомили и попотчевали квасоподобным питьём из грушевидных тыквочек, прежде чем усадить за еду.
Помимо Борькиной тёщи, наряженной в нечто домотканое, вышитое и с бахромой, и её молчаливого супруга в пончо (ни дать ни взять скромная индианка из вестерна на заднем плане сцен у вигвама при таком же второстепенном муже), в гости к нестандартным молодожёнам пришли хозяин-покровитель семьи Асталош и его жена, вылитые потомки Монтесумы (оба с одинаковыми смоляными косами, только у мужа косы были украшены лентами, а у жены цветами), и правовед Нанда, индуска в сари, с красавцем-мужем, тоже будто выписанным прямиком из Болливуда.
«В общем, здесь Америка это Индия, и наоборот», — подумал Крокодил, наблюдая за раянами во время приветливой гостевой болтовни, которая необходима во всех мирах, как смазка для подшипников. Аборигены были обряжены не в сено-солому и цветы, а в обычную, почти земную одежду, только очень яркую. Видимо, статус мероприятия в их глазах не требовал апелляции к корням и кронам предков. Хорош бы он был на этом собрании в пальмовой юбке Омона-Ра!
«Всё-таки кое-какая интуиция у меня здесь отросла», — подумал Крокодил, мысленно похвалив себя за то, что выбрал любимые джинсы.
Ещё одним гостем, совсем уж неожиданным и самым экзотическим, оказался синекожий лысый мигрант с ледяной планеты Дару. Его Крокодил сразу признал, да и тот узнал землянина: заулыбался, показывая гжельские зубы. Сейчас даруанин выглядел совсем не таким несчастным, как в миграционном центре, и не обливался потом, более того — был одет в трикотажный свитер под горло и в вязаный комбинезон.
— Мне вшили под кожу капсулу с веществом, которое помогает настроить терморегуляцию, — пояснил синекожий. — Вернее, должно помочь. Перестроит всю систему адаптации моего организма. Но там какие-то сложные ступени воздействия… Короче говоря, теперь я всё время мёрзну, и пока не привыкну к новому температурному режиму, должен носить термобельё. А здесь делают самые лучшие модели, и…
— …и благодаря тому, что Руми приехал сделать заказ, мы познакомились и подружились, — улыбнулась Галина, ловко вклиниваясь в их беседу.
— Сейчас живу в общине Зелёный Луг. Учусь работать с прядильными организмами. Я тоже их зависимый, — даруанин кивнул в сторону детей Монтесумы, которые с искренним интересом слушали рассказ Нанды о практике правоприменения статьи Странного кодекса в случае возникновения ущерба от прыгающих деревьев.
— И сегодня мы объявим, — негромко проворковала Галина и даже затрепетала ресницами, как стыдливая дева, — что следующая свадьба в общине, скорее всего, будет наша.
— Да, — выдохнул даруанин Руми покорно, — следующая будет наша.
— Поздравляю, — сказал Крокодил, в который уже раз радуясь за Борьку: значит, мать теперь точно не будет нависать над сыном, а займётся своей личной жизнью.
И тут же вспомнил, в какие острые штыки принял появление в доме своего второго отчима, и как ненавидел мать за её… Какое бы слово подобрать, чтобы не оскорбить ноосферу? Лучше, значит, вообще не думать.
«Это тоже, получается, эпизод суда? Следственный эксперимент? Похоже, что Борька выдержал его с честью. Не то что я. Вообще не заморачивается по поводу материных амуров. Ну да, зачем ему заморачиваться, если у него есть молодая жена и строится свой дом — а у меня тот хмырь мог полквартиры оттяпать! И я всё-таки потерял её, ту квартиру. Из-за Светки. Тьфу, я уже умер, и мой труп, может быть, давно разложился или вообще кремирован, а я всё злюсь на Светку, и на второго отчима, и на мать. Хотя вроде бы очень — очень-очень! — стараюсь быть бесстрастным. И на первого тоже злюсь? Не, на того точно нет. Тому я уже сочувствую. Тот вляпался в мою мать, примерно как Аира в Альбу. Сейчас бы поговорить с ним, просто как человек с человеком... Вот я здесь один без пары — и какое же это счастье! Ты хотела именно это признание из меня выдавить, железная дева Саша? Так я всегда по жизни был один. Господи, ну хоть Ты найди на неё управу, на эту дуру Самохину! Какая она, блин, праведница, если потрошит мою душу, как доктор Менгеле, и конца-краю этому не видно?!»
Монтесума, выхлебав питьё из тыквочки и забросив пустой сосуд в кусты (и там зашевелилось; видимо, вторсырьё приняли в переработку), официально поблагодарил полноправного гражданина Андрея Строганова за оказанную общине помощь в решении брачной коллизии зависимого мигранта и метиски. Лицо индейца при этом было бесстрастно-деревянным. Сияющая улыбкой и драгоценными цветами Нанда уверила ответственного лидера, что признание Консулом Раа метиса Тимор-Алка своим сыном уже создало надёжную прецедентную базу для решения подобных деликатных дел. Болливудский красавец поинтересовался, видел ли землянин Андрей Творца Раа и, получив отрицательный ответ, не смог скрыть разочарования. Жена Монтесумы высказала надежду, что после родов у молодой мамы появится человеческий запах, и Борькина тёща благодарно кивнула в такт этим словам. Отчим Ланы участвовал в беседе только как слушатель. Глядя на него, Крокодил вдруг подумал о сиамском коте Паке. Как долго тому удастся скрывать правду от Лилы?
«Надо бы позвонить бы им, поинтересоваться. Там, конечно, есть куча родственников и соседей, но Омону-Ра наверняка было бы приятно, что я присматриваю за ними. И Лила сирота, и Пака тоже… Мало ли, а вдруг он не пройдёт Пробу? Может, какая помощь понадобится…»
— Борис, а где же Лана? — зычно вопросила Галина, ища глазами сына. — Все собрались и ждут! Пора усаживаться!
Русалка, оказывается, дожаривала гренки в форме рыбок, вырезанных из хлебных яблок (извиняющимся тоном сообщила её мать, и раяне закивали — очевидно, для них это что-то значило), но вот, наконец, появилась перед гостями в сопровождении молодого мужа, тащившего большой деревянный поднос с заявленным кушаньем. Над поляной поплыл вкусный хлебный дух.
Воочию Лила оказалась ещё прекраснее, чем видеоизображение на коммуникационном цветке.
Когда Андрей Строганов проходил собеседование в своём бюро, тестовое задание на письменный перевод включало статью из журнала «Evolution and Human Behavior», в которой излагались результаты исследования связи между уровнем тестостерона и слюноотделением. Постоянно набегающая слюна при виде привлекательной женщины — такая же физиологическая норма, как рефлекторное одёргивание руки от горячего или зажмуривание при попытке закапать искусственные слёзы в глаза, уставшие от монитора. И сейчас ему оставалось только сглатывать слюну и радоваться, что на нём плотные тёмные джинсы, а не легкомысленные раянские шорты.
Это была очередная вариация женщины-мечты, причём полная противоположность крепко сбитой мигрантке Лиде. И стильной Лене было до неё, как до луны пешком, и даже цветочной Шарбат Гуле — как той замурзанной афганской девочке с обложки «Time» до Принцессы на горошине из сказки Андерсена. И чарующая улыбка была при ней, и манговые зелёные волосы, украшенные стрекозами с опалесцирующими крылышками, и фарфоровая фигурка с ещё не слишком заметным животом под простым белым платьем с нашитой аппликацией из разноцветных листьев. И хрустальный голос, чуть дрожащий, которым она произнесла какую-то гостеприимную банальность.
Как раз именно ей, мечте, больше подошло бы имя Лила, при такой-то нежной, лилейно-белой коже… Молочная река с кисельными берегами, только кисель сварен из киви, а не из клюквы. Вот в такую бы реку войти, в эту — а не в бредовый Стикс в виде путешествующего Онегина…
«Пушкин бы наверняка одобрил такое воплощение его идеи о русалках, — подумал Крокодил ожесточённо. — «Чистейшей прелести чистейший образец», то есть порождение сексуальной фантазии, если слово «прелесть» точно переводить с церковнославянского. Да, не промахнулся Борька, граф Дракула. Правду сказал, что ложку мимо рта не пронёс. А мне снова только слюни пускать. Ну, по крайней мере, за едой это естественно. И вообще, кажется, кто-то недавно радовался, что живёт без забот оленя-подкаблучника, а, Крокодил Андрюша?»
Следующую цитату в своих мыслях он не опознал, но где-то, когда-то она тоже попадалась ему на глаза: «Держи ум во аде и не отчаивайся».
«Хотя, собственно, мой ум и держать там не надо специально, он сам уходит на дно при любой возможности. На корм воображаемым рыбам».
И там, на дне его сердца, русалка мерцала разными гранями, будто переливной календарик: вот пленяющая взгляд ундина с порнокарт, через миг — юная Скарлетт Йохансон с постера, который висел в коридоре у соседа Игоря, и тут же прозрачная северянка из книжек Тамары Юфы, при этом она же — бесстыдница-японка из какой-нибудь особенно забористой аниме, мелькавшей в интернете… В маечке, которая не скрывает отсутствия лифчика, и в юбочке, которая открывает микроскопические трусики, и снизу, где кончается подол, начинаются длиннейшие анимешные гольфы. Болеро в крупную ячеистую сетку — по сути, одни рукава — завершает образ. Завязанное под грудью.
«Воображаемой едой не наешься, тело будет только болеть от обмана, — вдруг услышал Андрей Строганов в зелёных глубинах знакомый голос. — Выплывай, выплывай, дикий мигрант!»
Тогда, сделав над собой усилие, он оторвал взгляд от изгибов и выпуклостей под платьем Ланы и откашлялся.
— Дорогие гости, а вот и мы! — Борис улыбался от уха до уха и когда пристраивал свой поднос на скатерти, и когда, разогнувшись, взял жену за руку, получая в ответ слабую русалочью улыбку. Парень просто не мог не посмотреть на Крокодила с чувством радостной гордости. — Пожалуйста, садитесь и угощайтесь! У нас на Земле свадьбу принято отмечать самой-самой изобильной трапезой, поэтому мы…
«Эх, Борька, неужели так хочешь похвастаться? — удивился Андрей Строганов, уже полностью придя в себя. — А смысл? Это для тебя она «товарищ от Бога», и дай-то Бог, а для меня-то просто кукла Барби. Как Ольга Ленского для Онегина. Потому что я никогда никого не любил, и при всём желании не могу представить себя на твоём месте, чтобы порадоваться искренне. Могу для твоей радости растянуть губы в улыбке и поднять большой палец. Моё одобрение для тебя что-то значит? А говорил, что забыл Землю... Нет, брат, Земля живёт в нас, и её не выведешь. Как село из Гали».
— Так, — перебила Галина счастливого молодожёна, — вы садитесь в центре, а мы все напротив. (И гости принялись рассаживаться.) Андрей, а ты, как большой патриот Земли, не хочешь ли мне помочь? Может, расскажешь о земных свадебных традициях? По крайней мере, в наших широтах?
— А? — спросил Крокодил, услышав своё имя.— Да, друзья, давайте я буду тамадой. Правда, я не знаю, как называются все эти блюда, но мне помогут хозяева и расскажут, что за чем нужно есть.
— У нас на свадьбе всегда бывает веселая музыка, — сказал Борька, и тут же светляки, горевшие уже в полную силу, стали издавать стрекочущие звуки.
— И гостей просят наполнить бокалы, — сказал Крокодил. — У нас принято, чтобы напитки доставляли людям… э-э... особую радость. Не знаю, уместно ли сказать «что-то вроде хвостовки» или «что-то вроде крепкого сока светодеревьев»…
Он говорил, а краем глаза наблюдал за тем, как русалка, бледная до прозелени, старается держать улыбку, сидя на коленях перед скатертью-самобранкой рядом с Борькой. Но у неё не получалось выглядеть ни счастливой, ни просто спокойной.
Тимор-Алк, садясь в лодку, чтобы плыть на Пробу, всё-таки выглядел более собранно. Твёрдо намереваясь изрубить топором своей воли лишние слова в исконно-достоевском и раянско-смыслообразующем фундаменте «тварь ли я дрожащая, или право имею?» Правда, от страха он тоже зеленел, но даже в полуобмороке держался за свою мечту стать полноправным гражданином.
У хрустальной Ланы такой железной воли не было, процедура вхождения в общество в новом статусе давалась ей примерно так же, как сказочной Снегурочке — прыжок через костёр. Хотя Борис прижимал её к себе, чтобы поддержать и успокоить, но ему бы удалось это в полной мере, пожалуй, только в том случае, если бы молодая жена смогла вжаться в его не шибко-то широкую грудь и там исчезнуть со всей своей нераянской эфемерной красотой.
Крокодил удивился: почему так, что случилось? Но тут же заметил, как кривится уголок рта болливудского мачо (будто американский джентльмен заметил, что с лобового стекла автобуса по новым правилам убрали табличку «только для белых»). И как жена Монтесумы что-то шепчет на ухо своему благоверному, и тот нехотя поворачивает свой орлиный профиль в сторону молодожёнов. Как Борькина тёща за свадебным столом своей дочери становится ещё скромнее и незаметнее, обыкновенная раянка-смуглянка без тени русалочьей лунной поволоки, зато с клеймом генетического вредителя.
А поза, в которой Лана, скособочившись, сидела на коленях с опущенной головой и закрытыми глазами, на Земле подошла бы разве что старухе-неприкасаемой где-нибудь в индийской глубинке, которая, положив деньги на порог хлебной лавки, ждёт, что продавец сжалится, поднимет жалкие гроши и бросит в пыль зачерствевшую краюху. Но никак не молодой хозяйке в объятиях любящего мужа, который не может на неё наглядеться.
«Дух и дух — слово, которое описывает самое высокое и самое низкое в человеке», — говорил Аира. И поскольку в раянских носах она полное ничтожество...
Так же и Тимор-Алк не мог ни регенерировать ткани своего тела, ни пробежаться по бутафорским углям. «Здесь не могу. Они меня не любят. Идет отток энергии. Не успеваю восстановиться».
— Лана, малышка, — шепнула невестке Галина (а лицо девушки-мечты уже наливалось травяной зеленью, ну в точности, как у Тимор-Алка на острове Пробы под презрительными взглядами других мальчишек), — что, так нездоровится? Может, тебе лучше прилечь?
Русалка покачала головой и произнесла так же шёпотом:
— Не волнуйтесь, всё в порядке, — и даже улыбнулась. — Я на своём месте.
Борька глянул на Крокодила. Уже без всякого горделивого выражения, а как младший, которому нужна помощь.
«Или дело вовсе не в её запахе, — вдруг поражённо подумал Крокодил, глядя на каменно-спокойного Монтесуму, — а в том, что я наступил на муравейник без разрешения их муравьиного льва? У этого жучиного племени совсем другие мужские игры, в которых я ни бельмеса. Кто их разберёт, этих хреновых пацифистов, которые, тем не менее, носят на поясе ножи и готовы резать обидчиков без предупреждения за нарушение табу? Может, этому индейцу наша гулянка вообще поперёк яиц? Я за его спиной пытался перекупить (или как это здесь правильно называется?) его зависимого, ценного пауковода. Влез на его территорию, нарушил какие-то неведомые традиции, заставляю принимать участие в ритуале, от которого их коробит… Может, он входит в какую-то партию, которая находится к Аире в оппозиции? Я же ничего не знаю об этом обществе. Не удосужился узнать. Даже их букварь не дочитал. Только расчёсывал тоску и ныл. Нет уж! Перемен требуют наши глаза, перемен требуют наши сердца!»
— Дорогие молодожёны! — сказал он в пространство концертным голосом. — Во-первых, спасибо, что пригласили меня разделить вашу радость. Наверное, даже слепой, находясь рядом с вами, прозрел бы, когда бы почувствовал, как вы счастливы. Во-вторых, у меня для вас есть подарки. Я же дядя самых честных правил! В нашем языке есть такое устойчивое выражение: «дядя самых честных правил», — пояснил он безупречно-смуглым (а в случае с Нандой так даже чересчур) раянам. — В смысле «родственник, с которым нужно считаться».
Монтесума, на котором Крокодил остановил вызывающий взгляд, улыбнулся одними только губами. Глаза аксакала остались полны разных дум регионального уровня, и когда он заговорил, в его голосе не было упрёка или горечи от досадной необходимости уступить более сильному, «белому богу из-за моря», только лёгкая толика удивления.
— Андрей Строганов, вы, безусловно, тот самый родственник, с которым мы отныне считаемся. Родственник Творца-Создателя, как поведал нам Консул Махайрод. Но некоторые пни приходится корчевать с большим потом. Вы пришли, чтобы помочь нам в этой трудной работе — мы благодарим. Если вы рады выбору своего земляка, которого мы приняли, и благословляете новую семью, то мы надеемся, что ответственность за плоды этого союза вы разделите вместе с нами.
— Да разделю, разделю, не переживайте, — хмыкнул Крокодил и с искренней улыбкой посмотрел на молодожёнов. — А там, что, плоды уже прямо во множественном числе?
Русалка молча подняла глаза на белого гостя и из зелёной мгновенно стала красной. Как, бывало, краснел Тимор-Алк, сразу всем телом.
«Господи, — мысленно воззвал Крокодил, — я же честно просил, чтобы Витя был здоров, и Женя тоже! Не забудь!»
— Да, любимая? — удивлённо спросил Борька.
— Ну, здорово же! — воскликнул Андрей Строганов вслух. — За это нужно немедленно выпить! По нашей традиции. Галина, есть у вас какой-нибудь компот для этого дела? Вы что-то говорили про ликёр… У нас на Земле принято запивать слова за счастье: «мечты сбываются», и всё такое. А я тем временем вручу подарки.
Он встал, оттолкнувшись от травы руками, повертел головой в поисках своего пакета («…лежит под кустом, как бы не заползло туда нечто… из отряда шерстяных парноногих…»). Трусцой пробежался, подхватил (и опасливо глянул, не забралось ли). Той же быстрой пробежкой вернулся обратно.
— Вот, это вам моё пожелание: «Да любите друг друга», — сказал он, доставая и разворачивая поздравительную надпись. — Эти слова — корень в основании нашей цивилизации, в которой Раа зародилась как идея. Как тайный плод любви. А это тебе, Борис, чтобы ты всегда помнил, что ножки жены нужно целовать, — из коробки были вынуты туфельки из лепестков розы. — А это тебе, Лана, чтобы рядом с мужем ты летала на крыльях любви. И даже улетала от него, чтобы он почувствовал, как скучает по тебе, а ты — как скучаешь по нему.
— Это — мне?! —звонко-хрустально воскликнула русалка, снова обрела фарфоровую белизну, как статуэтка балерины из сказки про стойкого оловянного солдатика, и вскочила с колен. — Это… это же настоящие крылья!
Обежав скатерть, ни на кого не глядя, она остановилась перед Андреем Строгановым и протянула руки к подарку. 
Цветы в её причёске пахли, как духи фирмы «Costume National», которыми любила пользоваться стильная Лена. Они так и назывались — «Scent», запах, Крокодил немедленно их узнал. Но хрупкие белые плечики и нежная шея, бездонные омуты зелёных глаз в зелёных ресницах и тонкие белые пальчики у мечты были свои собственные, чистые.
«Повезло твоему Борьке, Юрий-Со-Звезды, голь перекатная, — усмехнулся про себя Крокодил. — Вот бы и моему Андрюшке…»
Оказалось, что в платье Ланы, таком скромном спереди, спина была полностью открыта. Стоило живой ткани из бабочек оказаться на её плечах, как материя частью вросла в лопатки юной женщины, и немедленно раскрылись два больших чешуйчатых крыла.
— Я здесь по праву! — крикнула метиска в фиолетовое небо в светляках и звёздах. — Жёны рожают детей по праву!
И без разбега, просто оттолкнувшись от травянистой земли, она взмыла вверх так стремительно, прямо как фея Динь-динь из сказки про Питера Пэна, через несколько секунд её потеряли из виду.

+1