У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » #Здравый смысл и логика » Сыщик Намма из страны Идзумо


Сыщик Намма из страны Идзумо

Сообщений 1 страница 40 из 40

1

Страна Идзумо - альтернативная средневековая Япония, у нас (Танури и Кладжо Биана) несколько рассказов и повестей по этому миру. В том числе и детективных, про сыщика Намму из Полотняного приказа.

И куда мы едем?

— И куда мы едем?
Младший советник Намма вытаскивает изо рта булавку. Молвит сердито:
— Изволь запомнить, дитя моё: еду — я!
Щеки надувает, будто не причёсываться собрался, а бриться. Никогда не подступайтесь с важным разговором к господину следователю Полотняного приказа, пока он занят перед зеркалом!
— А мы?
Закрутил всё-таки волосы, как положено. Надел шапку, закрепил булавкой. Выдохнул:
— Вы меня сопровождаете.
Ну, то-то же!
Юной барышне не подобает оставаться одной в Столице. Тем более, если расследование в этот раз — не в какой-нибудь глуши. Разве назовёшь глушью место, где проходит Государева Дорога? А донос пришёл как раз по дорожному ведомству. Это мы уже знаем.
Гонца с доносом батюшка принимал у нас дома. И приехал тот верхом, на очень хорошей лошади — как говорит Урасака, а он в конях разбирается. Значит, всадник, скорее всего, с востока. То есть из семи дорог Облачной страны — это та, что пойдёт вдоль восточного побережья. Рю, пока подавала угощенье, слышала: господа толковали про мост. Какой-то мост на той дороге, через большую реку. Любопытно: как можно украсть целый мост? Но если моста нет — наверное, есть переправа. А какие мы знаем переправы на востоке? Ведь едва ли дорогу вели к неизвестному месту, не такому, о коем в песнях поется.
Переправа Встречная,
Где горшки узорные…
Или:
К Сосновой переправе,
Где синие полотна…
Точно! К письму приложен был гостинец: крашеная ткань местной выделки. И не потому, что приказ наш зовется Полотняным. Гонец-то поначалу в Дорожное ведомство хотел обратиться. И уже там ему сказали, что он — жалобщик не первый. Оные безобразия Государю ведомы и расследуются, отправляйся-ка к сыщикам, в Полотняный.
— Так что случилось у Сосновой переправы, батюшка?
Младший советник обиженно всплескивает руками:
— Тайна следствия! Уже малые дети по Столице распевают о Сосновой переправе. Утечка?
— Ну, не такие уж и дети…
— «Что случилось»… Было бы это понятно — и ехать бы не пришлось. Необъяснимые проволочки в ходе работ. Мост наводят уже больше года, навести не могут. Возможно чудо. А возможно — вредительство. Будем разбираться на месте.
Всё-таки «будем», а не «буду». Вот и хорошо.
* * * * *
По пути, в возке господин Намма читает вслух всю подборку бумаг о Сосновой переправе. Даже Рю уразумела: донесения друг с другом не сходятся.
То ли лодочники испокон веков держали переправу, и дорога им выгодна, а мост — нет. Люди они богатые, подкупили строителей, чтобы те не торопились. Либо иначе: люди они разбойные, запугали рабочих, а начальство не смогло их переубедить.
То ли строители сами воруют. Камня и дерева туда к переправе поставлено уже на добрых три моста — а всё мало. Будто бы опоры у западного берега реки даже и были построены, но обрушились. Только в воде их обломков что-то не видно. Зато заметны новые дома, чтобы не сказать — хоромы в столичном вкусе, возведенные по обоим берегам.
То ли порча наведена. По рассказам тамошних жителей, дорога подходит к реке в святом месте, где тревожить берег и дно запретно: речные боги гневаются. Или злятся утопленники. Известно же, как в старые времена именно там утопился от любви налоговый блюститель Троеречья (так зовется вся та земля). Кинулся в воду со словами:
Стройные сосны
Своё отраженье
Над омутом тянут…
Пересекает поток
Путь до Столицы, к тебе…
Печально!
Господин Канэда, смотритель над дорожными работами, пригласил было знатока Путей Тёмного и Ясного, чтобы снять заклятие. Но тот не взялся. А ведь один из самых прославленных учёных Облачной державы — наставник Бундзин! Он и в Столице когда-то вел свои изыскания. Правда, больше не по строительной части, а по снадобьям. Но старая госпожа из дома Казначеев на его пилюлях уже девятый десяток доживает — и пережить намеревается. Сколько ж ему самому-то лет?
— Если это тот самый Бундзин, — говорит батюшка, — а не самозванец. О некоем наставнике Бундзине есть запись еще в первой «Облачной летописи», относится к годам Всеобщего Покоя. То есть когда бабушка твоя еще не родилась.
— Может, тёзка! — говорит с козел Урасака. — Имя красивое.
В первый раз слышу, чтобы возчик наш похвалил человечье имя, а не воловье.
Рю спрашивает:
— А он подряд живёт?
— О чём ты?
— Ну, вот: медведь. Зимой — мёртвый спит, летом — ходит живой. Так два века прожить можно.
Урасака со значением кряхтит.
Все уже заметили: он не любит такие разговоры. Особенно в пути, пусть мы и едем по безопасной Государевой Дороге. Особенно — когда речи про дикое зверьё заводит девочка Рю.
Мог бы уже знать, что не все южане — оборотни. Всяко — не те, кто по-нашему говорить научился. Просто господин Намма так решил: воспитание хорошо, когда оно деятельно. Надо, чтобы не только меня чему-то учили, но чтобы и мне было кого учить. Для того ко мне и приставлена смышленая горянка. Родом она из дедушкиного жалованного имения, что за проливом, на дороге вдоль южного берега. Туда мы вместе пока не ездили. Но Рю говорит, там все такие. Смуглые, курчавые, щеки шире лба. А превращаться, конечно, умеет не каждый, а только тамошние жрицы. Медведи же в их горах некрупные, чёрные и живут в древесных дуплах. Надо будет посмотреть.
* * * * *
Приехали! Это место даже и на переправу не очень похоже. Сосны, конечно, есть. Еще и реки не слышно, а они уже — рядами вдоль дороги. Потом вырубка, дорога упирается в реку, а по обе стороны от нее — село. На другом берегу видно то же самое: дорога, село и сосны вдали. Посередине в реке — ничего, только сваи торчат. И лодочка плывёт.
А с двух сторон к нам идут здороваться. Начальник уезда, счетовод, два стражника и кто-то встрёпанный: может, лекарь, или гадальщик, или сельский староста. Это всё местные чины. Старший кланяется и почтительно трогает рукой упряжь — будто бы готов сам распрягать наших волов. Но понарошку, чтобы не в обиду было возчику столичного господина. Урасака понимает, кивает важно.
Начальник немолодой, слегка опухший, платье на нем даже потрескивает при движении: такое новое, густо прокрашенное. Как делают испуг на лице при встрече гостей из Столицы он, похоже, уже забыл. Но старается изобразить, как надо. И это важно: едва ли он не знает о доносах, но за себя совсем не боится. Может, сам их и сочинял?
Рю фыркает: стражники молодые уже навострились заглянуть, кто в повозке, и вытаращили глаза. Видимо, дам здесь не ждали. Машу рукавом, чтобы Рю громко не хихикала над гостеприимцами.
Нас просят располагаться в жилых покоях при управе. Господин Намма благосклонно улыбается.
С другой же стороны мне лучше видно, кто идет: почти целое воинство с ломами, заступами и молотками. Во главе его, не иначе, господин Канэда. Тоже уже в зрелых летах, но очень изящен! Движется, будто по лощеному полу, хотя под ногами ещё и не дорога, а кочки близ обочины. Но так идет, потупившись, словно бы за своим отражением следил во дворцовых зеркальных половицах. И улыбается не вежливо, а вполне приветливо. Очень рад, что приехали земляки, люди из срединных земель. А что мы из Середины, это по волам и возку сразу видно.
Господин дорожный смотритель тоже не боится. Поневоле ждешь, что окажется: они тут все сами себя оклеветали перед Государем, чтобы внимания добиться. А вообще-то никто ни в чём не виноват.
От предложения поселиться в дорожном стане господин Намма учтиво отказался. Обещал посетить, как только немного переведет дух после путешествия.
— Надеюсь также увидеть работы, — прибавил сквозь зубы, этак якобы про себя, но чтобы слышали. Пускай трепещут: сыщик из Полотняного приказа видит разницу между работами и приветственными выходами.
Господин Канэда что-то немедля записал себе на веер.
А уездный начальник излагает свой распорядок для нас. Амбары, красильни, лодочная прогулка с примечательными видами… Но прежде всего — обед.
Урасака велит здешним служкам: стойла воловьи покажите! Обед погодит: мы ехали, а волы-то везли! Растрепанный дядька отзывается:
— Это уж первое дело! — и дальше что-то непонятное. Но судя по виду Урасаки, для волов наших лестное.
* * * * *
И вправду, не скажешь, что народ в Троеречье голодает. Угощение было, может, и не такое изысканное, как у батюшки дома, но куда обильнее, чем у матушки. И какая-то речная рыба, мы раньше такой не пробовали, но очень вкусная.
В первый раз начальник уезда искренне захлопотал, когда стали обсуждать: а где будем жить мы с Рю? Решили — все-таки у его супруги, а не у жены того всклокоченного, он же заместитель начальника, местный уроженец. Его семью мы тоже посетим, только сначала в Сосновое святилище сходим. Там жрицей служит сестрица этого заместителя, и говорят о ней чиновники опасливо.
Женская половина жилых покоев в управе отличается по запаху. Госпожа начальница лечится. Мы и не узнаём, какие это травы и коренья. Пока отдыхали, госпожа нам поведала обо всех недугах своей семьи в трех поколениях. У них дочек четыре, зятьёв тоже четверо, сколько внуков, я запуталась. И все нынче обитают в самых нездоровых местах, но — государева служба, никуда не денешься! Старший внук, как я поняла, как раз недавно перестрадал пятью детскими хворями и приступил к отроческим. При том, что младший зять еще не все те отроческие болезни избыл. Но бабка с дедом, то есть сама начальница с супругом, держатся лучше всех. И причиной тому — учёнейший Бундзин, его снадобья и уроки по части питания жизни. Нам всячески посоветовали к нему обратиться — на всякий случай. Вдруг найдёт какую болезнь у меня или у Рю?
Но как, спросила госпожа, вы решаетесь пускаться в такие дальние путешествия? Это все спрашивают, даже если дело мы ведём и ближе к Столице.
— Можно ли юных девиц оставлять одних в городе? — отвечаю, как всегда. Начальница покивала. О матушке и прочей нашей родне пока не выведывает. И хорошо.
Ближе к закату мне всё-таки удалось увидеться с батюшкой. Он уже имел первую беседу с дорожным смотрителем, но нельзя сказать, чтобы из неё всё стало ясно.
— Господин Канэда — человек любезный и поистине приятный. Настолько, что трудно понять, когда он говорит неправду. Очень неудобно!
Я расспросила об этом господине поподробнее. Конечно, здешнее назначение для него не первое — он уже кем только не побывал. И каналы прокладывал, и составлением Государева изборника руководил, и в суде судил, и даже воинским округом начальствовал. Отзывы отовсюду наилучшие, но ни на одном месте не задержался. Потому что востребован! Есть такие должности, где общее вежество чиновника важнее прикладного опыта.
— Я тоже кое-что узнала. Учёнейший Бундзин живет не здесь в селе, а в отдельной хижине у реки, у самого обрыва.
Урасака мрачно добавляет:
— Один управляется. Без родни, без челяди. Там с ним только благовещее чудище.
— Как это?
— Говорят: пройдёт иной раз по селу или по стройке этот учёный, посмурнеет, зайдёт домой, поглядит на это своё диво — и выходит уже весёлый. А сторонним людям не всем дает посмотреть, но только достойным. Прочих же гоняет.
— Пусть только попробует, — заявляет Рю.
Батюшка продолжает:
— Как тут ведутся дела. Насколько я понял, начальник у них старается ни во что не вникать, за то его и любят. Человек он не честолюбивый. Участью своею доволен, перевода с повышением, скорее, опасается, а не жаждет. Получается, ему выгодна отчасти недобрая слава здешних мест: мало кто рвется на его должность. А уездом правит Сосновая семья, то есть заместитель начальника, жрица и их родичи. Красильня и лодочный перевоз — их родовые промыслы.
По суждению Урасаки, всё остальное эта семья решает тоже. Как потомкам местных богов им оно и положено. И поля, и скот, и лес, конечно.
— Если б столичные у них из рук дело стали вырывать, всё бы и развалилось. Так что начальство тут умное.
Батюшка у возчика спрашивает:
— А про мост этот местный правитель что говорит?
— Ничего. Я так понял, он мост среди своего добра не числит. Дорогу — да.
— Здешних волов ты видел?
— Видел. Ничего волы.
— Много?
— Пахотных под сотню, упряжных еще десятка три.
— Хорошо, — задумчиво молвит сыщик Намма.
И объясняет:
— На том берегу, я думаю, всё примерно так же. Никакой дурак не повезет волов через переправу. Выгодно: все восточные поставки довозятся сюда, перегружаются на лодки, потом с лодок — на здешние телеги. И в столицу груз везут волы и возчики Соснового дома. Товары и путников из Столицы на восток — обратным порядком, уже на тамошних телегах и волах. Мост крайне неуместен.
Но почему они тогда не боятся, что мы их разоблачим? Ведь это и называется «вредительством». Подрыв Государевой дорожной сети ради местной корысти. А они не боятся!
Я так и спрашиваю. У батюшки пока ответа нет. Замысел есть:
— Посмотрю на стройку. Схожу в святилище. Потолкую с рабочими: они-то нездешние. 
— А то и в засаду сядем! — Рю очень довольна. У нас она в делах сыска больше всех любит крайние меры. Но, по совести, выслеживать исподтишка она и впрямь умеет лучше всех. У них на Юге так принято.
* * * * *
Просыпаюсь поздним утром. Вчера начальница и у батюшки спросила, зачем он нас с собою возит. Он с моих слов понял, как надо отвечать: в Столице воздух нездоровый! Теперь меня по моей болезненности будить не стали.
Но где Рю? Господин Намма и Урасака, понятно, пошли на стройку, как собирались. Но Рю им там ни к чему!
В усадьбе её нигде нет. А спрашивать неприлично. Это же не местные должны смотреть за моей воспитанницей.
Следить ей пока не за кем. Хотя… На что из давешних разговоров она уши особенно навострила? На целителя! Или кудесника, уж кто он есть, с благовещим чудовищем. А живет он где-то на берегу. Посмотрим!
Спрашивается: где сейчас меньше народу? На улице или в огородах на задворках? Пожалуй, лучше идти по улице. Из-под покрывала смотреть можно только под ноги, остальное видно плохо. Но вот, кажется, и мост, которого нет. Не похоже, что там работают. Наверное, господин следователь ведет опрос. Отрывать его не годится. Пойду-ка я в сторонку, поверху обрыва.
Слева от моста камни лежат, за ними начинается заповедная роща, Сосновое святилище. По правую сторону деревьев нет, одни кусты. Жимолость, но её уже оборвали, и ещё какие-то ягоды, пока зелёные. За кустами — овражек, ручей на дне, а по ту его сторону на склоне стоит домик. Наполовину свешивается над оврагом, опирается на столбы. В нашей округе так тоже строят, на Восточных холмах. Да кудеснику разве сложно перенести себе сюда по воздуху здание из любого края? А может, он столичных зодчих приглашал.
Вверх по склону странные следы. Одни — как если бы что-то тяжёлое, но небольшое тащили по земле, вроде мешка с поклажей. Вторые — это Рю, охотница наша. Значит, она где-то там, возле дома засела.
Ей хорошо, она босиком. А я как полезу? Даже на вид скользко. И сыро. Но для нежных дам и пожилых учёных чуть ниже по оврагу сделана лесенка из камней. Если за кусты держаться, подняться можно. Хотя начальнице, боюсь, пришлось нелегко. Она — женщина хворая, но крупная.
Ещё отсюда слышно: в доме будто гуделка гудит. Подойдя поближе, можно и слова разобрать:
— …и если ты пока не собираешься отвергнуть мирское, то нету смысла обуздывать пять внутренних сил. Тело само тебя выведет на должные пути, будучи подкреплено киноварным раствором. Он же варится просто: зелье, уже тебе известное, надо соединить с готовой перегнанной киноварью.
Это и есть отшельник Бундзин? И кого он там наставляет?
— Что же до легкости, то и ее источник в теле ты сможешь находить, сообразуя сроки опыта с круговращением небесных светил. Не будешь знать усталости по трое бессонных суток, а то и более.
Каменные ступеньки кончились. Дальше — дорожка и деревянная лестница в дом. Аварэ! Так это моя девица и слушает про киноварь! Сидит на помосте перед домом, моих шагов словно бы не слышит. А ведь ей положено замечать, если даже кто крадётся, а не ломится, как я.
Перед нею здоровенный дядька. То ходит взад-вперёд, то нависает. На две головы повыше батюшки и больше чем вдвое шире. В заморском узорном платье, запахнутом на боку, без пояса, просто на завязках. И полы, и рукава поверх тканого рисунка еще расписаны черными здоровенными знаками. На голове шляпа с ушами и с рогами в разные стороны. Из-под шляпы свисают неуложенные волосы с проседью. Много и длинные.
Он говорит, и со спины видно, как ради звука бока колышутся. Потому, должно быть, и получается так гулко.
Перед Рю стоит треножник, на нём дымит курильница. Запах отвратительный, но она даже не морщится.
Вот так обкурят человека, он потом чему хотите поверит. И что кудеснику двести лет и он лучше знает, как и где наводить мосты. И о чём надо болтать со столичными сыщиками, а о чём — помалкивать.
—… скатать в пилюлю две части мускуса и по одной части чеснока и пастушьей сумки, а затем носить эту пилюлю у пояса. А гостям и даже гостьям подобает здороваться, посещая жилище учёного мужа.
Может, он и прав.
— И чем это наставник Бундзин изволит потчевать мою ученицу?
Это очень, очень гадко: переманивать чужих учеников. Пусть тебе будет стыдно, господин чародей!
Он поворачивается спиной к дому, лицом к лестнице. Ну и лицо! Глаза — больше воловьих. Нос как у рыбы налима. И усы тоже рыбьи, тонкие и выгнутые. А еще — борода!
Рю очнулась. Моргает, хмыкает носом, но не встаёт. Говорит:
— Тут зверь с крышкой!
— Как это — с крышкой?
— Можете подняться и посмотреть, — сварливо гудит ученый.
Подняться всяко лучше, чем вести разговор с лестницы, снизу вверх.
Зверь и вправду похож на блюдо под высокой крышкой. Черепаха, и огромная! С половину тележного колеса.
— Это ее следы были там на склоне?
Наставник важно кивает:
— Она предпочитает волочить хвост по грязи.
— Так вот почему тут в доме не подметают?
На полу редкостная грязь. И на помосте, и насколько отсюда видно — в доме тоже. Какие-то ошмётки и порошки рассыпаны.
— Подметай, не подметай, она всё равно нанесет. А барышня зачем пожаловала? За снадобьями, за гаданием? За оберегами на любовь? — спрашивает учёный.
— На любовь у меня уже есть. Чтобы дурной человек не пленился. И не пленил.
— Предусмотрительно.
— А зачем пришла — наставник уже знает. Тут моя ученица. Рю, ты встать можешь?
Подаю ей руку. Вроде, ничего, ноги не отнялись и к полу не приклеились.
— А каким наукам барышня учит свою питомицу?
— Облачному наречию, столичному обхождению и обычаям нашего дома.
— «Вашего» — то есть Конопляного?
Тут Рю проболтаться никак не могла. Или учёный нас по Столице знает, или ему местные уже рассказали, кто приехал.
— Да. Наша семья, Намма, служит дому Конопли.
— Следователь из Полотняного приказа — твой братец?
— Ничуть. Имею радость доводиться господину старшей дочерью.
— Рано же нынче женятся в Столице, — вздыхает учёный.
Не сейчас, а почти шестнадцать лет назад. И не рано, а вовремя. Сватался бы батюшка дольше — матушка, пожалуй, и не стала бы дожидаться. По части долготерпения я — в неё.
— Сюда вы приехали — в паломничество? Или по службе?
Получается, это он меня допрашивает. А я, как дура, отвечаю.
— Не в паломничество. Хотя святилище, конечно, посетим. А наставник здесь в гостях? Или обрёл постоянное пристанище?
Он поводит усом:
— Я здесь работаю. Когда меня не отвлекают. А пристанище наше нам сопутствует, — и глазами показывает на черепаху.
Та шевельнулась. Начала поворачиваться к лестнице.
— И над чем работает учёнейший Бундзин?
— Дело моё в чем-то близко делу твоего батюшки…
Тут-то, легок на помине, и взбегает из оврага господин младший советник Намма. За ним и Урасака со стрекалом.
Батюшка отвешивает учёному очень небольшой поклон. Говорит сквозь зубы, уничтожающе:
— Дети! Вы причинили большое беспокойство домашним господина уездного начальника. Я желал бы, чтобы вы извинились.
Вот вам: обычаи дома Намма, как они есть. Сейчас с ним лучше не спорить. Учтиво кланяемся наставнику, смиренно спускаемся по лестнице. Следуем за господином сыщиком, Урасака прикрывает отступление. И уже у ручья Рю горько вздыхает: 
— А знаков благих на крышке не видать…
* * * * *
Гневался господин Намма по-походному, кратко. Через час стал готов пообедать и побеседовать о чём-нибудь дельном, а не только о детской непочтительности.
Похоже, на стройке за нас уже всё расследовали. Подобрали хорошего подозреваемого: вредитель, и притом нездешний! Он родом из земли Идзумо, из Великого Святилища Восходящих Облаков. Там основали храм Будды, и старший жрец поручил этому своему человеку пригляд за строительной артелью. А он вместо помощи монахам начал им всячески пакостить, так что работы затянулись. Тянулись — до тех пор, пока его не сместили. Монахи нажаловались в столицу, старший жрец Великого Властителя Земель не заступился за подчиненного, и того сослали в здешние края. Никакой настоящей службы ему не поручили. И теперь он золото ищет: тут, в Троеречье, где никакого золота не было и нет.   
Рассказывая, батюшка заметил: неужели это теперь должность такая — отвечать за просроченные работы? И в ссылку удаляться, отдуваясь за прочих? Ежели так, то выгодный, должно быть, промысел!
— И ты теперь к нему пойдёшь? — спрашиваю я.
— Нет. Он чиновник горнорудного ведомства, а не простой рабочий. Сюда его вызову, в управу.
Таков порядок Полотняного приказа. К простым людям являться лично, чтобы ценили внимание, а служилых — вызывать, чтоб много о себе не понимали.
Но к учёным мы тоже сами ходим. Это вежливо.
— Между прочим, наставник Темного и Ясного всё знает, что творится в управе и вокруг. Что мы приехали — знал, от какого ведомства — знал…
— И откуда я — он тоже понял, — кивает Рю.
— По тебе, — замечает батюшка ей, — мудрено вообразить, будто ты уроженка Столицы. Или что ты дитя Востока, или — переселенка с материка. За Проливом лица узнаваемые.
— Но это пока так, — успокаиваю я свою ученицу.
— Борода у него… — Рю мечтательно умолкает.
— Что — «борода»? Думаешь, он сам — из твоих соплеменников?
— Нет. Выговор не тот. Но южный обычай он знает.
— Любопытное ясновидение. Чары — или у него соглядатай в селении такой расторопный?
— Может, его зверю бегать и не надо, чтобы видеть. Мудрое чудище.
— Посмотрим.
— Да, ведь нам же, — говорю, — еще надо будет перед наставником извиниться! Что мы его от дел оторвали.
— Пойдём все вместе, — постановил господин сыщик, — и не сегодня. Пусть отдохнёт.

А перед начальницей уезда мне пришлось извиняться как раз сегодня, после обеда. Мы исчезли, не сказавшись, это было неучтиво… Но она — женщина добрая, не ругалась, а только соболезновала моим недугам.
Нет, младший советник Намма не питает недоверия к столичным лекарям. Просто считает: оставлять дитя на челядь — дело недостойное. Батюшка и из-за брата моего тревожится, хотя тот в Училище должен быть в хороших руках.
Но что же госпожа Намма? А она возится с нашим самым младшим, единоутробным братцем. Дитя сие — прозванием не Намма, а Гээн, потому как у матушки теперь муж из Обезьяньего дома. И что же, следователь Намма прежде вот так, по всем дорогам и бездорожьям, возил свою супругу? Раз так, не диво, что она предпочла другого…
Я не стала объяснять госпоже, что плохо она знает мою матушку.
Но если в свете узнают, как барышня Намма в глуши, вдвоём со своей дикаркой лазает по оврагам, сама вступает в разговоры с незнакомцами, без защиты занавесей, без подобающей свиты — не оттолкнет ли это… В общем, слышано не раз: никто замуж не возьмёт такую чумазую. Ведь в девицах ценятся прежде всего красота и благонравие.
— Не смею притязать на то, чтобы выделиться красою среди дев Государевой Столицы. Что же до нрава… Чем быть одной из двух-трех сотен благонравных барышень, о ком больше ничего и не скажешь… Не лучше ли, когда проходит слух: в дому чиновника такого-то живет девица-причудница? Пишет заморскими знаками. Или разводит жужелиц…
— Ах!
— Мерзких жужелиц, госпожа. Или днюет и ночует на конюшне, переодевшись мальчишкой. Или расследует злоупотребления. Многие захотят разведать, что это за диковинка. А из таких любопытных и нам с батюшкой выбирать сподручнее.
Начальница заплакала:
— Как давно я не была в Столице…
В общем, мы с нею, кажется, поладили. Никто не в обиде.

Конечно, нехорошо проковыривать дырки в перегородках чужого дома, и к тому же гостеприимного. Но иначе бы я не увидела вредителя.
Он не похож ни на горняка, ни тем более на жреца из Великого Святилища. Тощий, маленького роста. И никакой степенности в осанке. Веер в руках так и прыгает.
— О месторождениях я смогу говорить с господином из Полотняного приказа только по предъявлении грамот из Горной палаты. Что же до постройки храма, то здесь мне скрывать нечего: я пострадал за правду. Человек твоего рода должен понимать — у самого святого места державы не надобна заморская кумирня.
Батюшка не то чтобы кивает, но понимающе наклоняет голову к левому плечу.
— Если бы у монахов всё сводилось к их книгам. Избежать нового рождения в нашем мире — младенцем либо щенком, теленком… Угодно им учить, будто такая напасть возможна, а потом предлагать средства против нее — пусть! Но кроме книг есть еще заклятия. На языке дальних западных гор, невнятном даже для знатоков материковой речи. Просто так эту свою науку они не передают: требуют клятв, зароков, несовместимых со жреческим служением. То есть — скрывают нечто в тайне. Неспроста! Не будь заклинание вредоносным — зачем бы его так строго защищать? Не будь в нём оскорбления богу — почему бы его не доверить божьим людям на божьей земле?
— Но главный жрец Великого Властителя Земель…
— Его соображения я знаю. Святилище наше для него — не земельное, а державное. Святыня не для страны, не для Облачных островов, а для государства. Мало жрецам нести служение, мало Государю радовать своего Прародителя дарами. Хочется, чтобы ещё и чиновники, и люди с мест приходили к Великому Властителю на поклон. Сплочение. Иначе, мол, единый обряд Облачной державы возьмут на себя монахи с их поземельной храмовой сетью. К ним-то в Южную столицу паломники уже откуда только не ходят… Стало быть, мы, жрецы, тоже того хотим. Но не каждого можем допустить. Скверна! Храмовники, как известно, не боятся скверны. Будем же отделять чистых гостей от нечистых: тех принимать в Святилище, а этих отсылать в наш же ближний храм, к монахам. А в храме Великий Властитель Земель воссядет в образе золоченого истукана: без Вервия и Копья, зато дородный и в сиянии. Под именем Владыки Запада — ведь край Идзумо лежит к западу от Государевой Столицы… И будет устами монахов обещать «чистую землю» любому, кто почтит его.
— «Владыка Запада»… Не влечет ли сие к расколу страны? Ведь тогда иные могут вообразить себе «владыку юга», «владыку севера»…
— Или Восхода, что уже сделали в Подгорном краю. Услышь: я Главному жрецу не судья. Родом не вышел. Но если мне велят вершить нечестивое — я буду вершить его так, чтобы оно не свершилось.
Эту мысль младший сыскной советник записывает себе на дощечку.
— Однако ныне ты здесь… — молвит батюшка.
— Увы! Сделал, что мог, и не стыжусь поражения.
— А как складываются здесь дела меж господином рудознатцем и Сосновым святилищем?
— Нам нечего делить. Будь я действительно рудознатцем или ревностным невеждой, начни я копать здесь землю в запретных рощах — тогда распря была бы неизбежна. Но я-то не делаю вид, будто не знаю, что никакого золота в Троеречье нет. Ни в подземных жилах, ни в ручьях, ни в виде чудесных самородков. Понятно же: меня сюда послали не пополнять казну, а томиться раскаянием. Я и не пополняю. Но и не раскаиваюсь. Топчусь то там, то сям, тычу заступом в чужие огороды. А что, Столице этого не достаточно?
— Сие мне неведомо. Что же касается моста: может ли господин мне что-то сказать по этому поводу?
— Мост — не моя забота. По нынешнему моему положению ссыльного я этим заниматься не приставлен. По прежнему служению… Великий Властитель привязал Троеречье к Облачным землям в век богов, святым Вервием и без всякого моста. Что думают в Сосновом святилище об этой стройке — узнавайте у жрицы. Дорожному начальству я не надсмотрщик, уездному тем более.
— То есть сказать господину золотоискателю нечего?
— Одно скажу. Не знаю, сочтёт ли господин следователь сие своим делом или чем-то важным для своего дела. Но пока я остаюсь в Облачной стране — я жрец, и скверну я чую. Здесь в последние месяцы обосновался некий Бундзин. Так вот: этот учёный лекарь и кудесник подымает мертвецов. Пользуется ходячими трупами для своих изысканий.
Господин Намма медлит. И правда, в наших доносах было разное, но про мертвецкие чудеса речь не заходила. А писаря сейчас при разговоре нет.
— Это вопрос отдельный, — молвит наконец батюшка. — Был бы признателен, если бы получил письменное его изложение.
— Получишь, — откликается ссыльный. — В ближайшие дни.
И батюшка с поклоном его отпускает.
* * * * *
— Никакая эта черепаха не мёртвая! Холодная — но живая!
— Кто тебя просил ее трогать?!
— Меня там никто не просил. И не велел. Даже вон идти.
— А что это за наказ он тебе втолковывал?
И объясняю для батюшки:
— Я самый конец только слышала, не поняла. Как готовить какое-то зелье.
Рю начинает обстоятельно:
— Мазь, чтобы прямо по воде ходить. Хоть по полю заливному, как на равнине у вас, хоть по реке. Или по морю пешком, если волны не высоки.
— А тебе-то это зачем? — спрашивает господин сыщик.
— Да вы же все насчет переправы тут разузнаёте…
— Ах, да. Чудесный способ обдурить разом и лодочников, и мостостроителей. Замечательно, продолжай.
— Так вот, — говорит моя девица. — Начинаешь на новолуние. Лучше, если есть календарь, подгадать на заячий день. Но можно и без этого. Лишь бы в чётный месяц. Берёшь новорожденного младенца прямо с последом. Разрезаешь вот отсюда — и досюда…
— Не показывай на себе! — по привычке перебивает батюшка.
И соображает, что она сказала. Молвит сдавленно:
— Продолжай, продолжай.
— Достаёшь селезёнку, печень, почки. Их варишь потом отдельно с вишневою корой. А внутрь туловища на их место кладёшь квасцы… Две части квасцов и пол-части… это… свежей киновари, вот!
— Начиная с киновари я, кажется, уже слышала.
— А дорассказать он не успел. Надо будет отпроситься у господина-батюшки и еще раз сходить.
— Ты рехнулась, Рю?! Какого такого «младенца»?
— Всяко не своего. Понятно: там возни-то сколько, не осилить сразу после родов. Делать всё быстро надо! А мальчик или девочка — не важно. Но человечий. Жеребёнок, телёнок — не годится. Про обезьяну я не спросила.
Батюшка нахмурился. Лицо у него — будто съел что-то скверное. Думает. Потом хмыкает:
— А он вам не морочит голову?
— Чтобы отвадить? — спрашиваю. — Хорош лекарь с такими снадобьями! Да узнает кто из болящих дам, хоть здешняя же начальница — они ж ни одной пилюли больше у него не возьмут! Даже если это только разговоры, а не опыты!
— А зачем госпоже начальнице самой по полю ходить? — удивляется Рю.
— Слушай. Начальнице, крестьянке, морячке — кому угодно. Ты поняла или нет, чему он учит?! Ты младенца разделаешь, мази этой сваришь и наглотаешься…
— Ее не надо глотать, ею ноги натирают.
— Какая разница! А дух этого дитяти ты куда денешь? Он же от тебя потом не отвяжется! Зачем, ты думаешь, послед с таким бережением хоронят, я уж не говорю про детей! Дух только-только жить начал, силы-то в нем сколько! Всю ж тебя высосет, если ты с ним так…
Рю наконец-то задумалась.
Господин Намма качает головою:
— Или не отваживает, а наоборот. Он кроме младенцев о юных девицах речи не вёл? Хотя — откуда бы и взяться младенцам, ежели не от дур легковерных…
Это уже, пожалуй, обидно.
— И что, батюшка: ссыльного жреца кудесник за тем же охмурял? Насчет мертвецов.
Подколоть господина сыщика не получилось. Отвечает серьёзно:
— Этого беднягу, думается мне, и охмурять не надо. Он сам себя заморочит. Его так обидели, что ему теперь непременно нужно знать, уверить себя: где бы он ни очутился, он останется тем, кто он есть. Служителем Великого Святилища. И никто с него сан не снимет, кроме его бога. И чутья на мертвецкую скверну не отнимет никто.
Подытожил:
— К наставнику Бундзину больше — ни ногой. По крайней мере, без меня.
И по-твоему, батюшка, это не жестокий произвол? Я, значит, тут тихо буду сидеть — а не пойду и не скажу этому живодёру, кто он такой?! Одно дело — жужелицы, а другое — если начнут говорить, будто барышня Намма со своей ученицей у потрошителя уроки брали!
Только я рот открыла, чтобы это всё высказать, — как доложили о прибытии господина смотрителя дороги. Пришлось убраться за перегородку. Раз уж она теперь всё равно дырявая…
* * * * *
Изблизи видно: господин Канэда — не просто изящен, но прямо-таки красив. Лицом гладок, волосы блестят, а голос не в одну дудку, а с переливами. И если не притворяется — то мало кто бывает так рад видеть следователя из Полотняного приказа.
Батюшка его приветствует любезно, но холодно. А тот холодности этой словно не замечает.
Ему радостно слышать, что глава нашего Конопляного рода и его присные пребывают в добром здравии и неусыпном попечении о благоденствии державы. Я раньше и не знала, что прабабка господина Канэды — наша дальняя родственница по браку. Понятно, что излишнее высокомерие неуместно ни с его, ни с нашей стороны. Не говоря уж о низкопоклонстве. Мы, Намма, — младшая, южная ветвь Конопли, он — из такой же младшей родни Колокольного дома. Сколь отрадна нежданная встреча столь близких семей в здешнем уединении, проникнутом духом старины…
— Радость господина дорожного смотрителя — взаимна.
Батюшка это выговаривает так, чтобы слышалось: «Ах, не ждали? Напрасно!» Но господин кивает, будто что-то приятное слышит.
— В наш славный век, когда самые отдалённые области связываются, словно бы вервиями, узами Государевых дорог…
И помавает слегка рукавами, чтобы по шороху ткани слышно было, как удачно они у него выкрашены. Цвет-то уставной, должностной — но оцените гладкость шелка после окраски!
— …и вести из оных областей, подобно медному гулу, доносятся до Столицы… — откликается батюшка.
Всё, теперь это надолго. Перебирая все уподобления Конопле и Колоколу — нитки, ткани, бубенцы и звонки — до утра можно беседовать, ничего толком не сказавши.
Батюшка, правда, не выдержал первым — уже после третьей чарки. Осторожно помянул мост. Господин Канэда понимающе склонил голову:
— Мне памятны давешние слова господина следователя о промедлениях в строительстве. Подобные проволочки поистине нетерпимы?
— Увы, суждения в Столице склоняются к этому, — твёрдо заявляет батюшка.
— Что ж… Мне только остается заверить: незамедлительно будут приняты самые решительные меры.
На лице дорожного смотрителя отражается искренняя радость: с неприятным вопросом покончено. Можно перейти к делам более занимательным.
— Сколь отрадно, должно быть, для родителя совмещать поездки по Государеву делу с любованием достопамятными местностями, по коим пролегает путь наших песен. Порою печальных, и все ж…
Раньше звучала тут
Песнь перевозчика,
Ныне же смолкла…
Для родителя, значит. Господин Канэда заметил, что за ним подглядывают? Или мы слишком шумно подслушиваем — в наших-то столичных платьях тоже трудно пошевелиться без шелеста. Придется откликаться:
Тишь над рекой и мостом.
Чу! Вдалеке стук колес…
— Я сам, — говорит господин Канэда, — прибывши к новому месту службы, прежде всего посетил излучину, где скончал свои дни сложивший те давние строки. Неизъяснимая печаль!
Батюшка отвечает:
— Уповаю, что в скором времени семейство господина смотрителя также не преминет посетить эти края — и сможет увидеть отражение нового моста в водах, принявших тело несчастного стихотворца.
Когда совсем стемнело, господин смотритель всё-таки удалился. Рю после долгого неподвижного сидения потягивается — на весь дом слышно.
— А «чу» — что такое?
— Особое слово для песен. Что значит, не знаю. Оно для красоты.
У батюшки вид усталый — как в Столице, когда он приходит из Приказа. Снимает шапку, жмурится. Надоедает держать такое казённое лицо, особенно если без пудры, одной силой воли.
Мы вылезаем.
— Какой-то кукольный, — говорю, — подследственный нынче у господина Наммы.
— Ты думаешь, им кто-то играет? — задумчиво молвит батюшка. — Руководит каждым шагом, хочу я сказать. Господин Колокольник?
— Может и не кукольный, а вышколенный. Такая кукла, что уже не надо ее перегибать: сама кланяется.
— На этакой науке можно весьма преуспеть по службе. И как раз по такой, как у него, когда требуется чиновник на все руки.
— Только это может и мешать. Особенно если что-то неожиданное случается… Вот, к примеру, он же сейчас не с тобою говорил. А с Полотняным чиновником вообще. И не со мною, а с девицей из хорошей семьи — тоже вообще.
— А ты не зазнавайся, — отвечает батюшка почти сердито. — Если тебе удаётся видеть людей разными, так нечего думать, будто это и любому легко. Вот я сегодня утром толковал со строителями. Сейчас, к вечеру, все их лица в памяти сливаются. И рад бы думать, что они нарочно себя так вели. Но скорее всего, тут во мне дело.
— Здешних различать — долго учиться надо, — кивает Рю сочувственно.
Прикидываю: а в чем дело может быть?
— Конечно, — говорю, — им бы надо было перед тобой выделяться, ежели бы кто-то из них награды ждал. Лично себе, за бдительность. И они бы в том друг с дружкой соревновались. Тогда бы — да. А если они готовы показания дать, только чтобы в отдельности ни на кого из них потом не ссылались? Они что рассказали-то?
Господину сыщику — не то что нам — болтать уже сегодня невмочь. Отвечает, но кратко:
— Про вредителя, который из края Идзумо. Тут вот что скверно. Рабочие не говорят: «Проснулись мы, а бревен-то и нет». Хватает свидетелей, которые сами видели, как эти бревна по реке уплывают. А ловить их эти свидетели не посмели, потому как плыли бревна — против течения.
— И не упрекнёшь: если чудо, вмешиваться опасно и приказа такого нет.
— То-то и оно, что — «если», — хмурится батюшка.
Это уж знакомо: чего господин сыщик не любит, так это чудес. В бумагах по делу или, еще хуже, по ходу следствия.
— А дальше что?
— Толком ничего. Завтра еще Урасаку спросим: он вопросов не задавал, но слушал в оба.
Завтра так завтра. 
  * * * * *

0

2

И куда мы едем? - окончание

— Насчёт рабочих не знаю, а с управскими людьми я тут толковал, — говорит Урасака. — Они-то со мною на равных, не отмалчивались. По всему получается, дело скверное. Видели: среди ночи ходят около моста какие-то по воде. Или летают, не понятно. И всё ломают, а щепки кидают в воду. Топоров, крючьев — ничего такого у них при себе нет, только руками да зубами орудуют. Силища страшная, не человеческая. Спросили у жрицы, она говорит: нет, это не боги здешние. Стражник, с кем я говорил, думает на учёного. Но его служивые боятся, а начальник никаких приказов о нем не отдавал.
Батюшка спрашивает:
— Раз «видели», должно быть, эти «какие-то» не невидимки. Они, по рассказам, как выглядят? Голова с котел, глаза-уголья?
— Вроде, нет. Я порасспросил: люди как люди, только без ног. А вместо ног под подолом пар клубится.
Смотрю на свою девицу. Что, мол, я тебе говорила? От той гадости, которую из младенцев варят, ноги совсем отвалятся!
— Однако, — продолжает Урасака, — возчики про этого учёного кое-что разузнали. Один тутошний парень по делам побывал в краю, где отшельник прежде подвизался. Спросил между прочим: как же это, важный господин и у вас жил совсем без челяди, только с чудищем? А те в ответ: у учёного челядинцы такие, что лучше бы их не было. И описывают всё то же: безногие, молчаливые, не жрут, не пьют, силы громадной, днем прячутся, появляются только по ночам. Правда, и по слухам, и по здешним рассказам похоже, что людей они не трогают. То есть не кровопийцы, не людоеды.
— Только этого не хватало! — батюшка щелкает веером о колено.
Всё сходится со словами опального жреца. Наставник Бундзин разводит нежить. Раз так, то нам надо срочно возвращаться в Столицу и доложить господину. Нашему господину, который не по службе, а по родству: главе Конопляного дома Асано. И дальше зловредными чудесами будет заниматься уже его палата — Обрядовая. Обидно. Выглядеть будет так, что мы, младшие родичи, не справились, чуть что — бежим к старшим, лишь бы на себя ничего не брать. 
Нет, так не пойдет.
— Кстати, — встреваю я, — а в том краю, где наставник раньше жил, Государева дорога не строилась в ту пору? Возчик не поминал о ней?
Взор господина сыщика туманится. Как всегда у него: нехорошей какой-то догадкой.
— Пути? — спрашивает он, глядя мимо меня.   
— Что за «пути»?
— Пути Тёмного и Ясного, они же просто Пути, наследие заморских мудрецов Роси и Сёси. Ученый наш, как я понял, промышляет по этой части, раз он зелья стряпает. Дороги — тот же пути. Господин Бундзин возомнил, что без его участия Государевы дорожники ничего толком не построят? И решил доказать это, пусть и с помощью своих странных слуг? Безногие: мало кто настолько бесстрастно может отнестись к дорожным делам. Значит, лучшие помощники…
Урасака меж тем вспоминает:
— Нет, про строительство речь не шла. Да там не до того было. Парень-то еще хвалился: вот в какие разбойные места заехал и живым вернулся, да на своих же волах! Там мятеж недавно замирили. Войска понагнали со всех соседних областей…
— Любопытно. Военный округ Такой-то? — спрашивает батюшка. 
— Кажется, да. А это что-то значит?
— Может быть, ничего, — отвечает господин Намма со значением. — Только не исключаю я, что это был тот самый округ, где в ту пору начальствовал над войсками здешний нынешний дорожный смотритель.
  * * * * *
Попозже мы пойдём и извинимся перед наставником Бундзином — мы же всегда с извинений начинаем, а взятием под стражу заканчиваем. Но прежде, как и собирались, посетим Сосновое святилище.
К полудню собрались, причесались, нарядились, спускаемся во двор. И видим: из управы выходит ссыльный жрец. Только сегодня он не унылый, а весёлый и довольный. Батюшка и кивнуть не успел, а тот ему:
— Помню-помню! Не позднее завтрашнего утра донесение будет у господина следователя. Все грамоты. И даже более того!
Что «более»? Призраки упокоятся и лягут к нам на писчий столик вместе с бумагами? Или своим лётом прилетят дать показания? Право слово: только этого нам и не хватало! То-то неловко будет перед госпожою начальницей…
Ссыльный убежал, а мы чинно двинулись к холму.
И вправду: чем ближе к святилищу, тем сосны выше и чаще. Даже темно, хотя день и светлый. И на земле ни травы, ни камней, даже шишек нет — только сухие сосновые иглы. Толстым слоем: должно быть, за много-много лет. А между ними тропинка расчищена, чтобы ходить. Но Рю подол всё равно подбирает, на всякий случай.
Очень трудно на такой тропе разойтись, когда тебе навстречу движется шествие. Господин Канэда в простом одеянии, к шапке приколота бумажка с надписью: «Зарок!». И десятка три строителей, все в чистом. По лицам видно: они принимают решительные меры. Вот, сюда пришли помолиться — очень решительно… А рабочих у моста сегодня, пожалуй, весь день наставлять будут: как надо не пощадить тела своего и доли во имя Государевой стройки.
Святыня — за частоколом из смолистых бревен, видны только высокие верхушки стропил. Мы очищения не прошли, так что нас встречают поодаль, перед внешними воротами. Эти ворота — две живые сосны, а между ними на высоте трех ростов натянуто Государево Вервие. Значит, настоящее святилище, признанное и в Столице.
Встречает староста, брат Сосновой жрицы. Просит пожаловать на помост перед ее домом. Она будет говорить из покоев, через решётку. Тут проёмы не бумагой затянуты, а забраны тонкими палочками. И тоже всё пахнет смолой.
Староста садится ближе к решётке. Будет переводить, чтобы нам меньше путаться в местном выговоре.
Господин следователь после вводных учтивостей спрашивает, как святилище смотрит на неполадки с мостом. Жрица отвечает: громко и в общем понятно, только отрывисто, будто зубы болят. Брат ее плавно, по-столичному, пересказывает:
— Эти неполадки — не наши. Здешний край записан в Государевом описании земель как богатый пищей. А камнем и лесом строительным мы, видите ли, бедны. Так что дорогу снабжаем по мере своего достатка: кормим рабочих, а всё прочее для стройки возят по реке. Богам нашим в этом никакого ущерба нет. Если же какое бревно и поплыло само собою в те горы, где оно росло, — так то печаль тамошних жрецов и начальства, коли позволили для поставок рубить, что не следовало.
— Стало быть, о таких самовольных брёвнах вы слышали?
— Слышали и видели, только это не наше дело.
— Чем дольше тянутся работы на дороге, тем дольше здешним людям приходится кормить строителей. Не в тягость ли это здешнему краю?
— Мы же их кормим из казённой доли наших урожаев, не из семейной. Если кто в Столицу пишет, что они тут с голоду мрут, — так то клевета. Меняются рабочие исправно. Кабы они тут жить оседали — тогда б нам было на что жаловаться.   
— Повторю вопрос, уже заданный мной в управе. Когда через реку встанет мост, не потеряют ли в доходах местные перевозчики?
Жрица с братом довольно долго переговариваются на своем наречии. Потом отвечают:
— Как потеряют — так и найдут, а может статься — и сверх того. Доход у перевозчиков — не столько с самой реки, сколько с оборота грузов. Ежели дорога протянется — и возить здесь больше будут: выгодно! Ты ж осматривал этот мост? Коли через него, как достроится, возы с зерном пойдут — всяко их разгружать на одном берегу надо будет и нагружать на другом, чтоб опоры и балки выдержали. И делать это будут наши люди, и на лодках перевозить избыточную кладь — тоже они. Никакого разорения!
Отмахнув рукою, староста добавляет:
— Мы ж не вовсе дикари, чтоб к одной работе накрепко привязаться, а ни к чему новому не уметь приспособиться. И жадностью нашей вас если стращали, то зря. У нас народ работящий, верноподданный — но мы не попрошайки. Случится беда — недород, наводнение, всяко бывает — у нас найдётся запас, чтоб перемочься, в Столицу слёзных просьб о помощи не слать. Наш доход — казне не в убыток, а в сохранение.
Батюшка сочувственно склоняет голову. Знакомо: значит, его собеседник сам в ловушку сунулся; сейчас господин следователь дёрнет за веревочку, и сеть упадет:
— Если всё это вам так выгодно и с местным обычаем согласуется, а мост строится худо… Может статься, тут ваши враги руку приложили? Чтоб не Государю навредить, а вам?
Даже не дождавшись слов жрицы, ее брат трясёт кудлатой головою:
— Ну какие у нас враги-то? Нету у нас врагов!
— Смотрите сами, — говорит господин Намма. — Люди у вас, как вы сами подтверждаете, предприимчивые: и тут работают, и по иным краям по делам ездят, я слышал. Не могло ли так сложиться, что у кого-то из местных не здесь, в Троеречье, а в другом краю с кем-то распря вышла? А потом сюда приезжает учёный отшельник, словно кем-то прошенный — и начинаются неприятности…
Староста открыл было рот, чтобы ответить — но не успел: из-за рощи громко и резко кликнула какая-то птица. Брат жрицы вздрогнул, подхватился, заизвинялся на местном наречии, да так быстро, что я не разобрала — то ли у него живот прихватило, то ли срок какому-то неотложному делу настал, — и боком-боком с помоста удалился. Батюшка нахмурился, хотел было остановить — но тут из-за решетки заговорила Сосновая жрица:
— Да не надо его. Я вроде понимаю. Говори. Только не быстро.
Батюшка медленно повторяет:
— Пришлый учёный. Что ты о нём скажешь?
Жрица не сразу, но откликается:
— Он нечист. Сам знает. К роще не ходит. Порчу если делает, то не божьим людям. Боится!
С удовольствием говорит. Они тут, может, и впрямь не дикари — но когда их кто-то боится, им это явно нравится. Как псам или, скажем, котам.
Кажется, батюшка не угадал. Если наставник Бундзин напускает порчу на господина Канэду, так тот только что в святилище был, зароки принимал. Значит, скверна к нему не привязалась, раз его сюда пустили. Порча слабая — или она на самом деле не на господина дорожного смотрителя наведена?
Господин Намма и сам, кажется, понял — спросил по-иному:
— А безногие призраки, которые тут на реке появляются. Что они такое?
— Чем им быть? Боги. Молодые. Слабые. С Сосновыми тягаться не попробуют.
Батюшка пожевал губами, составляя вопрос:
— Как полагаешь — учёный Бундзин им служит? Или они ему?
По жрицыному голосу не понять, то ли она сердится, то ли смеется:
— Глупо спросил. Это всегда — и так, и так. Взаимно.
Господин Намма почтительно кланяется решётке:
— Буду знать.
— Много кто не понимает. Западный рудознатец вот. Был при большом боге — очень большом. Думает, и сам большой. Даже — тут. Думает: мне Властитель Земель дал здешнюю землю! Глупый. Земли не между людьми делены.
По лицу батюшки видно: все это ему надо обдумать. А обдумывать проще всё-таки в управе, чем на святилищной земле. Так что мы откланиваемся.
По дороге назад Рю говорит:
— Чудно! Вы видели, как этот дядька птицы испугался? Было чего. Это ж, похоже, козодой, а ему днем кричать не положено. Голос потеряет.
* * * * *
Пообедали при управе. Договорились: в хижине у наставника Бундзина никто ничего руками не трогает. И разумеется, подарков не берёт, угощений не принимает, с черепахами и иными чудовищами не обнимается. Под таким условием господин следователь нас возьмёт с собою. Сам же он намерен идти к учёному прямо сейчас, ибо ему надоели разговоры вокруг да около призраков. Особенно — оттого что все этих юных богов словно бы принимают как должное. А он так не может. Хоть он и всего лишь Намма, младший родич, да всё-таки из Конопляного дома, и дела, важные для Обрядовой палаты, обойти вниманием считает недопустимым.
Урасака остаётся сторожить у входа. Мы поднимаемся в дом. Пахнет опять странно, но по-другому. Похоже, у наставника сегодня каша сначала убежала, а потом и остатки в котелке пригорели.
На что же это он так отвлекся от стряпни? Ежели он сам стряпает, а не его духи.
Не удивительно, что угощать нас хозяин и не пробует. Кивнул и смотрит выжидательно.
Мы приветствуем. Сетуем, что в прошлый раз вторглись так неожиданно и помешали ученым занятиям. Теперь же хотим расспросить наставника о здешних людях и делах.
— Спрашивайте. Только в другой раз, как придёте, не начинайте с извинений за сегодняшнюю докуку.
Садимся на помосте. Черепахи нигде не видно.
— Итак, — начинает господин Намма, — в прошлый раз наставник Бундзин остановился на том, что его дело в чём-то близко к моим скромным занятиям. Возможно ли уточнить, в чём именно?
— И я, и господин следователь, каждый по-своему, блюдём порядок. С этою целью таскаем наших близких по большим дорогам и по сомнительным поселениям. Хотя мне и неясно, что пользы Полотняному приказу от трудов юной барышни и дикарки-подростка.
Рю уже открыла было рот, чтобы сказать: я, мол, не подросток, а уже в невесты гожусь. Сама я бы тоже заявила: или наставник не видывал настоящих дикарей, или напрасно попрекает невежеством мою ученицу. Но батюшка нас обеих опередил:
— Полотняный приказ делает мне честь, дозволяя служить тем образом, какой мне больше подходит.
— Пусть лучше домочадцы у тебя на виду, чем в Столице неведомо с кем знаются?
— Пожалуй что да.
— А охрану запросить скромность не даёт? Или гордость?
Батюшка привычно объясняет:
— Здравый смысл. Будь с нами охрана, у нас бы было что красть: коней и оружие. И наводило бы на мысль, будто в возке еще есть что-нибудь ценное. Так что ездить с отрядом стражи означает приваживать разбойников, как сказано у мудрого Сёси. А в таких краях, где рады будут и возку, и волам, и платью, мы вместе и не странствуем.
— Волам, платью, пленникам... Дорогим заложникам... Теперь я понял, кто ты такой, Намма. Двадцать лет назад, в Южной столице, при взятии усадьбы на Второй улице — ты был среди захваченных?
В доме у нас про те события все знают, но говорить о них не принято. Однако отшельнику наши обычаи не писаны. Батюшка отвечает:
— Дом Конопли не торгуется с захватчиками. И впредь торговаться не будет. Рад, что это многим известно вне столиц.
— Что тогда на Второй улице не все погибли, я слышал, — говорит Бундзин, — а выживших доселе не видал. Теперь ясно, почему ты не хочешь детей в городе оставлять.
Мятежники тогда засели в нашей усадьбе. Ждали, что глава Конопляного дома выбивать их оттуда не станет: побережёт свою младшую родню. Но он — отец нынешнего нашего господина Асано — приказал стрелять. По постройкам — подожжёнными стрелами, а по убегающим — простыми. Убегали смутьяны, прикрываясь нашими: старухами и детьми. Лучники были хорошие. Того злодея, что батюшку перед собою тащил, уложили, а самого его не задели.
— Вернёмся к твоим ближним, — деловито молвит господин следователь. — Кто они, сколько их и что им до моста?
Учёный покачивает усами:
— Двое крестьян, двое воинов-ополченцев, один грамотей и одна черепаха. А до моста им, по сути, дела нет.
— Они у тебя живые? Или мёртвые?
— Посмотри на себя. Ты сам — живой или мертвый, Намма?
Батюшка мог и не уцелеть тогда, не вырасти, не принять чин младшего советника. А я тогда кто? Не живая и не убитая, а вовсе не существую? Наставник сам же и отвечает:
— Коли дело свое делаешь — видать, живой. Они — тоже.
— Какое же у них дело?
— То, с чего мы начали. Порядок наводить.
— По расчётам наставника, мост начат в неподобающем месте? Мировые начала возмутятся, если его тут построят?
— Ты же сам не веришь, будто мировые начала возмущаются от мостов, а не от людей, — щурится учёный.
— Пока что все люди, кого я тут слышал, говорят, что хотят этот мост, и поскорее.
— А ты людей только слушаешь? Приглядываться — неучтиво?
Ах, как колко! Вот и посмотрим, насколько глубоко заглядывает сам наставник. Господин Намма внешне держит лицо. По наклону шеи, по изгибу воротника заметно: он начинает злиться. Но я-то вижу и иное: если подозреваемый пробует выставить сыщика дураком — на том и попадётся. Батюшка этого ждёт. 
— Благодарю за совет, — отвечает. — Присмотрюсь.
— Один из здешних обитателей скверну чует. Другой скверны не чуждается. Третий в ней так густо вымазан, что уже и не понятно: это жемчужина, да увы, замаранная, — или это помойная яма, а в ней, о счастье, перл!
Вымолвив это, наставник поворачивается к нам широкой спиною. Только бросает напоследок:
— Как посмотришь, так и увидишь.
* * * * *
Посмотреть — это правильная мысль. Если призраки всё же есть — будут ли они являться при столичном чиновнике? И при незамужних девицах. Так что мы тоже дома не остались. Сели с батюшкой в засаду на берегу. Мост как на ладони видно. Ночь лунная.
Сегодня после молений строители вернулись к работе. Успели настелить брёвна почти на целый пролет. Если они так усердно трудятся, мост и вправду был бы давно готов, кабы не чудеса. Или не вредительство.
Сидели мы так довольно долго. Тихо, только Рю что-то жуёт.
Чу, как говорится в песнях! На воде — даже не отражение, а просто быстрая тень. И — треск. Самое дальнее от нас бревно в настиле оторвалось. Одним концом висит над водой. И возле этого конца словно на воздухе стоит безногий. Воинская куртка на нем, штаны подвязаны, а там, где поножи должны быть, — пар клубится. Руками дёргает бревно. Оторвал, в реку бросил. Ушло под воду без всплеска, потом всплыло и тихо двинулось. Кстати, вовсе и не против течения.
Другую сторону моста разоряют еще двое. Если бы не дым вместо ног — обычные крестьяне, мужик и баба. Худые, но посильнее святилищного борца: мостовые брусья ломают, как планки веера. Еще один, очень молодой на вид, обломки внизу растаскивает, чтобы не сцеплялись в затор. Этот одет как братец мой: как школяр из Государева Училища. И пятый с ними есть, снаряжен опять по-военному и совсем седой. Раскачивает сваю, так что весь мост дрожит.
Брёвна трещат, доски скрипят, а сами духи беззвучно движутся. Не топают, не кряхтят, меж собой не переговариваются.
— Как не из одной своры, — шепчет Рю.
А черепахи нет. Разве что она из-под воды помогает.
И будто бы ни в селении, ни в управе, ни в стане дорожных рабочих никто не слышит ни треска, ни плеска. Даже собаки. Страшно, да. Такому безногому человека пополам разорвать — ничего не стоит. Понятно, почему их не разгоняли.
— А если огонь зажечь? Может, испугаются? — Урасака лезет за пазуху за кремнем и кресалом.
Увидели?! Пятеро остановились. Потом все сразу, одной волной, шатнулись к нашему берегу. Не прямо к нам, а пониже, под кручу. И почти сразу так же откатились к середине реки. Низко над водою понеслись вверх по течению.
Батюшка берегом — за ними. Мы — за батюшкой. Да куда там! Не видно даже, спрятались они в дом Бундзина или просто исчезли. Или у них где-то дальше логово.
— На сегодня хватит, — говорит господин Намма. Утром обсудим с местными, то ли мы видели, что и они.

Но поутру оказалось не до того. На берегу у самого моста, где когда-то певец утопился, нашли ссыльного жреца. Мертвого, лицом в воде.
* * * * *
У реки толпа, и даже не одна, а несколько. Начальник с уездной стражей, дорожный смотритель с рабочими — ворчат у него за спиной — и староста с поселянами: эти стоят и молча хмурятся. Тела из-за них не видно.
Опоздали мы, — господин Намма досадливо поддергивает рукава. Все улики, какие можно было убрать, тут уже убрали, пока люди разных господ топтались возле погибшего. Батюшка идет к нему, и шаг — такой, что расступаются даже те, кто спиною к нам стоял. Мы с моей девицей следом за ним не решились двинуться, только Урасака. Помогать при осмотре тел — его работа.
А начальники между собой бранятся. Нет, господин Канэда не станет потакать дурному обычаю: «очищают чужаки». Хотя покойник и найден близ места дорожных работ, очищение после смертной скверны пускай проводят местные. Сам же смотритель ручается за своих людей: ни строители, ни смотрительские челядинцы к этой кончине не причастны.
Мы — тем более ни при чём, — отвечает ему начальник уезда. Деревня и управа ночами спят. Если до сих пор, за два года работ, смотритель не спохватился выставить ночную охрану у моста, хотя известно, что странности на стройке случаются как раз по ночам, то это не может не наводить на определённые размышления…
— То есть свидетелей преступления нет, — мрачно заключает господин Намма. И выпрямляется над телом во весь рост.
— Преступления?! — голос родича нашего Канэды звучит удивленно. Только удивление, не больше. — Согласитесь, здешние прославленные края… Словом, разве не последовал этот несчастный примеру прошлого? Пересекает поток путь до Столицы, к тебе…
Староста взглядывает на господина следователя. С вопросом, но словно бы не к нему, а к себе самому: разглядел ли сыщик то же, что и деревенские видят? Раз говорит о преступлении — похоже, да.
— Редко кто, — молвит староста, — прежде чем топиться, этак себя изуродует.
Смотритель кивает на мостовые сваи:
— Течение быстрое… Тело могло… м-мм… пострадать уже в воде.
Господин следователь досадливо качает головою:
— Ножи, во всяком случае, тут едва ли из воды торчат. Это убийство.
После этого слова все загудели. Крестьяне подаются ближе к строителям. Строители кивают на вооруженных стражников. А начальник делает шаг навстречу батюшке. Достает из-за пояса должностную дощечку:
— Прошу внимания! Следствие по уголовным делам — в ведении уездной власти. Мы рады будем всякой помощи столичных представителей, однако…
Таким голосом он при нас ещё ни разу не говорил. Без крика, но очень резко, перекрывая весь ропот и даже шум реки.
— Однако. — утвердительно отвечает господин Намма. — Следствие ведётся уже несколько дней. Убит по меньшей мере важный свидетель. Уже начавший давать показания. Разумеется, Полотняный приказ также будет рад любой помощи местных властей.
То есть: отныне всё, что вы скажете и сделаете, будет считаться либо помощью Государеву сыску, либо наоборот.
Начальник и батюшка глядят друг на друга. Долго глядят. А жрицын брат говорит:
— Да что ж, поможем…
Господин Канэда переводит дух почти благостно. Но — рано. Староста продолжает:
— Только вот насчет покойника… Мы как теперь: сами скверниться должны? Или эти, — кивок на строителей, — пускай хоронят?
Эти, якобы, уже осквернены, раз убитого нашли на месте их работ. Или — хуже того…
Господина смотрителя дороги, как видно, посетила новая удачная мысль:
— Относительно похорон. Не обратиться ли нам за содействием…
И тут же мысль на лице его из светлой преображается в очень нехорошую. Медленно, чтобы все её рассмотрели:
— …к наставнику… Бундзину…?
— Духи!? — вскрикивает кто-то из поселян.
Конечно. Как раз к тому месту, где нашли мертвеца, безногие ночью и метнулись, а потом улетели.
Надо спросить: есть ли на мертвом кроме обычной смертной скверны еще следы зловредного чуда? Ссыльный жрец из Великого Святилища наверняка такое определяет…
Не спросишь. Вот он лежит, наш важный свидетель. Мёртвый и мокрый. Что-то я не сообразила…
Рю тоже собирается реветь. Батюшка обращается к нам:
— Если кто намерен рыдать над телом, пусть остаётся здесь. Я направляюсь осмотреть дом убитого.
Ну, тут уж у нас выбора нет. 
* * * * *
Домик у рудознатца старый, но обустроенный. Пол выметен, циновки чистые, утварь расставлена в порядке. Жил он тут один, стряпал сам, и похоже, старался хозяйничать как следует. Хотя и в изгнании. И к делу Государеву подошел без лени: много навёз сюда всякой снасти для поисков золота. Мерные шесты, верёвки, весы, гирьки, какие-то лотки и сетки.
Батюшка наклоняется над столом. Там тушечница с засохшей тушью. И кисточка не вымыта.
— Кто-нибудь видит бумагу? Хотя бы чистую? Или дощечки, или на чем он мог писать?
А вот нет. Ни полотна, ни бумаги, ничего. Запас сухой туши ещё есть, кистей много. И только.
Господин Намма добавляет:
— На теле его донесения тоже не было. По крайней мере, когда я подошел.
— А что бы, батюшка, он там мог написать, как по-твоему?
— Этого мы сейчас выдумывать не станем. Досочинялись уже.
И впрямь — мы же вчера вечером и думать забыли, что он обещал: сегодня прийти с донесением. Значит, мы тоже виноваты. Кто-то тогда нашего свидетеля перехватил. И убил, а записи забрал.
Батюшка это сообразил ещё прежде нас. Потому и глядит так, будто глаза его где-то далеко-далеко. И ходит, словно пляшет перед Государем: медленно, от столика к очагу, от очага к горным снастям…
Берёт моток верёвки. Начинает разматывать.
Если это верёвка для разметки тех участков, где золото, то была бы она накручена на колышек с насечками, чтобы не соскальзывала. Здесь — нет. В середине мотка — плоская и узкая писчая доска.
Урасака подходит заглянуть. На дощечке выведены знаки. И оттиснута красная печать.
— Что написано, господин?
Батюшка, сощурившись, читает:
— «Расписка. Выдана казённому рудознатцу уездной управой в принятии от него на хранение мелкого золота общим весом восемь мер с четвертью для последующей отправки в Столицу.» Помечено вчерашним числом, печать здешней Управы.
— Аварэ!
Рю говорит:
— Во как! За золото, выходит, его и зарезали?
— Не получается, — говорю я ей. — Он эти восемь мер вчера сдал в управу. И получил взамен вот такую расписку. Значит, вечером у него уже золота не было.
— А воры — что, знали? — Рю разводит руками.
— Он, может, и подозревал, что его ограбить хотят, затем золото и унёс отсюда. Под охрану.
— Или ему, — говорит Урасака, — доску сюда подбросили. Те же, кто золото украл. Чтоб с начальника уезда спрос был, куда оно делось.
— Очень сложно, — отзывается батюшка. — Чтобы подделать такую грамоту, надобно иметь доступ к уездной печати. И владеть языком казённого делопроизводства. Кто-то из управы пытается таким образом погубить своего начальника? Иначе я не вижу смысла оставлять на месте грабежа эту расписку.
— Староста?
— Будем не гадать, а разбираться. Вот что мне странно. Позавчера я бы нипочём не догадался, что у него намыто уже столько золота. Восемь мер — это примерно вот такой горшок.
Господин Намма указывает на кухонный котел. И продолжает:
— Записи в этом доме наверняка были. Не думаю, что тушь тоже подброшена. Если бы так — подбросили бы и то, на чем писать. Хотел бы я знать: все свои грамоты уничтожил сам ссыльный? Или его убийца?
— А это что за бумажка? — кричит вдруг Рю.
На пороге листок. Только что его тут не было. Урасака под нос себе бранится. Кто-то подошёл к самому дому, а мы не видали и не слыхали. Куда это годится!
Господин сыщик читает и эту записку вслух:
— Воробей, утопившись в колодце, обращается в устрицу. Тушь, просочившись сквозь землю, становится киноварью. Смиренный отшельник ждет поборников закона для продолжения беседы. Мировые начала, сами видите, существенно сместились.
— Как это понимать?
— Учёнейший Бундзин торопится дать показания. Пока цел. Я иду к нему. Вы — ждите меня в управе.
— Но, батюшка…
— Господин! — говорит Урасака. — В этом доме следы заметали, да вот, недоглядели. Если в управе тоже начнут… А там-то покоев много, везде не приберёшь. Как бы не подожгли, я опасаюсь. Может, лучше вам всем — к отшельнику, а я в управе пригляжу?
— Да что мы, из пожара не выберемся? — возмущаюсь я.
— Ты, барышня, выберешься, и Рю тоже. А волов тоже вы выводить будете? Нет уж! 
* * * * *
  Сегодня в кои-то веки наставник Тёмного и Ясного не занят наукой. Встречает нас на ступеньках над оврагом.
Приглашает к себе. В доме у него всё еще не метено, но хотя бы проветрено. Чудище тут, а где духи, непонятно.
— Хотел бы я, — говорит наставник батюшке, — чтобы у господина следователя было время самому разобраться в здешних загадках. Но судя по тому, где тебя застало мое посыльное божество, тебе теперь не до моста.
— Не вижу причин разделять эти два дела: мост и убийство.
— В таком случае, раз речь идет уже и о кровопролитии, времени может не хватить мне. Хочу предложить тебе соглашение.
— Предлагай, — отвечает господин Намма с видом: дом Конопли порой всё же торгуется. Но с очень большим разбором.
— Тебе не миновать везти меня в Столицу. Скрываться я причин не вижу. Но не хочу, чтобы за мной последовали божества. В нынешнем их виде они не готовы к путешествию. Ко встрече со столичными истребителями скверны — тоже. Мне надобны два дня, чтобы собраться в дорогу. И уверенность в том, что ты понял, как обстоят дела с мостом.
Батюшка складывает руки. Прячет левую ладонь в правый рукав, правую — в левый.
— Кто ломает брёвна, я видел. Опознал среди них двух крестьян, двоих воинов и одного школяра. Трудно было не связать эти обличия с прежними должностями господина Канэды: орошение земель, порубежное воеводство, составление Изборника. Духи слывут твоими приспешниками, хотя привлечь их всех сюда из разных краёв, скорее, мог бы нынешний дорожный смотритель.
— Они боги молодые, им в одиночку трудно. Потребовалось проводить их. И ограничить их гнев. Направить.
— Направить на Государев мост, отведя — от чего?
— От кого. От человека, который их погубил. Не злою волей, но злостной глупостью по службе. Поселян смыло при прорыве дамбы, возведенной к сроку, но с изъянами. После чего господин Канэда получает повышение и знамя воеводы. Солдат у него не в бою убили, они с голоду померли. Затем, за бережение казенных харчей, господину следует очередной чин и назначение в Столицу. Некий неопытный певец предлагает для Изборника свою песню о солнечном восходе. Господин составитель, разбирая те строки, обнаруживает в них измену Государю и Облачной державе: слишком много о солнце и мало об облаках. Следы ведут в Подгорный край? Мятеж? В тюрьму за такое, а не в Изборник! Мальчишка-сочинитель, спасая родню от позора, кончает с собою. Канэде — новый чин, новое назначение: строить дорогу в Троеречье… Ты не считаешь, что лучше недостроенный мост, чем сданный к сроку — и рухнувший под возами? Или под конём Государева гонца?
— Ты хочешь сказать, эти духи преследуют своего погубителя. Но чуждаются смертоубийства? Отчего бы им врага попросту не задушить? — господин Намма поводит бровью, — Силы их с избытком хватило бы…
— Хватило бы. Но есть две причины, по которым я счёл это неуместным. Во-первых, молодому божеству, убивши раз, трудно остановиться…
— Причина, достаточная сама по себе.
— Во-вторых, — невозмутимо продолжает Бундзин, — что пользы, если Канэда умрет, а за что и почему, так и не откроется? Я полагаю, урок важнее кары. А с проступками мёртвого разбираться всегда труднее, чем с преступлениями живого. Не правда ли, господин следователь?
— Соглашусь. Но в таком случае меня озадачивает появление убитого в этом деле.
— Появление, — подымает палец наставник. — Да, тела бы не нашли, если бы не мы. Поплыло бы вниз по течению, было бы выловлено там, где некому его опознать. Или вовсе бы не было найдено.
— Так это твои боги его вытащили на берег! — соображаю я. — А кто его в реку бросил, они видели?
Ученейший Бундзин горько усмехается:
— Если и видели, не запомнили. Это не был их супостат. Прочие для них все равны. Сомневаюсь, что даже столичные заклинатели сумеют от них добиться внятного свидетельства. Тут уж Полотняному приказу придётся справляться без божественной помощи.
Господин Намма долго молчит. Глядит то ли на наставника, то ли сквозь него. Прикидывает, врёт ли Бундзин? По-моему, не врёт. Или батюшка уже сопоставляет его показания с тем, что мы сами нашли? Говорит учёному:
— Хорошо. Два дня у тебя есть. Брать под стражу богов Полотняный приказ не собирается. Изволь позаботиться об их дальнейшем поведении.
Неучтиво разворачивается и молча спускается в овраг.
* * * * *
А в управе всё скверно. Пожара нет, а драка есть. И что самое неприятное — дерётся наш Урасака, с каким-то местным стражником. Оба уже на дворе, один с мечом, другой со стрекалом, оба в крови, но на ногах держатся. Начали, похоже, еще в доме — дверь вынесена. Впрочем, к тому времени, как мы подоспели, уже никто никого не бьёт — стоят друг напротив друга, каждый ворчит себе под нос что-то неподобающее для моего слуха, а вокруг кольцом — прочая челядь. Уездный начальник обоих ругает — поприличнее, но всё равно гневно.
Батюшка, раздвинув стражу, входит в круг, переводит холодный взор с одного вояки на другого. Негромко спрашивает:
— Кто зачинщик?
Те переглядываются и оба отвечают:
— Я!
— Полагаю, господин начальник уезда, — поводит плечом господин Намма, — сейчас каждому из нас стоит сделать выговор своему человеку. Потом сличим показания.
Берёт Урасаку под локоть и заводит в отведенную нам комнату. Мы с Рю — следом.
Рана, похоже, не тяжёлая — длинный порез и много крови, но неглубоко.
— Заживёт! — заявляет Рю, вытаскивая травки из своего запаса.
— Этому бедолаге больше досталось, — ворчит Урасака, но уже как-то беззлобно. — Я ему руку проткнул.
— А зачем? — любопытствует батюшка.
— Дело было так, господин. Я вернулся, сходил к волам, зашел в ваши покои, чтоб тут тоже чего не спёрли. А потом приходит этот парень — мы с ним еще давеча о призраках толковали. И говорит: «Оба мы — люди при господах, давай столкуемся. Ты своего следователя убедишь, чтобы он в наши дела не лез, ну, с рудознатцем мёртвым. А я своего начальника уговорю вам с мостом не мешать. А уж если поврозь у них получится, что во всем один учёный отшельник виноват, — так тому и быть». Я в ответ: скверная служба, когда господин у служилого на верёвочке! Ну, слово за слово — и получилась свара. Извините!
Разводит было руками, но Рю на него шипит, чтоб перевязывать не мешал.
— Я в гневе, — сообщает господин Намма. — А если бы вы друг друга убили?
Урасака делает виноватое лицо и собирается падать в ноги, но тут Рю уже наготове была.
— О верёвке и дощечке речь, стало быть, не заходила? — задумчиво спрашивает батюшка. Урасака таращит глаза:
— Обижаете, господин!
— Тогда я потолкую об этом с местным начальством. И заодно извинюсь за твою безобразную несдержанность.
Батюшка двинулся в личные покои уездного начальника. Мы — в соседний закуток, чтобы всё слышать. Урасака остался здесь: вещи-то и вправду надо сторожить.
* * * * *
Из-за перегородки ничего не видно, дырку вертеть я на этот раз не решилась. Но слышно хорошо.
Оба даже извинялись недолго. Перешли к делу.
— Грамоты из дома погибшего изъяты с ведома управы? — спрашивает батюшка.
— Разумеется, — спокойно молвит начальник. — Согласно указаниям о надзоре за ссыльным: в случае его кончины все записи должны быть доставлены в управу и опечатаны.
— И что, все доставили?
И мы слышим, как господин Намма шуршит чем-то в рукаве. Начальник тоже мог бы понять: не чем иным, как его распиской.
Но говорит он всё еще миролюбиво:
— Господин следователь! Полагаю, пора размежевать наш сыск и твой. Ты же понимаешь, что здесь в земле никаких жил нет и быть не может. Потому рудознатца сюда и выслали. Чтобы место своё знал.
— Откуда же взялись «восемь мер с четвертью»?
— А это золото не рудное, а литое и чеканное. Восемь слитков и еще мелочь: шпильки, бляшки. Не моё и не твоё золото, и тем паче не этого бывшего жреца.
— А чьё? — спрашивает батюшка будто бы участливо.
— Здешних запасливых людей. То, что накопили лодочники за годы перевоза. То, на что им жить при неурожае, при наводнении или пока будут привыкать к новой дороге и к новой работе при ней. У нас тут храма нет, чтобы монахам ценности оставить на сохранение. А в святилище Сосновом металла не держат. Нельзя!
— Значит, клад был зарыт где-то близ поселка, а золотоискатель его нашел?
— Нашел, выкопал, ему и на ум не пришло: тут чьё-то чужое добро, пусть лежит, как лежало. Решил, что это божий дар ему, опальному, во избавление. Принес горшок ко мне сюда, чтобы в Столицу под охраною переправить.
— Вчера утром он за этим сюда приходил? — спрашивает господин сыщик.
— Да, перед тем как вы в святилище отбыли. Я золото принял, расписку написал, как положено. Откажись я, он бы к тебе с этим кладом пошел.
Хорошо, что не пошел. А то бы…
— И что ты собирался делать дальше? — спрашивает батюшка.
— Золото закопать, где было, расписку так или иначе изъять. Я грабить своих людей не позволю.
— «Так или иначе», понятно.
— А ты не торопись. Не то ты понял. Я горшок назад снести не успел. Деревенские яму увидали…
— …вызвали старосту со святилищного двора, где он с нами сидел, — продолжает батюшка. Рю дергает меня за рукав: вот, я же, мол, говорила, это не козодой!
Начальник вздыхает:
— И со старостой явились ко мне. Я объяснил: пропажу их я найду, а их дело — не шуметь и только доставить мне мою дощечку из дома ссыльного.
— А тот сам оказался дома, — говорит батюшка уже жёстче.
— Всё еще глупее вышло. В доме у него ребята побывали. Они неграмотные, так что выгребли всё, что нашли исписанного, принесли мне. Расписки нет. Я послал их искать ещё, а рудознатец тем временем вернулся, увидал разгром и устроил засаду на вора.
— А твои поселяне его взяли и допросили. До смерти.
Управский начальник молчит.
— И кто его зарезал? — настаивает господин Намма.
Даже нам слышно, как начальник набирает воздуху:
— А вот этого, господин следователь, я тебе не скажу. Это мои люди, и разбираться с ними буду я. Мост тут, сам видишь, ни при чём.
— Хорошо бы, если бы так. Ты понимаешь, что они у меня свидетеля убили? Который уже дал показания изустно и обещал ещё письменные принести.
— Его донос на учёного? Да забирай. Это дело ваше с дорожным смотрителем. Ссыльный, кажется, перед смертью и впрямь дал исчерпывающие показания.
По голосу слышно: а докажите, мол, что это не вы избавились от свидетеля!
Кажется, теперь понятно, почему в Облачной стране все считают: ежели кого загадочно убили — это постарался Полотняный приказ…
К нам батюшка вернулся с доносом и без расписки.
Записи бывшего жреца о Бундзине и духах прочитал. Свернул, опечатал, приобщил к делу. Как дополнительное свидетельство не первой важности.
* * * * *
Красильни мы посмотрели, на лодке покатались. А на третий день двинулись в обратный путь. Уездный начальник настоял на том, чтобы дать нам охрану, и на этот раз батюшка отказываться не стал. Потому что с нами ехали для дачи объяснений в Полотняном приказе по делу о строительстве моста сразу трое. Господин дорожный смотритель всю дорогу занимал нас любезной беседой — он, похоже, ни о чем не тревожился. Наставник Бундзин молчал в усы и про потрошение младенцев не распространялся. И его благовещий зверь, на радость Рю: ничего не вещал, жевал травку. А призраки за нами не погнались. Наставник обещал, что и на разбирательство они лично не явятся. Хорошо бы так и получилось…

0

3

Танури написал(а):

это жемчужина, да увы, замаранная, — или это помойная яма, а в ней, о счастье, перл!

Гениально сказано!

0

4

Очень симпатичный рассказ. Несомненные достоинства - органичный стиль, тонкий юмор. Неожиданный подбор команды следователей - парадоксально, но приятно. Сама детективная фабула - двойная, нестандартная. Боги эти новорожденные - исключительно интересная штука.
Но есть, над чем поработать. Несколько ИМХО, если позволите.
Детективную интригу, на мой взгляд, можно было бы заострить с самого начала, как-то показать, что со стоительством моста может быть нечисто. А если вам нужно это настроение сыщиков, которых обычно посылают "туда- незнамо куда" искать непонятно что, то не мешало бы как-то это проговорить и упомянуть, что обычно всё получается не так, как представлялось сначала. То есть мотивировать читателя интригой чуть больше, заманивать его.
Я так понимаю, что герои будут сквозными для целого цикла. Тогда не мешало бы дать им какие-то портретные характеристики. Вон какой роскошный портрет Бундзина вы нарисовали. А главные герои осталичь без лиц и фигур. Текст чудесно, очень живо звучит, совершенно органичная речь повествовательницы. А вот картинка смотрится пока не во всех местах. А хотелось бы.
И ещё один момент, на который можно было бы обратить внимание. Герои получились малоэмоциональными. Понятно, что Восток вообще эмоции душит на корню, но у вас намечаются такие харизматичные герои: Урасака, который дерётся стрекалом, барышня с жужелицами. А реагируют они слабовато, только на рациональном уровне. А ведь один рецепт варки младенцев у девиц не мог не вызвать эмоциональной реакции. И у отца она была бы, причём, другая, у Урасаки - третья. В общем, мне кажется, что если бы ваши очаровательные сыщики ярче высказывали свои оценки и точки зрения на события и персонажей, это текст только украсило бы.
А вообще, я бы о них  ещё почитала. С удовольствием.

0

5

Ну, что с мостом что-то нечисто, вроде бы обдумывается Наммой в самом начале второй главки.
Что до портретов - тут, видимо, дело в том, что мы-то сами при чтении слабо реагируем на описания внешности героев, кроме как когда эти описания сюжетно важны (скажем, в качестве примет разыскиваемого). А у Наммы и его дочери лица и впрямь расплывчатые, как на японских картинах соответствующего периода (хотя "диковинные люди" вроде Бундзина или дикарки Рю могут быть при этом прорисованы куда подробнее). Учтём, что это может мешать.
С эмоциями персонажей сложнее. Они живут в мире, где эмоции, разумеется, есть, и более того: выражение их строго кодифицировано и регулируется этикетом и правилами приличия с такой жёсткостью, которую в наше время и представить сложно. Пока Намма и компания живут в Столице (или общаются официально, как представители этой Столицы), им приходится следовать этому этикету. В него, кстати, входит отнюдь не только "сокрытие чувств", но и в неменьшей степени "выражение чувств" - подобающих чувств в подобающей форме; плакать в три ручья, например, в ряде ситуаций совершенно необходимо. Вести себя иначе - это дикарство, сколько-то простительное варварке Рю (и то это - недоработка её наставницы), но уже простолюдину Урасаке - не очень, а о людях из чиновничьих семей и говорить не приходится. В этой поездке в провинцию Намма с дочерью от столичного этикета несколько отдыхают - и не столько даже в сторону бурного выражения чувств, которые принято сдерживать, а в сторону того, что можно не демонстрировать по правилам чувства, которых не испытываешь или которые испытываешь, но не хочешь показывать. Но да, если в итоге эта повесть получится первой в цикле (а мы ещё не знаем точно, которая будет первой), то есть ещё до того, как читатель мог видеть нормальные для героев столичные условия - это стоит как-то подчеркнуть, наверное.

0

6

Кладжо_Биан, речь не о бурном выражении чувств, а о личностном отношении к происходящему. Сказовая форма даёт возможность проговорить даже мысленные оценки происходящего. Не может быть отношение сыщика совершенно нейтрально к описываемым событиям. Даже если оно не проявляется внешне.
Опять же, для вас внешность героев по умолчанию, вы их и без этого знаете. А читателю их надо показать, как минимум. Чтобы он понимал, с кем имеет дело. Никто не говорит, что это должно быть нечто экстраординарное, но даже среднестатистическая японская внешность - об этом тоже надо сказать. Не представляете, сколько раз я сталкивалась с тем, что у моих учеников какой бы то ни было образ эпохи отсутствовал напрочь. Ладно, японцы, но когда не могут представить даже рыцаря-крестоносца - это проблема, причём серьёзная. И с ней приходится считаться.
Безусловно, обо всём, что нужно было для детектива, в тексте сказано. Я говорю о другом - об удержании читательского внимания, нагнетании интереса к происходящему, обострении интриги. Мне кажется, что читателю надо дать возможность "заразиться" загадкой. Или иная ситуация, если именно она вам нужна: чудаковатые сыщики на побегушках, вынужденные расследовать всякое разное бог знает что. Тогда и несколько более иронические оценки задания. Словом, надо как-то организовать восприятие читателя, чтобы потом либо опровергнуть его ожидания, либо заострить.
То же самое о ключе к разгадке детективной составляющей. Ключ есть, безусловно. Но на мой взгляд, он должен быть более проявлен в сюжете. Не одной фразой опосредованной речи хозяйки, а прорисоваться через диалоги и ситуации. Контраст того, что господин смотритель о себе думает и то, что он представляет собой действительно. И то, что его бестолочь может привести к жертвам, лучше бы через ситуацию дать, показать потенциальную опасность идиота во власти. Тогда разгадка будет во-первых, возможна для читателя, во-вторых, более значима с точки зрения идеи.
Как-то так. Это ни в коем случае не говорит о том, что текст не хорош. Он прекрасен. Но может быть просто неотразим. В своё время вы с соавтором невероятно помогли мне с подготовкой книги к печати именно таким вот кропотливым анализом, показали, как это надо делать, чтобы в тексте играли даже мелочи. Мне хотелось бы помочь вам не меньше. Если мы друг другу не поможем, редакции для нас этого точно не сделают. Проверено на опыте!

0

7

Личностное отношение к происходящему выражается, на мой взгляд, в действиях персонажей не меньше, чем в описании их переживаний и мысленных оценок. Такие оценки, на мой глаз, важны для двух целей - если ими планируется "заразить" читателя или если без этих оценок, по проговорённым словам и совершённым действиям, персонаж оказывается слишком непонятен и загадочен. К первому мы в данном случае не стремились, а вот второе - действительно важно, если со стороны без этих изложенных мыслей поведение персонажей оказывается слишком неясным или парадоксальным; этого и впрямь не хотелось бы.
Что до внешности - я не вижу, какую роль тут должно сыграть описание того, что у Наммы волосы чёрные, а у Садако волосы длинные. Какова внешность, скажем, Гринёва или Онегина? Если читатель будет представлять героев себе не так, как сочинители - это, по-моему, в большинств случаев совершенно не страшно.
О дальнейшем - организации восприятия читателя и идее. Может быть, тут просто дело в том, что в этих историях мы скорее - за большую свободу восприятия читателя. Один читатель будет воспринимать эту повесть как изложение идеи о вреде неспециалиста на месте специалиста, другой - как об идиоте во власти, для третьего на первый план выйдут отношения в семье, для четвёртого - община с круговой порукой или тема саботажа снизу, для пятого - ход следствия и поиски ключа к разгадке, для шестого это просто будет история о чудесах в экзотических декорациях, и т.д. (И для каждого из них в тексте неминуемо чего-то будет недостаточно, а что-то - выглядеть лишним и необязательным при его подходе.) И это, по-моему, хорошо - когда идея и "основное содержание" текста определяются читателем, а не навязываются автором. Разумеется, есть ряд жанров и типов повествования, для которых ценно обратное: басня, или агитационная литература, или просветительская, или полемическая. Но тут, мне кажется, не тот случай.
Но вот что, пожалуй, будет правда интересно - попробовать и впрямь построить какой-нибудь детектив так, чтобы читатель по ключам смог вычислить разгадку раньше сыщика, а то и вместо сыщика (а сыщик так и останется с ложной версией). Надо подумать.

0

8

Ну, возможно, что это только моё конкретное восприятие. но это восприятие человека, который текст принимает, которому он нравится. А как быть с читателем, менее позитивно настроенным? Его ведь тоже надо как-то завоёвывать.

Кладжо_Биан написал(а):

Но вот что, пожалуй, будет правда интересно - попробовать и впрямь построить какой-нибудь детектив так, чтобы читатель по ключам смог вычислить разгадку раньше сыщика, а то и вместо сыщика (а сыщик так и останется с ложной версией). Надо подумать.

Как Вы полагаете, есть необходимость на форуме в теоретической статье по тому как строить детектив? Это не намёк, ни боже мой! Я знаю, что Вы это знаете. А для других полезно будет?

0

9

Может, и пригодится - в зависимости от того, сколько здесь любителей детективов...

0

10

Ну, Вы, я, может, кто ещё заведётся. Мы ж делаем всё на вырост. Сейчас выложу из Честертона. Ксати, его детективы, я бы сказала, ещё не эталон. Пойдёмте, пообсуждаем, как это делать лучше?

0

11

Сегодня вряд ли успею, а вообще можно будет.

0

12

Замечательный и содержательный диалог получился в Творческой мастерской по этой теме. Спасибо Вам за него!
А теперь не согласитесь поговорить о своей творческой кухне? Ведь понятно, что вы пытаетесь нащупать какой-то свой путь в этом жанре. Как вы его сами видите?

0

13

Кладжо_Биан, большое спасибо за рассказ! Очень хорошая у Вас придумка получилась.

А вот это прямо про мою тётю, буквально из жизни :):

"Госпожа начальница лечится. Мы и не узнаём, какие это травы и коренья. Пока отдыхали, госпожа нам поведала обо всех недугах своей семьи в трех поколениях. У них дочек четыре, зятьёв тоже четверо, сколько внуков, я запуталась. И все нынче обитают в самых нездоровых местах, но — государева служба, никуда не денешься! Старший внук, как я поняла, как раз недавно перестрадал пятью детскими хворями и приступил к отроческим. При том, что младший зять еще не все те отроческие болезни избыл. Но бабка с дедом, то есть сама начальница с супругом, держатся лучше всех. И причиной тому — учёнейший Бундзин, его снадобья и уроки по части питания жизни. Нам всячески посоветовали к нему обратиться — на всякий случай. Вдруг найдёт какую болезнь у меня или у Рю?"

Из мелких замечаний (и не то чтобы замечаний даже, а просто мысли вслух):
1. Девочка Рю названа сугубо мужским именем. Надо бы как-то прояснить, почему так.
2. Повествование очень бы украсило хоть малейшее упоминание погоды. Возможно, в альтернативной Японии и климат другой, но в реальной-то именно такая география выковала таких людей. Погода, время года очень важны, когда говоришь о Японии, недаром и все стихи у них вокруг сезонности крутятся. Упоминание о погоде сразу наполняет "картинку" не просто жизнью, а жизнью этого конкретного народа на этой конкретной земле. Тем более речь идет о доиндустриальной эпохе.

0

14

Спасибо на добром слове и от меня, и от Танури!
Насчёт погоды - всё правильно. В следующих повестях её немножко больше, но всё равно, скорее всего, недостаточно - подумаем, куда добавить.
А у Рю её имя на облачной речи, японское - скорее всего, или перевод, или сколько-то возможная для идзумцев звуковая передача её родного имени. Она ж другого племени, чем остальные герои, из "южных варваров", эмиси. Как её зовут на самом деле и почему - возможно, всплывёт позже, ибо её соплеменники и соплеменницы в этих историях ужо ещё появятся.

0

15

Кладжо_Биан, я понял, что девушка не уроженка Идзумо, но всякий раз, когда она представляется, у окружающих идзумцев должен быть культурный шок, не так ли?

Отредактировано Старый дипломат (29.03.2013 16:41)

0

16

И если бы шоком от имени дело ограничивалось - внешность тоже непривычная, а порою и поведение, невзирая на все усилия барышни Наммы... Хотя родилась Рю уже в ту пору, когда её края присоединили к Облачной стране.

0

17

И когда продолжение будет? Просим.

0

18

Дерево с драконьими цветами

Морозный месяц
Срединная Столица — город правильный. Кварталы ровны, улицы прямы, ворота по четырём сторонам света. У Южных ворот справа храм и слева храм: Восточный и Западный. Отсюда до дворца Государя ведёт не дорога — целая площадь шириной в шестьдесят шагов, а длиною во весь город. Вдоль неё, поперек улиц — дороги. Всё как на клетки расчерчено. Справа речка и слева речка, текут между кварталами почти как по нитке: строго с севера на юг. А сливаются уже за городом.
Вечер, зима, несильный юго-западный ветер звенит в колокольцах на храмовых башнях. Снег лежит во дворах, а по площади и по улицам вьётся поземкой вместе с сухой пылью и соломенною трухой. Ущербный месяц за растрепанным облаком, внизу уже темно, только два квартала светятся: в восточной части на Седьмой улице и с запада на Шестой. Горят потихоньку внутри своих глиняных оград. Два пожара за зимнюю ночь — это, по столичным меркам, немного. Лишь бы ветер не усилился. Или не сделалось землетрясение, как минувшей осенью. Как полетят в домах фонари с крючьев — и вправду беда!
Пожаров сейчас мало, но пожарных еще меньше. На западе они уже работают: бегают с баграми и кадками. До восточного зарева пока не добрались, там жильцы сами управляются.
Горожане по морозной погоде жаровни жгут, уголья роняют — сами пускай и тушат теперь!
В квартале на Седьмой улице четыре усадьбы. Одна полыхает, две занялись, четвёртая пока цела. Над домами летают горящие клочья — и бумага, и кора с крыш, и полотно. Это в самом большом дворе стояли палатки — что вообще-то запрещено. Огонь трещит, скотина мычит, кто-то плачет, кто-то распоряжается.
Долговязый дядька стоит в раскачку на бревне, кидает тюки через стену на улицу. Женщина в ночном платье сидит над другою, лежащей, трясёт её за плечи — нет, перестала: поздно. Вол ревёт и ломится через бумажное окно прямо в дом. Два десятка вооружённых дюжих парней — откуда столько разом? — валят другое здание. Налегли по десятеро на два угловых столба: ещё немного, и своротят.
Воротца квартала нараспашку. Через них вываливаются на улицу трое: двое на своих ногах, а один, похоже, угорел, его тащат под локти. Никому до них нет дела. Сворачивают с поперечной улицы на продольную дорогу, в темноту.

Всё плохо
Барышня Намма, девица на выданье

Всё плохо.
Во-первых, батюшка получил повышение. Он теперь средний советник. Значит, мы больше никуда из Столицы не ездим. Это ведь целое наместничество, пожалуй, должно провороваться, чтобы Полотняный приказ отрядил на разбирательство среднего советника! А сидеть на месте подолгу господин Намма не привык.
И знает он, что нынешний чин — для него высший. Ведущего советника ему не дадут: знатностью не вышел. Разве что перед самой отставкой пожалуют, для почёта.
Батюшка, конечно, за чинами не гонится. Только всё равно как-то неуютно ему. Будто бы вырос под самый потолок. И якобы совсем уже старый…
А раз так, то завел себе стариковскую причуду. Ухаживать за дочками из знатных домов ему, видите ли, уже не по летам. Может себе позволить жену по сердцу, а не из светского расчета. И перевез к нам в дом эту особу.
Она женщина одинокая. Сирота, старший в семействе — её брат, а он учёный, отбыл с посольством на материк и невесть когда вернется. Господин Намма к ней и раньше хаживал, несколько лет, а теперь забрал к себе.
Не в том дело, что она — не ровня Наммам или не красавица. Это всё при ней, а что годами не юна — так и батюшка ещё не в той дряхлости, когда на молоденьких тянет. Но беда другая: дура она. Вот просто — дура.
Кроткий нрав: хозяйством нашим заправлять не пытается. За то вся челядь её и хвалит. Порою даже Рю, моя собственная воспитанница! А уж жена Урасаки — просто новой барыней не налюбуется. Особенно как сравнит с моею матушкой…
Тонкий вкус: лежит целыми днями в своих покоях, читает повести. И изящным рукодельем занимается, не отрываясь от книжки: из чистой крашеной бумаги складывает цветы. Сотнями! Снизывает их на ниточку, получаются шары, чтобы благовония хранить. У нее к благовониям слабость, и не зря: в братней усадьбе челядь держит квасильню, бобовую подливу стряпают. Зайдут с отчётом — два дня потом пахнет кислым.
Чувствительное сердце: над повестями она проливает слёзы. Вот спрашивается: если там всё так печально написано — зачем себя изводить читаючи? — Нет! Каждый раз, как к ней её челядь придёт, заказывает новых книжек. Да побольше, да чтобы жалостные.
И о чём с нею говорить, не понятно. Она во всём грустное находит. Пыталась я ей что-нибудь из жизни рассказать, из батюшкиных сыскных дел — рыдает! Ещё никого не убили, а она уж рыдает. Ну, разве не дура?
А господин Намма с ней находит о чём потолковать. Если бы он с нею тешился только — нет, беседуют по ночам чуть не до утра. Со мною он давно уже столько не разговаривал.
Обидно. Получается, ему как раз этакие женщины милы. Кроткие, плаксивые и тупые. Но если даже он таких любит — то что же мне-то удивляться, что жениха у меня всё нет?
Это во-вторых. Мне, понимаете ли, приспело замуж. Все этим озадачились. И матушка. И муж её, господин Гээн. И батюшкина кормилица, что наше хозяйство ведёт. И все кормилицыны подружки. И кажется, даже батюшкина зазноба нет-нет да и всплакнёт над моей незамужней долей…
И братец — туда же со своими заморскими изречениями. Про птиц-однокрылок и рыб-одноглазок, которые весь свой век парами живут, иначе сдохнут. Но как выйти замуж, в учёных книгах не написано. Сказано только, что непременно надо выбирать по календарю. Было б у меня по жениху на каждый месяц в году да на каждый год из дюжины звёздных лет — я бы уж, наверное, как-нибудь выбрала…
Все судят да рядят, а до дела почти и не дошло. Каких-то кавалеров обсуждают, но отметают за негодностью. Одного уговорили прийти познакомиться. Кормилица меня умоляла: ни слова о делах! Я и вела себя прилично. Не обмолвилась ни про какой грабёж, подлог, растрату… Беседовали о погоде, о достопамятных местах, о стихах. Жених держался тоже пристойно, за занавес ко мне подглядывать не пытался. Назавтра стишок прислал. А потом занемог. Сперва решили — от страсти, да не тут-то было. От календаря. Оказалось, для него, по срокам его рождения, в этом году взошла как раз какая-то такая звезда, что через неё он к нашему дому ходить не может: дорога запретная. И стоять на своём месте это светило будет двенадцать лет. А мне — ждать, пока оно стронется? Я помру раньше.
Ну, а с другими кавалерами и до того не дошло.
Я бы и не огорчалась. Но когда все про этих женихов с утра до ночи твердят… Да еще у Рю, у маленькой, любовь завелась — с сыном Урасаки. Сам Урасака, как батюшка чин получил, сделался старшим челядинцем, а сын его — нашим возчиком. Рю на их половине теперь ночует. А батюшка — с новой женой.
Лучше я бы служить пошла, что ли. При какой-нибудь госпоже из старшей нашей родни, из Конопляного дома. Пусть бы даже при какой-нибудь вздорной отставной дворцовой даме. Да нужны ли им прислужницы?
Правда, сегодня сам Конопляный господин Асано вызвал к себе батюшку. Не в Палату Обрядов, а домой. Может, и выйдет мне служба?

Жгутовый человек
Господин Асано, глава Палаты Обрядов, старший в доме Конопли
Намма, средний советник Полотняного приказа, его младший родич

Усадьба Конопляного дома — на Второй улице, ближней ко дворцу. Занимает целый квартал. Во всём убранстве — строгость, почти как во дворцовой Палате Обрядов. Сразу видно: живёт здесь первый сподвижник верховного жреца — Государя, Властителя Земель. А нынешнему Государю господин Асано приходится ещё и дедом по матери.
Кажется, даже нетронутый снег в саду выровнен, уложен ровными гребешками, словно на подступах к святыне. Сад велик и по всем сторонам обведён крытыми переходами — от одного жилого крыла к другому и к большому дому. Не жильё среди деревьев, наоборот — деревца, кусты и пруд с мостиком в оправе из построек. За решетчатыми створками сквозь бумагу еле виден свет в покоях. Будто месяц светит сначала в дом, а уже оттуда — наружу. 
Масляный фонарик-непроливайка зажжён в рабочем уголку господина Асано. Конопляное масло, конечно. Старший в роду Конопли принимает младшего родича наедине.
Очень стар глава Палаты Обрядов. И лицо, и руки — как из пеньки свиты, из толстой верёвки и тонких жгутов — под сухой тоненькою кожей. Седина при фонаре кажется желтой. А глаза чёрные, ясные. Как малым детям, так и старикам можно не прятать взора, глядеть открыто.
Одет по-домашнему, в рябенький халат. Младший родич Намма не подымает взгляда выше рукавов главы дома. Выше узорной грелки: на ней старик держит ладони. Сам Намма в должностном зелёном наряде, слишком громоздком для доверительной беседы. Но что поделать — средний советник явился сюда прямо со службы.
Уже не юноша, конечно, но — видно, что он ещё в самом начале своей зрелости. На четвёртом десятке, раза в два помоложе господина Асано. Ростом невелик, сложён округло, лицо застыло от почтительности.
— Иными словами, жениха у тебя на примете нет, — говорит старик.
Он спросил: решил ли уже Намма, за кого выдать дочку? Средний советник удручённо склоняет голову ещё ниже. Нет жениха…
— А у меня — есть.
Асано не зовут своих младших в гости просто так. Непременно затем, чтобы порадовать подарочком.   
— Что скажешь, если им будет мой младший внук?
Сын младшего сына, двоюродный брат Государя. Племянник главы Полотняного приказа…
Намма не меняется в лице. Старый Асано это оценил. Продолжает:
— Девочка у тебя — храбрая и рассудительная. Слышал я, не теряется и в сложных обстоятельствах.
Сомнительные достоинства для невесты. Видно, дом Конопли подобрал жениха ей под стать.
— Буду прям. Внук мой испорчен слишком мягким воспитанием. Третьего дня его вернули в город: он собирался бежать в горный храм. Едва не принял монашеские обеты. Это благочестиво, но не уместно: в нашем доме монахов пока достаточно. Его надобно женить.
Старик замолчал, ждёт ответа. Намма не станет расточать благодарностей. Молвит деловито, кратко, как любит господин:
— Это поможет?
— Должно помочь. В Конопляном доме женатые в храм не уходят. Или… Ты видишь другие способы?
— Я мало знаю молодого господина…
А внука дед к разговору не позвал. Хотя уж при сватовстве-то мог бы и предъявить жениха. Беглец при поимке сопротивлялся, да так, что синяков пудрой не прикроешь?   
— Вот и посмотришь сам, — кивает господин Асано.
Да. Разные строптивцы своевольничают по-разному. Выбрать способ усмирения можно лишь применительно к особенностям пленника. 
— Рад буду принести посильную пользу, — отвечает Намма, голосом не выказывая ни радости, ни ужаса.
— Завтра мальчик проберётся к тебе в дом. Пусть проведёт у вас ночь, другую, третью… — старик разводит руками над грелкой. — И будем считать, что дети любят друг друга. И поженим.
Итак, задача Наммы и его домашних — чтобы за трое суток молодой господин не сбежал или не выкинул чего похуже. Кто их знает, почитателей Просветлённого, с их обетом целомудрия…

Прокрался

Барышня Намма, девица на выданье
Намма, средний советник Полотняного приказа, её отец
Молодой господин Асано, ее жених
Урасака, старший челядинец дома Намма

Батюшка вернулся поздно и сказал, что мне нужно хорошенько выспаться. Потому что под утро ко мне прокрадётся кавалер. Младший внук самого Конопляного господина, необычайная честь.
Да я же глаз не сомкну! А вдруг он не в те покои сунется по ошибке? Братец спросонья может и за оружие схватиться. А уж кормилица… Нет, сказал батюшка: прибудет жених, скорее всего, под охраной, хотя и украдкой. А челядинцы дома Асано нашу усадьбу знают.
Всё равно я до утра не спала. По такому случаю даже Рю осталась при мне. Но и посудачить о кавалере толком не получилось: мы обе про него ничего не знаем. Правда, Рю обещала разведать.
Известно только, что он хотел уйти в монахи. И нужно его убедить, чтобы он передумал. Стеречь его надо, а жить с ним вообще-то никто не заставляет. Ну, надо на него посмотреть, решила я. Что за молодой господин из старшего рода.
Ох. Лучше бы я раньше думала!
Как раз когда меня всё-таки сморило перед рассветом, вдруг — шум, топот. Кавалер крадётся! Двое крепких охранников держат его за бока, чуть ли не ноги ему переставляют. Еще один впереди, показывает дорогу, да сзади четвёртый на подхвате. Утро морозное, а они все уже взопрели — от ответственности. Жениха за ними плохо видно. Но завели его прямо ко мне в покой и оставили. Я лежу укрывшись с головой, думаю: сейчас сосчитаю до пяти и выгляну.
Это и было ошибкой.
На раз-два-три-четыре-пять кавалер успел усесться на циновке по-монашески, ноги узлом. Руки сложил лодочкой, глаза закрыл — и сидит. Видеть никого не хочет. Стоило прятаться!
Длинный, тощий. Нарядный. Только одежда на нем сидит так, будто его пьяного одевали или сонного. На голове непонятно что: волосы клочками обрезаны, где на палец, где на три. Монахи голову гладко бреют, но для этого — бритва нужна, а этот, похоже, пробовал управиться ножницами.
А так с лица он — не то чтобы вовсе противен. И не старый. Я не спросила у батюшки, которого года жених, но с виду ему лет двадцать.
Только что-то с лицом у него не так. Думаю: что? Слишком умытый, вот. Умытый и не напудренный. Словно не в Столице. Зато видно: не рябой. И то хорошо.
Не рябой, не горбатый, не расслабленный. Зачем бы его в монахи потянуло? Разве что — припадочный? Я припадков вообще-то никогда не видела, даже любопытно.
Тут батюшка зашёл. И начал путать игру господину главе Конопляного дома. По обычаю, если жених повадился в дом, обнаруживать его надо на третье утро. И тут уж любезно, но твердо осведомляться о его намерениях. А тут – часу не прошло, как уже приветствуют! Непорядок!
Впрочем, с ним хоть здоровайся, хоть не здоровайся. Молодой господин Асано сидит истуканом, не шелохнётся, бровью не поведёт — как в засаде, только весь на виду. Господин Намма обиды не показывает, словно того и ждал, но я-то вижу: батюшка тоже несколько озадачен.
А тут и Урасака подходит, хмурится деловито, оглядывает жениха со всех сторон. Батюшка вопросительно бровь подымает — Урасака мотает головой. И — сквозь зубы, тихонько-тихонько:
— Не, голова вроде цела. Сидит прямо – рёбра, видать, тоже…
Если расчёт был, что кавалер на такое неприличное обсуждение встрепенётся, то не вышло. Сидит себе.
Господин Намма чуть нахмурился, потом говорит вполголоса:
— Ладно. Вы уж присмотрите за нашим гостем, а я вынужден отправляться в Приказ. Пожарные ночью, говорят, государственную измену изобличили. Будто это их дело… Надо смотреть!
И не успела я расспросить, что за измена, как батюшка поклонился — и был таков!
Нет, верно матушка говорит: хочешь, чтоб дело хорошо было сделано, — делай сама. Надо было мне раньше самой жениха себе найти. Из батюшкиных сослуживцев молодых или из братцевых старших однокашников. А тут — дождалась, пока глава дома меня облагодетельствует…
Смотрю на Урасаку. У него вид суровый. Но — ободрительно подмигивает мне, кивает на жениха и громко шепчет:
— Похоже, и не столбняк!
Утешил…

К счастью
Намма, средний советник Полотняного приказа
Хокума, младший советник того же приказа, родич и подчинённый Наммы
Писаря и рассыльные Полотняного приказа

Господин Намма предъявляет должностную дощечку на мосту при входе во дворец. Стражи во дворце много, служащих в разных палатах тоже много, целый город в городе — и нельзя рассчитывать, чтобы каждый часовой помнил каждого чиновника. Даже советника Полотняного приказа. Впрочем, эти лица служилому человеку лучше и не помнить. Ведь Полотняные — это те, кто ведет Государев сыск. Не по части воров и буянов: тех усмиряет стража, столичная и местная, под началом Палаты Наказаний. Полотняные же готовят и объявляют Государевы указы, а кроме того, расследуют должностные преступления и крамолу по всей державе.
Внутри есть ещё одни ворота, сами — как большое здание в два уровня. Стоя в проёме этих ворот, глашатаи объявляют указы. Если подняться туда, на ступеньки, то слева будет небольшая дверка. Она ведёт во внутренние помещения ворот. Тут-то и сидят Полотняные чиновники.
Посреди приёмной стоит пожарный. Ждёт, когда здешнее начальство примет у него доставленные бумаги. Найдены при пожаре на Седьмой улице, содержание непонятное. Раз так, то, следуя правилам, их принесли сюда, и уже здесь оказалось: грамоты строго тайные, выносу из дворца отнюдь не подлежали.
Намма выдаёт расписку в получении бумаг, отпускает пожарного. Заглядывает в сверток.
— И верно: безобразие.
Писаря уже смотрели, что там такое, но решение выносить им не по чину. Средний советник Намма поясняет для них:
— Из Ведомства Календарей. Расчёты на будущий год. Самые главные.
Государева часть календаря. Первым после составителей, звездочётов, её видит и заверяет сам Властитель Земель. Намма бережно заворачивает свёрток, не вчитываясь, какие предвещания по звёздам и приметам вычислило Календарное ведомство. Озирается:
— Где Хокума?
— Так Хокума же и погорел! — отвечают писаря.
— На чём погорел?
— Да на пожаре. Это его квартал полыхнул.
— Сам живой?
— Живой. Присылал с утра своего малого. С извинениями, что опоздает. Он вчера как знал: до ночи тут работал. А дома без него беда стряслась.
Хокума, родич и ближайший сотрудник. Из другой ветви того же дома Конопли — Северной, а Намма — Южная ветвь. Опоздал в присутствие в первый раз в жизни. Живёт в Столице без семьи, с одним челядинцем, с ним и на службу ходит. Дом на Седьмой улице с утра и допоздна стоит пустой. Загорится — тушить некому.
Надо распорядиться… Пусть кормилица с Урасакиной женой соберут, что нужно послать погорельцу на первое время: тюфяки, посуду, припасов съестных…
А Хокума уже в дверях. Склоняется низко:
— Прибыл с места происшествия. Прошу господина среднего советника заслушать донесение.
Должностное платье он явно не снимал со вчерашнего дня. Подол в пепле, рукава в копоти, отряхнуты, но толком не оттёрты. Лицо не набелено: пудра, видимо, была дома. Щёки горят: торопился поспеть на службу. И всё равно красив. Лицо без пухлости, как тушью вычерчено, уверенной кистью. Движения быстрые, глаза блестят из-под ресниц. Лучший!
Почему так бывает: на лучшего по службе человека валятся домашние бедствия? Ведь Хокума даже сам не вёл ещё ни одного дела, не скажешь, что подследственные отомстили…
Младший советник сильно устал. Но будет очень нехорошо, если Намма двинется на осмотр пожарища, а его оставит тут. Как чужого.
— Пойдём. По дороге расскажешь.

Идти до Седьмой улицы — меньше получаса. По главной длинной площади на юг, потом свернуть к востоку. Хокума с докладом уложился как раз до поворота.
Пожарные свидетельствуют: первым загорелся юго-западный дом в квартале. Там проживает некая дама, молодая вдова с немногочисленной челядью. Эту усадьбу первой и начали тушить, и в ней нашли подозрительные бумаги. Откуда бы им там взяться? — Извольте видеть: даму посещал тайный поклонник. Господин  Симэ, по должности — младший звездочёт Календарного ведомства. Зачем он взял на свидание служебные бумаги, пока не известно.
За советниками поспешают несколько рассыльных. Одному из них Намма прямо здесь, на площади, черкает распоряжение. Господина Симэ срочно найти — дома, на службе, у друзей или где еще он — и вызвать в Полотняный приказ.
Потом загорелись соседние усадьбы. На севере — дом самого Хокумы. На северо-востоке проживает чиновник Податной палаты с большой семьей. Родня его, как оказалось, промышляет изготовлением снадобий, в доме хранился запас целебных масел. Несколько горшков. В общем, от той усадьбы немного осталось. А на востоке — самое большое домовладение в квартале. И самое многолюдное, особенно сейчас. Как опять-таки выяснилось при пожаре, в той усадьбе — у заместителя главы Военно-музыкального управления — гостит родич с Восточного пограничья. С дружиною в двадцать два бойца. И с ним тут же в гостях живёт ещё один господин из тех краёв, тоже при дружине. Объясняют они так: этот второй — заклятый враг музыкантова родича, не пригласи его в Столицу — разграбил бы имение родича в его отсутствие. Итого — почти полсотни вооружённых молодцов. Кто в усадебном доме, кто в палатках во дворе, а кто в пригороде: стережёт коней. Кто же остался охранять рубежи на Востоке — пока не установлено. Воины деятельно помогали тушить огонь, разорили не меньше, чем пожарные. Но — погасили.
Хокума докладывает чётко, с именами, чинами и должностями всех гостей и любовников.
— Когда же ты успел? — дивится средний советник.
— К счастью, это мои соседи, — отвечает Хокума. И слышно, что мог бы продолжить: мне, мол, непозволительно не знать о них всё в подробностях.
Намма останавливается посреди площади. Взглядывает Хокуме в лицо:
— Родич! Нельзя же так, в самом деле. «К счастью»…
Были бы в доме — тряхнул бы за плечи: ну, нам-то какое же может быть счастье от твоей беды! И мне, и всем Конопляным. Достойное дело — не щадить себя на службе, но есть и тут предел беспощадности!
А то придет призрак: «Свершилось убийство. По счастью, жертвой его пал я. Могу дать точные приметы преступников»…
Хокума повинно кланяется. Обиделся. Будто его опять выбранили за то, что сам он ценит больше всего. И в себе самом, и в Полотняной службе.

Пожарище
Намма, средний советник Полотняного приказа
Хокума, младший советник того же приказа, родич и подчиненный Наммы
Молодая вдова, возлюбленная господина Симэ
Её челядинец
Рассыльные, мусорщики, монахи, соседи

Дотла квартал, конечно, не выгорел. Не только глиняная ограда стоит, но и кое-что из построек уцелело. Но горело жарко – снег растаял на несколько шагов вокруг пожарища.
А вот изгородей между усадьбами толком не осталось – столько раз через них ломились и погорельцы, и пожарные. Да и сейчас народу в квартале много. Мусорщики раскидывают мелкие головешки, растаскивают обгорелые брусья. Это божьи люди Морового святилища, они ищут и убирают скверное: мёртвые останки. Сколько было и сколько осталось скотины, собак, кур после пожара, — это хозяева сказать ещё могут. Но ведь были и городские птицы за стрехами, и крысы под полами… Всех, кто сгорел или задохнулся, нужно убрать, прежде чем жильцы начнут искать в углях, что от их скарба уцелело.
Один из мусорщиков с недоумением смотрит на бычью голову — чем это её отрубить могло?
Но скверна скверной, а дело безотлагательное. Намма заходит в ограду, младший советник — за ним, рассыльные держатся у ворот.
В ближайшей усадьбе не сгорела только пристройка для слуг. Оттуда слышны голоса монахов: читают молитву над покойником. «Нянька той дамы, — тихо поясняет Хокума. — Вытаскивала сундуки. Балкой её зашибло». И та же молитва слышна подальше, из самого дальнего дома. Значит, и там не только скотина погибла — люди тоже…
По докладу Хокумы выходит, что вот отсюда пожар и начался, здесь и бумаги нашли. Как только они уцелели? От главного дома остались только ямы на месте вывороченных столбов — да кучами обгорелая кора с крыши, доски, бревна, уголья и зола. Впрочем, дом догорал уже обрушенный. Грамоты могли подхватить, пока искали в нём людей. Пожарные — а скорее, соседи или сами жильцы. Напрасно Намма не спросил: кто именно нашёл тот сверток. Похоже — кто-то, точно знавший, что нужно спасать.
На большом соседнем подворье мусорщиков уже не видать, да и погорело там, похоже, меньше. Это музыкантова усадьба — его гости, как были, с оружием, сидят среди уцелевших построек и что-то жуют. Ратные люди, близкой скверны не боятся. Видно, что иные из них перевязаны тряпками и все — устали. Поглядывают на чиновников с любопытством, но сами не подходят.
Обойдя развалины здешнего дома, средний советник видит нечто вроде садика, обгорелые деревья. И на одной из чёрных веток, чуть выше человеческого роста, висит яркий шар. Разноцветный, с хороший кулак размером, лёгкий — качается на ветру.
Ветка сломалась, когда Намма попробовал его достать. Круглая бумажная гроздь из пестрых цветов — красное, белое, жёлтое. Не закопчён, лишь слегка запорошён гарью. Явно повесили уже после пожара. Средний советник подносит его к лицу, нюхает. Поясняет Хокуме:
— В такие внутрь благовония кладут. Но этот — пустой.
Хокума — человек холостой, может и не знать, каким рукоделием нынче дамы на досуге занимаются. Намма — знает.
— Зайдем к хозяйке? — спрашивает младший советник.
— Придётся.
Вдова, к которой ходил календарщик, сидит в той же пристройке, где монахи молятся над мёртвой старухой. Накрылась с головой замаранным покрывалом и плачет. Рядом — крепкий, немолодой уже челядинец: лицо красное, бровей нет, смотрит исподлобья. Хокума без слов, одними руками, поясняет: возчик здешний.
Преступников допрашивать нелегко, пострадавших — еще тяжелее.
— Сыск по слову Государеву, — говорит Намма тихо. — Госпожа сможет рассказать, что здесь произошло?
— Он всё знает, — женщина под покрывалом подымает локоть, показывает на челядинца.
Намма кивает, и возчик, не вставая, начинает говорить:
— Принимали гостя. Во внутренних покоях. Я в хлеву был. Мать — тут, у себя.
Он, значит, нянькин сын…
— Слышу: кричат. Бегу в дом. Там жаровня опрокинута посреди главного покоя. И переборки уже горят. Пробежал вглубь, вынес молодую госпожу. Гостя уж не было. Потом мать подоспела — платья выносит, тюфяки. Огонь уже — до крыши. Соседи понабежали. Я полез за матерью, пока дом не начали рушить. Тут балки и обвалились. Мать — насмерть, меня соседские гости вытащили. Порубежники. Вот и всё.
— А когда ушёл гость госпожи?
Возчик передёргивает плечами:
— Не видал.
Госпожа подает голос:
— Его не нашли. Он почуял дым, вышел посмотреть и пропал. С ним что-то случилось… Он не мог так убежать. Он бы… Он за мной вернулся бы. С ним — что-то страшное, иначе бы он…
— Мы найдем господина Симэ, — обещает Намма. — Помнит ли госпожа: при нём были какие-нибудь бумаги?
— Не помню.
Возчик молвит:
— Были. В верхнем его платье, в рукаве. Оно в доме осталось. Мать успела во двор выкинуть. Пожарные подняли потом. Чуют — тяжелое. Достали свёрток, унесли.
— А прежде он с бумагами сюда не приходил?
— Да, часто, — всхлипывает женщина. — У него дома шумно, работать нельзя.
— Вы знаете, над чем он работал? — спрашивает Намма негромко, наклонившись к ней.
— Что-то по службе. Материковыми знаками написано. Я их читать не умею.
Средний советник поворачивается к Хокуме:
— Кто ближайшая родня госпожи здесь в Столице?
— Прежний наставник Шестого царевича, дядя её покойного мужа. Усадьба на Третьей улице, в западной половине.
— Нужно послать к нему. Пусть пришлёт носилки за госпожой, срочно. И никого к ней не пускает. Пока носильщики не прибудут, оставляем тут людей.
Хокума кивает. Понимает: после Полотняных сюда могут явиться те, кому есть дело до Государевой тайны. Те, кто, возможно, знал о привычках господина Симэ — и поджёг усадьбу, чтобы перехватить его самого и грамоты. Если эти злоумышленники не знают, что календарь уже найден, — госпожа в опасности.
— Я здесь останусь, — говорит возчик. Похоже, госпоже своей, а не сыщикам. — За домом смотреть больше некому.
— Только осторожно, — разрешает Намма, подумав. — Ты с теми соседями ладишь, которые из Пограничья?
— Не ладил бы — не вытащили бы.
— Зови их на помощь, если сюда кто-то чужой полезет.
Челядинец кивает.
Хокума возвращается, показывает: передал. Взглядом спрашивает у начальника: могу ли задать вопрос свидетелю? Намма кивает.
— Послушай. Этот ваш гость — он у вас с кем-нибудь встречался из посторонних? В этот раз или прежде? — спрашивает младший советник у возчика.
Тот успевает ответить — хозяйка откликается совсем отчаянным голосом:
— Нет! Нет! Никто не должен был знать! Тесть господина Симэ… — и умолкает. Хокума смотрит на среднего советника: ясно, мол; потом объясню.
Оба Полотняных чиновника покидают пристройку. Монахи их словно не заметили — знают своё дело.

0

19

Дерево с драконьими цветами (продолжение)

Зимний крик Обезьяны

Барышня Намма, девица на выданье
Кормилица господина Наммы, ее отца
Госпожа Гээн, мать барышни
Господин Гээн, её нынешний супруг
Молодой господин Асано, жених барышни
Рю, воспитанница барышни
Таро, возчик господина Наммы, возлюбленный Рю

Сидит жених. Мы уже пообедали, а он всё сидит. К кушаньям не притронулся. А мы-то на всякий случай ему приготовили и обычного, и постного, и воду, а не только брагу. Даже воды не пьёт! Кормилица рассудила, что он и вчера не ел и не пил — по некоторым признакам.
Если он и нездоров, то такого недуга никто в доме не знает. Не лекаря же звать! Лекарь по всей Столице слухи разнесёт, а тут пока непонятно, есть ли чем хвастаться.
На разговоры жених не идёт, будто не слышит. Глаз не открывает. Но и не храпит. Посетителями не любопытствует — а на него уже кто только не приходил посмотреть.
Шепчемся с Рю. Она меня утешает:
— Это бывает. Вот богомол, например. Или лягушка — сидит, как каменная, только дышит, а потом — хвать!
— Ты что, хочешь сказать — он оборотень? — спрашиваю.
— Кто его знает. Но вообще не очень похоже. Если б у него вся родня такая была…
— Вот уж спасибо!
Рю побежала советоваться со своим дружком Таро, Урасакиным сыном. Возвращается:
— Богомол — не богомол, а бывают такие горные отшельники. Сидит, как мёртвый, чего-то себе думает, а пролети над ним стрела — руку вытянет и поймает. Если целили в кого живого. Потому что — сострадательный заступник! Но это мы сейчас проверим.
Подбирается Рю поближе к молодому господину Асано, делает вид, будто прибирает после обеда. Тут входит Таро. С подносом, а на подносе навалены книги. Их вообще-то трогать не положено: чтение батюшкиной зазнобы. Но — позаимствовали для дела, она разрешила. Таро наклоняет поднос опасно, над головой у Рю и у господина жениха. Сейчас всё посыплется, пора хватать!
И посыпалось. Лучше бы Рю сперва убрала несъеденное угощение. А то какая-то повесть немного замаралась в подливе. Потому что никто книги не ловил. И даже не уклонялся. Рю не успела, а жених и не пробовал.
В общем, не вышел опыт.
Потом приехала матушка. Не могли ж ей о таком не рассказать: ко мне жених повадился! И уже застигнут в дальних покоях, то есть в моих, и скоро свадьба — а матушка ни при чём, как не родная? Ну уж нет!
Приехала она, конечно, не одна, а с господином Гээном из Обезьянского дома, он теперь её муж. Матушка — сразу ко мне, а он пока снаружи остался, из учтивости. Тем более что батюшки дома всё ещё нет.
Матушка обошла жениха по кругу, как будто в храме — истукана золоченого. Посмотрела. Даже принюхалась. Подсела ко мне, спрашивает вполголоса:
— Это и есть жених?
— Он самый.
— Ох, что я за мать! — и даже лицо рукавом закрыла. — Надо было мне раньше этим делом озаботиться… Это у него что — сосредоточение или как?
— Наверно, — говорю. — Он вообще-то в монахи собирался уйти. А Конопляный господин решил его вместо этого женить.
— И он от ужаса оцепенел? Давно он так?
— Да с рассвета…
— Плохо дело. А перед тем… Он что успел сотворить… словом, из предрассветных дел мужчины? И на чём у него заминка вышла?
И поглядывает искоса то на постель, то на моего кавалера.
— Говорю же я: на побеге. Его из храма вернули, сюда доставили, он так с тех пор и не шелохнулся. Какие тут предрассветные дела!
Матушка призадумалась.
— Но если он у нас монах…
И чуть громче:
— …То тихий какой-то для монаха. Книг святых не возглашает. В гонг не звонит…
И совсем громко:
— …Закона не проповедует! Адом огненным не грозит, Чистой земли не обещает! И куда такой монах годится?!
Мало в Столице людей, кого моя матушка не может втянуть в перепалку, если захочет. Похоже, кавалер мой — из этих немногих. Молчит. Хоть его мужским бессилием попрекай, хоть нерадением о Законе.
Господин Гээн, как ему свойственно, под дверью давно подслушивает. Но в женские покои чужого дома всё-таки не ломится. Тут, наконец, покашлял: не могу ли, мол, оказаться полезен? Ну, мы загородились занавесом и его пригласили — может, у него есть какой замысел. Он ведь сам из Обрядовой палаты — по службе мог слышать про семейство Асано и такое, чего мы не слыхали.
Мы с матушкой друг на друга похожи — ростом невелики, станом округлы и нравом живы. Хотя волосы у неё, увы, куда длиннее моих — у меня даже до полу не достают, если встану прямо. Господин же Гээн — особа протяжённая, раскинет руки — от стены до стены достаёт. Подлиннее жениха моего. И куда как подвижнее.
Осмотрел он молодого господина, состроил серьезное лицо и тоже говорит:
— Да… Это бывает!
— Да что, что бывает-то? — спрашиваем.
— Приспело знатному мужу помолиться родным богам. Случай семейный, брак первый, как я погляжу: самое время для моления. Сосредоточился глубоко. А выйти обратно — не может! Чем старше род, тем оно глубже. Сосредоточение, я имею в виду.
— А вывести-то как оттуда, чтоб без нечестия?
— Ну-у… Способы есть.
И умолк важно. Сии тайны, мол, не для бабьего ума.
Походил взад-вперёд. Что-то пядями в воздухе померил. Рю и Таро о чем-то спросил тихонько. А потом нагнулся к самому уху молодого господина — и как гаркнет во всю мочь:
— Хаааа-а!
Из-под балок труха посыпалась. Рю опять книжки злополучные уронила. Во дворе собаки залаяли, к нам сюда люди сбегаются. Кормилица, на всякий случай, ковш с водою несёт — окатить, если с кем припадок. Господин Гээн разводит рукавами:
— Не то. Не сосредоточение, как я вижу.
Жених сидит. Не дёрнулся даже, не поморщился. Если и оглох, по нему не угадаешь.
— А ведь был, по слухам, одарённым отроком! — сокрушается о нём господин Гээн. — Сколько книг прочёл, и мирских, и монашеских, дедушке готовился помогать в обрядовых делах… Не зря, должно быть, говорят: ранняя учёность — причина слабоумия.

Голова и шкура
Намма, средний советник Полотняного приказа
Хокума, младший советник того же приказа, родич и подчинённый Наммы
Соседи Хокумы
Жрец берегового святилища

Из усадьбы вдовы средний советник Намма отправляется к её северо-восточному соседу — податному чиновнику. У того на дворе тоже есть погибшие. Слышна не только монашеская молитва, но еще и другая: голоса женские, дребезжащие.
Хозяина уже предупредили о прибытии Полотняных сыщиков. Он с сыновьями ждет во дворе. Просит пройти под навес в уцелевшую часть дома.
Рассказать ему в общем нечего. Здешние господа подоспели уже к концу пожара. Последние месяцы года — Податная палата готовит отчёты, все чиновники допоздна сидят на службе… Дома были только слуги, да ещё бабушка хозяина, ветхая старуха.
Намма с Хокумой идут расспросить её. Старая госпожа не сразу отрывается от молитвы. Она со служанками сидит в развалинах: домик в саду, обгорелый, наполовину без крыши и без передней стены. Но женщины здесь, на холоде, призывают милосердие Земного Чрева — заступника грешных страдальцев и страдалиц.
С виду госпожа бабушка и её челядинки, тоже в летах, держатся лучше молодой соседки. Не молчуньи: во всех подробностях рассказывают, как ветром принесло горящую солому да бумагу от соседей, как занялась крыша, а там и стены, и службы; как все они дружно спасали добро и пытались гасить огонь, как один их человек угорел, а второй уже в пылающем доме провалился ногой сквозь пол — застрял, там и умер. Как воины подоспели, разнесли всё, с чем женщины не справились бы сами, а там и детки да внуки прибыли — и пожарные следом. Намма выслушивает всё терпеливо. Посочувствовав, уточняет:
— Значит, домочадцы, соседи, пожарные… А чужих не видали тут?
— Как не видать! Посланец ада явился — сам! Сквозь стену!
— Чей-чей посланец?
— Адский, говорю, за грехи мои! — подтверждает бабушка. — Росту — с оглоблю, поперёк себя шире, голова — бычья, из ноздрей — дым, из-под ног — уголья во все стороны летят! Кабы не призвала я вовремя Земного Чрева, заступника, — не толковала бы сейчас с тобою, господин мой! А как взмолилась — так посланец этот сразу и… расточился.
— Куда он расточился, не заметили? — деловито переспрашивает Хокума.
— Так в ад же! – в один голос свидетельствуют старушки. — Земля разверзлась, а там — темницы беспросветные. И бесы тащат грешников в пекло.
Подвижническим житьём, должно быть, даётся такое: прежде смерти ад узреть и остаться невредимыми. Только немного в том пользы для сыска.
Шагая через разбитую изгородь к последней, самой большой усадьбе, Намма бормочет:
— Бычью голову мы тут где-то видели…
— А вот и шкура, — показывает Хокума.
Зрелище и впрямь жуткое. Воловья шкура, вся в пятнах гари и крови, скручена коконом, из нее торчит человечья голова. Вокруг стоят и сидят пограничные воины. Нестройно здороваются.
— Это у вас что? — спрашивает средний советник.
— Товарища лечим. Обожжён сильно. Самое верное средство, господин: в свежую шкуру завернуть.
— А чья шкура?
— А вот вчера как у соседей хлев занялся, вол вырвался, сперва стены проломил, потом к нам понёсся. Ну, мы его и… Бешеный был.
Прочие свои подвиги они тоже охотно пересказывают. По всему выходит: без подкрепления с Востока вся Столица сгорела бы.
— Последний век! — объясняет один из воинов. — Мы в гости прибыли ещё летом. А тут у вас — то наводнение, то землетрясение. Теперь — пожар. Не обижайтесь, господа, но что-то тут у вас совсем неладно. Жалованье казённое положили нам — не платят… Одной господской щедростью живём.
— Жалованье? За какую службу? 
— Так мы же музыканты. Военные. Для устрашения врага и ободрения соратников: поём, исполняем пляску пограничных стражей. Вот и вчера: половина пожар тушит, половина ободряет — людишек местных городских, чтоб в огонь за чужим добром не очень лезли.
— Сдаётся мне, это скорее называется: устрашать.
— Главное — справились же!
— А очень лезли людишки? — спрашивает Хокума.
— Да нет, пока пожарные не прибежали, тихо было. Это ворьё так за пожарничьей телегой и ходит по городу. Авось что перепадет.
В общем-то всё ясно. Но Намма спросит:
— Господа ваши где?
Воин непреклонно качает головой:
— Почивают. Утомились ночью. Беспокоить нельзя!

Делать нечего, не с боем же прорываться. Полотняные чиновники покидают квартал. На углу видно — по площади уже едет возок отставного царевичева наставника. За вдовою.
Намма отпускает рассыльных в Приказ, сам же вместе с младшим советником направляется к реке.
— Что думаешь? Поджог?
Хокума медлит, потом кивает:
— Похоже. В пустом покое жаровня сама собой не опрокидывается.
— Или часть грамот воры всё же утащили. И по пути своротили жаровню, чтоб хозяйке и календарщику не до погони было.
— Скверно, если так.
— Куда уж хуже! — вздыхает Намма. — И ведь если б не нянька эта да пожарные — наверняка мы про бумаги и не услышали бы ни слова. Скажи, родич: ты господина Симэ сам знаешь? Я с ним не знаком.
Младший советник вздыхает:
— Я тоже. Откуда бы мне его знать… Они с подругою соседей в гости не зазывали.
Он и вправду не бывает нигде, и Намма мог бы это сообразить. Не владеет Хокума ни искусством беседы, ни песенным словом, ни заморской учёностью. В свете не блещет, на изящные застолья не вхож.
Вот только не вышло бы, что родич тратит свой досуг на личные сыскные дела. Оттачивает навык. И наживает на том себе врагов. Не мстителей пока ещё, а тех, кто наперёд боится разоблачений.
— Твой человек сейчас где? — спрашивает средний советник.
Хокума усмехается:
— Где? Дома. Думаю, препирается с твоим Урасакой насчет того, какая утварь для нашего хозяйства лишняя будет. Спасибо, родич, за заботу.
— Как иначе… — улыбается Намма в ответ.
Вот и береговое святилище впереди. Нельзя же сыщикам во дворец возвращаться без очищения. Средний советник медлит:
— Я вот что пробую понять. Если не все грамоты у нас — как мы тогда поступим? Не важно даже, просто растяпа этот Симэ или он в сговоре со злоумышленниками, но — в чём тут суть злоумышления? Затребовать выкуп за бумаги? В расчёте на то, что Календарное ведомство сейчас за них даст любую цену? Или самим истолковать звёздные приметы? Но если так, значит, искать злодеев надо среди обученных звездочётов и предсказателей.
Хокуме тоже не хочется сейчас становиться под ледяную воду, хотя и надо. Он хмурится, рассуждает:
— Может, им и наука не нужна. Мы ж оба слышали, о чём те воины толковали — про последние времена и бедствия в Столице. Если таким слухам опорой будут тайные расчёты Государевых календарщиков, настоящие либо выдуманные приметы… Много кто прислушается.
Младший советник недоговаривает, но ясно: такие слухи на руку прежде всего тем, кто смуту замышляет.
— Ладно! — взмахивает рукавом Намма; копоть уже и от него летит облачком. — После святилища я — во дворец, в Календарное ведомство: пусть проверяют, все ли грамоты к нам в руки попали или пропажа есть. А ты — знаю, что устал, но постарайся сегодня зайти к Симэ домой. Может, он там уже. И тоже почивать изволит… А если нет его — потолкуй с его домашними и слугами.
За святилище на берегу отвечает малый тоже из родни Конопляного дома. Очищение — по бадье речной воды на каждого. После жрец предлагает согреться у него в доме. Зима! Значит, брага крепкая есть, вымороженная. Пить уже можно — обряд Первой браги Государь исполнил семь дней назад. «Если выпью, боюсь, засну» — попытался было Хокума отказаться. Да что там! На часок можно тут же и прикорнуть. Голова свежее будет.

Управляемся
Слуга младшего советника Хокумы
Посетители

Раз в десять лет погорели — а шуму-то! Слуга младшего советника Хокумы оглядывает гостинцы из дома Намма. Одежда совсем новая, посуда, крупа, овощи. И бобовая подлива, а как же… Господину всё равно придётся справить запасное казённое платье. И дом чинить: это будет главный расход.
Там, откуда родом этот малый, отстраиваться приходилось едва ли не каждый год. Не набеги, не дикари из-за рубежа — всё свои, защитники. Не знают тут в Столице, что такое настоящее бедствие.
Потому он десять лет назад, ещё подростком, в эти края и подался. Все говорили: в Государевом городе порядок, сытно и богато. Разорения вправду оказалось меньше, чем на Востоке, а насчёт сытости — это кому как. Беглые вроде него и тут особенно не жировали. Зато часто удавалось не грабить, а просто воровать. Или подаяния просить — даже не переодеваясь монахом.
Так они, кстати, с хозяином и познакомились. Заходит нищий паренёк в городскую усадьбу, где собак не слыхать. Да и вообще — считай, никого. Только в доме сидит какой-то дядька в чиновничьей шапке, спиною к двери. И пишет себе. Нищий шагнул уже к ларю — посмотреть, что там стянуть можно. А дядька, не оборачиваясь, говорит: «Да. Рис там, где ищешь. Котелок у очага. Свари на нас обоих». Так и пошло. Прижился.
— Кто за главного будет? — окликают со двора.
— Я. Чего надо? — слуга выглядывает наружу. Здешние ворота закрыты, да что толку — изгороди-то нет теперь, кто попало лезет через вдовушкин участок.
Двое чумазых: мальчишка и старичок. Эти не из Моровых, а скорее, с базара.
— Уголь продали уже?
Кому — дом, пусть и погорелый, а этим — «уголь».
Но не пропадать же зря добру. Поторговались, обожжённые брусья и жерди эта пара забрала за полторы корзины клубеньев. Чтобы отстраиваться, надо брёвна покупать, работников нанимать. Господское рисовое жалованье пойдёт в уплату, а на прокорм — вот, будут хоть клубни. Из них каша тоже съедобная. 
Своя челядь у господина Хокумы когда-то была — но давно разбежалась. В имении он не бывает. С утра до ночи на службе, а иногда и по целым суткам. Весь неухоженный. Это ему ещё повезло, что нашлось кому о нём позаботиться.
— Воротились? Да где ж вы шляетесь в пожарную пору? А мы вас — знай, тушим. Вот я тебе сейчас расскажу…
Это с музыкантского подворья. Говор восточный, век бы его не слыхать. Соседи! Растащили, небось, больше, чем спасли. Да ещё похваляться ходят.
— Не жди угощения. Не будет. Ты уже третий рассказывать пришел. — отвечает слуга, выговаривая слова нарочно по-столичному.
Поворчав, воин удаляется. Хорошо, кабы последний…
На всех не напасёшься. Хотя при такой службе, как у хозяина — взяточников ловит! — другой бы полсотни челядинцев мог содержать. Только к чему лишние люди, коли вдвоём управляемся? А войны сейчас нет.
Хозяйка, конечно, не помешала бы. Хорошо — как сегодня, господин на службе, слуга дома. А если надо куда бежать или за кем следить по хозяйскому приказу, дом пустой остаётся. И есть приходится одну сухую рыбу — стряпать некому.
Только где ж её взять, хозяйку? Господину Хокуме невесту надо под стать, из хорошей семьи. А в хороших семьях его уж ославили: не в себе, мол, на службе горит, чуть не перегорает. И если что пишет — то не стихи да письма барышням. И ведь не отопрёшься — и впрямь не то чтобы у господина с головою всё было в порядке. Сперва ещё туда-сюда, а уж последнюю пару лет… Кабы не слуга — пропал бы господин Хокума, поминай как звали! Ну, и наоборот тоже. В Столице ведь без хозяина — никуда, за десять лет десять раз бы конец пришёл…

Хулы и похвалы

Барышня Намма, девица на выданье
Молодой господин Намма, брат барышни
Госпожа Гээн, их мать
Господин Гээн, её нынешний супруг
Молодой господин Асано, жених барышни
Рю, воспитанница барышни
Друзья молодого господина Наммы по Училищу

Когда у господина Гээна ничего не получилось, матушка стала искать виноватых. Уже всерьёз. Во-первых, она невнимательная мать. Во-вторых, я растяпа. В-третьих, батюшкина верность дому Конопли идёт во вред его собственной ближайшей родне. И вообще он сам на этом деле опозорится. В-четвёртых, господин Асано-старший нам сплавил, что самому негоже. В-пятых, сам мой жених — сидит тут сиднем и даже слова поперек не скажет! Пришли последние времена! Мужчина, знатного рода кавалер, а ломается, как баба: ни да, ни нет.
В-седьмых и в-десятых тоже было.
С другой стороны, такого мужа-монаха и обманывать проще. И право слово, он того заслуживает! Вот именно, — поддакивает матушке господин Гээн, — что убиваться-то? Ну, муж. Последний, что ли? Женится, как деду его угодно, а там можно и в монастырь… Матушка ему: да чтобы по сердцу друга найти, супруга в келью запирать и не обязательно… И пошли друг друга подкалывать, кто кому из них ловчее изменит и кто ужаснее будет ревновать. Послушаешь из-за занавеса — не поверишь, что немолодые уже люди…
Рю между тем поглядывает на молодого Конопляного господина. Надобно пристальнее смотреть: не может быть, чтоб он совсем-совсем не шевелился! Живой всё-таки…
Не видно. Или уж он как-то очень медленно и плавно двигается, незаметно. Как трава растёт. Или как в толстой верёвке со временем жгуты расходятся: пусть на полпальца в год, но ползут.
— Бывает в наших краях, — рассуждает Рю, — девушку иной раз выдадут замуж за дерево. Чтобы орехи лучше родились. Тут — так же?
Не знаю. Я даже того не пойму: а свадьба эта нужна господину Асано на самом деле? Или это хитрость, игра для каких-то сторонних зрителей?
Но зачем? Чтобы молодому господину в храме потом больше почёта было? Как же — великий соблазн превозмог, самоё девицу Намму! Выдержал десять тысяч обид и насмешек, но в гнев не впал! Послушаешь матушку — и догадаешься, почему для такого испытания из всей Конопляной родни выбрали именно нашу семью…
Гээны подождали-подождали, а батюшки всё нет. Вот жестокое сердце! — говорят. — В доме такое творится, а он — крамольников ловит! Уехали, но посулили ещё вернуться.
Ближе к вечеру братец принимал гостей: своих однокашников по Училищу. Уселись они в соседнем покое, за бумажной переборкой. Стали развеивать тоску учёной беседой на заморский лад. С выдержками из древних мудрецов страны Сю.
Братец на год меня моложе, ещё никакой не жених. И к службе только готовится. Но застольную беседу повёл о семейной любви и державном долге. Он про это много читал и думал.
— Слышал ли ты, что человек — чудеснейшее из всех чудес Неба и Земли! А из качеств человека наилучшие — почтительность и верность. Пожертвовать жизнью для Государя — но продлить и то, что получил отца и матери. Что на свете радостнее семейного счастья? И что достойнее беззаветной службы? Тот же, кто обрил себе голову, уклоняется и от первого, и от второго. Понапрасну износишь тело, вотще растратишь силы! Опозоришь память предков, не оставишь имени потомкам!
Это на братца похоже: пируешь с одними людьми, а обращаешься к другим. Будь я на месте его сотрапезников — обиделась бы.
— Нам возразят: почти полтысячи лет уже Государи державы нашей наделяют землёю храмы, воздвигают изваяния Просветлённого, благоволят монахам, искусным в чудотворстве. Не особый ли способ служения державе — творить обряды Трем Сокровищам? Ответствую: монахи сами учат, что путь их не закрыт никому, будь лишь на то добрая воля и прилежание. Зачем же отдавать в монастыри лучших людей из старинных родов? Рачительно ли опирать курильницу на драгоценную яшму, когда на то достаточно простого камня? Разумно ли запрягать в повозку боевого коня, если возможно обойтись послушным волом? Простолюдин, движимый рвением, в монашестве пусть доходит до высоких посвящений, пусть возглашает книги Закона во дворце самого Властителя Земель. Но — потомок Властителевых ближних сподвижников?!
Чудится ли мне, что Конопляный внук зажмуривается ещё крепче? Знаю, мол, сам всё это учил… Очнулся, что ли?! Нет, показалось. Свет так падает.
Самое тяжкое в их заморской премудрости: не поймёшь, когда тебя величают, а когда хулят. Действительно, без невозмутимой белёной личины не обойдёшься.
Разговор о лошадях товарищи братца охотно подхватили — даром что едва ли кто из них верхом часто ездит. Мол, после повозки боевой конь и под седло не годится. Род — родом, а способности — способностями: выучишься храмовому обряду, да окажется, что нет к тому дарования, и что тогда? Монах выйдет скверный, для светской службы учиться уже поздно… Даже мне обидно стало: с чего бы им так насквозь чужие способности видеть, ещё не примененные?
Что рано, что поздно, а что вовремя — это у молодого господина Наммы вообще из головы нейдет. Особенно после того, как батюшка новый чин получил. Я слышала, как братец рассуждал: это что же, в расцвете лет — и предела достичь? Нет, его это не устраивает. Затем и учёность: чтоб не просто служить, но дойти до чинов, нам по роду не положенных, но по способностям — доступных. И к старости сделаться наставником кого-нибудь из Государевых детей. А то и наследника! Но он правда почтительный, разговоры эти вёл не при батюшке.
А батюшки-то всё нет… Вот уже и зазноба его у себя в углу бумагой не шуршит: беспокоится. Что там в Приказе стряслось, в самом деле?

Утечки нет

Намма, средний советник Полотняного приказа
Юкихара, ведущий наставник Ведомства Календарей
Писаря, звездочёты и барабанщики того же ведомства

В ранних зимних сумерках господин Намма возвращается во дворец. Идет на дальний двор, к башенке, откуда барабанным боем отбивают часы. Временем вообще занимается Календарное ведомство. Работают днём и ночью.
В помещении на нижнем уровне башни посередине стоит большой сосуд — водяные часы. Вокруг за столиками сидят писаря, как в любой чиновничьей палате. Но кроме тушечниц и бумаг здесь по столам расставлено ещё множество хитрых приборов.
Пахнет странно. Похоже, здесь нынче принимали ходока откуда-то с гор, в меховой шубе — и к тому же сильно затасканной. Впрочем, как знать: возможно, какие-то наблюдения за звёздами ведутся именно в горах.
Ведущий наставник Юкихара, начальник господина Симэ, не сидит за своим столом, а возлежит чуть поодаль, головою опирается о бочонок со свитками книг. На полу возле него валяются барабанная колотушка и редька: надкусанная и уже пожухлая. У календарщиков приказ — ничего и никогда не выкидывать, во избежание утери важных данных? Или сие показывает, что здесь нет мышей, врагов письменного слова?
При всём беспорядке сам господин Юкихара выглядит хорошо. Причесан со щегольской небрежностью, одет в узорное неуставное платье — с рисунком в виде веток под снегом. По свежему лицу и не скажешь, что он на десять лет старше Наммы. Когда подручный шепнул ему насчет посетителя, ведущий наставник сел. Убрал со своего стола тяжеленное бронзовое колесо с насечками и шпеньками. И только потом поклонился следователю Полотняного приказа.
Намма спросит, не давал ли о себе знать господин Симэ. Увы, нет: на службе не появлялся, объяснений не присылал. Полотняный приказ также не имеет сообщить о нём ничего нового. Ни дома, ни у супруги, ни у друзей младшего звездочёта нет, и нигде о его местопребывании не ведают.
Потом средний советник поднесет наставнику Юкихаре свёрток с утерянными грамотами. Тот просмотрит, раза два с любопытством подымет бровь. Подытожит:
— Благодарю. Бумаги важные, Ведомство Календарей вам обязано.
— Записи здесь — все?
— Да, конечно.
Слишком быстро, слишком запросто сказано? Или такова обычная повадка ведущего наставника?
— Прежде младшему звездочёту Симэ доводилось выносить бумаги со службы? — спрашивает Намма.
— Как тебе ответить? Разумеется, мне о таком безобразии ничего не известно. Но, думаю, выносил.
И улыбается. Не каждый чиновник, объясняясь с Полотняным приказом по поводу пропажи тайных грамот, держится столь непринуждённо.
Господин Юкихара поясняет:
— Симэ — человек усердный. И беспокойный. Привык перепроверять собственные расчёты по десять тысяч раз. В присутственные часы не укладывается.
— Но не грозит ли подобное рвение утечкой либо утратой…
— …Ценнейших сведений? Да ничуть. Вот, видите же: ничего не пропало.
— Если бы не бдительность пожарных…
— …То сгорело бы. Опять-таки никакой утечки, — кивает Юкихара. — А утрату мы бы возместили. У нас же весь календарь переписывается неоднократно.
Средний советник понизит голос:
— Хотелось бы узнать. Выкраденные кем-либо — эти грамоты доступны истолкованию либо перетолкованию? И какая для этого требуется подготовка?
Юкихара мельком взглянет на следователя. Как на болвана:
— Истолкованию доступно всё что угодно. Перетолкованию — тем более. Какова подготовка, такое и толкование получится.
— Я немного о другом, — молвит Намма. — О том, возможно ли из этого календаря извлечь сведения, не предназначенные ни для кого, кроме Властителя Земель.
Ещё более снисходительно наставник отвечает:
— Ведь это от нас зависит, окажутся ли те или иные сведения ложными.
Тут Намма вправду не понимает. Юкихара подсказывает:
— Разве в твоем приказе — иначе? «Утечка» допущена или сделан «обманный ход» — определяем мы, а не Государевы супостаты.
— Но… Когда речь идет о людях, о показаниях подследственных, например… Да, конечно. Но — так ли с небесными светилами? Люди говорить могут разное, а звёзды ведь следуют извечным путём. Либо супостатам вовсе нет проку в звездочётских выкладках, либо они способны проверить: календарь перед ними или бессмыслица.
Календарный наставник вздохнёт. С видом бездонного долготерпения начнёт объяснять в третий раз, как дитяти:
— Господин средний советник! Вы учитывайте вот что: приходят последние времена. Век конца Закона. Светила сбиваются с путей своих, времена года пребывают в беспорядке.
— Как это?
— А так. Ты знаешь, который день у нас сегодня по звёздам?
— Второй день Пса одиннадцатого месяца.
— Ничего подобного, — качает головой Юкихара, — по звёздам нынче день Тигра. Завтра — праздник Первой браги.
— Завтра?
— Да, представь себе. Но Властителю Земель и его сподвижникам удобнее справлять сей обряд пораньше, до наступления морозов. И потому мы имели удовольствие любоваться им семь дней назад. Ты заметил что-нибудь необычное? Я тоже — нет. И никто не возражал, даже самые наши чуткие жрецы. Расчёты поддаются подгонке, видишь ли. Небесные явления подстраиваются под земные нужды.
И, помолчав, ведущий наставник произносит чуть другим голосом:
— Это и есть «последний век», как говорят сведущие люди. Хочешь жить по точному календарю — дождись новых времён. Сейчас невозможно. Да и бессмысленно.
— «Новых времён»? Чтобы Властитель Земель переименовал свою пору правления? Перенёс столицу? Или — вот это?
Намма берёт со стола листок, кисть с тушечницы, пишет: «Закатилась слава Ин, уступила славе Сю».
Смена правящего рода. На материке такое бывало, в Облачной стране — пока ни разу. И думать о таком страшно.
Календарщик Юкихара берёт листок. Перегибает с угла на угол. Потом ещё раз и ещё. Отглаживает уголки, свёртывает в виде цветочка. Тушь внутри, конечно, размазалась в обыкновенное пятно.
Видит, кажется, что Намма ждёт ответа. То есть — господин следователь всё ещё не понял.
— Не о том речь. Извини, я сам тебя запутал. «Дождаться» в обычном смысле слова тут невозможно. Я говорю о будущем мире. О Мироку.
Намма набирает воздуха:
— Знаешь, у нас многие так говорят: «А я что? Все так делают». Это объяснение, но не оправдание.
— Оправдание? — отзывается Юкихара, тоже уже раздражённо. — А что, свершилось преступление? Супостаты, о ком ты толкуешь, уже в чём-то признались? Или хотя бы… Как-то проявили свое существование? Календарь в дурные руки не попал. Неподобающих толкований не прозвучало. В чем ты меня обвиняешь? В том, что я плохой звездочёт?
Что-то булькнуло в водяных часах. Один из писарей поднялся, взял длинный шест, стукнул в потолок. Наверху, на башне ударили барабаны.
Час Кабана. Поздно уже. И сказать нечего. Средний советник откланивается и встаёт.
«Мироку»… Что за слово? Помнится, это какой-то подвижник… Но их у монахов много, поди разберись.

0

20

Дерево с драконьими цветами (продолжение)

К оружию

Барышня Намма, девица на выданье
Намма, средний советник Полотняного приказа, её отец
Молодой господин Асано, её жених
Госпожа Намма, нынешняя жена господина Наммы
Урасака, старший челядинец дома Намма
Рю, воспитанница барышни

Господин средний советник вернулся поздно, озабоченный и даже сердитый. Ничего не рассказывает, спросил: как у нас? А нам порадовать нечем. Кавалер сидит и молчит. Братцевы гости, увидевши хмурый лик господина Наммы, попрощались и разбрелись.
Батюшка обращается к молодому господину Асано:
— Хотел бы спросить у тебя совета. Сразу о нескольких вещах. Прежде всего о Мироку: кто он или что это такое? И еще: о «конце времён». Что о нём говорится в монашеских книгах? Рассчитывают ли его по звёздам?
Ничего себе дело! Я от любопытства ёрзаю, жених ни слова не говорит. Даже не кивает: знаю, мол, вот ещё погожу — и объясню.
Только отчего-то кажется мне: он задумался. Может, и до того размышлял о чём-то, но тут мысли в другую сторону побежали. Вот что значит — следователь! Нескольких слов хватило — а у других и ковш холодной воды не помогает.
Батюшка подождал, потом пошел к своей зазнобе. И Рю к своим — к Таро и его родителям. Оставили меня с кавалером одну.
А он хоть при людях, хоть наедине — одинаковый. А ведь это вредно, думаю: целые сутки сидеть, скрутивши ноги. Потом и не встанешь!
Набралась я духу ему сказать то, что при родне неудобно:
— Ты мне скажи, молодой господин, чего ты всё-таки хочешь. Тебе в храм надо? А в котором храме тебя ждут? Может, удастся весточку передать. А господину деду твоему докладывать о том не обязательно. Я ничего такого не обещала. Мне сказано: глаз не спускать, и только. Чтобы бумаги и туши тебе не давать или письма воровать — уговора не было. И потом: я же и в дороге могу — глаз не спускать-то… Соберёмся потихоньку и убежим. Уж до храма я тебя провожу.
Если бы он и вправду удрать хотел — самое время сейчас. Только он всё сидит. А ежели Конопляный господин внука тоже не понял, как и мы? Может, ему чего-то совсем другого хочется?
Думала я, думала, потом задремала. Даже уже сниться что-то начало. И вдруг — шум, лязг!
— К оружию!
И огни во дворе мечутся, через переборку видно.
Отшельники, что ли, с гор спустились — выкрасть нашего гостя?
Сам он им навстречу не рвётся. Что нам, женщинам дома Намма, в таких случаях делать, давно условлено: сидеть тихо и не соваться мужчинам под ноги. Даже новая госпожа уже усвоила: не вопит, не рыдает, совсем её не слышно.
А кавалера вчера посадили прямо перед дверьми. Затопчут ещё! Эх, надо было коврик ему подстелить! Чтобы перетащить волоком можно было куда-нибудь в угол.
Врывается Урасака со своей новой саблей. Растрёпанный, глазами крутит. А из-за спины его ко мне Рю пробирается. Строит рожи, но не видно, чтобы сильно была напугана. И нож свой держит так, что понятно: не собирается она его в ход пускать.
— Что стряслось? — спрашиваю.
Урасака как взмахнёт саблей чуть ли не над самой макушкой у жениха!
— Усадьба, — говорит, — окружена. Вооружённые, с огнём, кто — пока не понятно. Твой… молодой господин драться хоть умеет?
А я откуда знаю? Не пробовали. Если и умеет, то не намерен. Сидит, как сидел. Рю глазами то на него показывает, то на Урасаку. Ничего не понимаю!
Тут наконец появляется батюшка. За ним виден братец: в нижней рубахе, но схватил уже свой лук и колчан.
Вид у господина Наммы скорее гневный, чем встревоженный:
— Какого… — проглотил неучтивое словцо, — что всё это значит?
Урасака опускает саблю, кланяется почтительно:
— Учебная тревога, господин. Только он — всё равно… — и мотает головою на Конопляного внука.
Брат что-то возмущённое вопит, батюшка ему, не глядя, подает знак: цыц! А у самого на лице написано: вы, стало быть, опять хотели как лучше? Это значит, господин Намма очень зол.
Говорит — с ледяным хрустом в голосе:
— Твой приказ, Урасака, на случай тревоги — являться ко мне, а не к молодому господину Асано и не к барышне.
    — Виноват, — склоняет голову Урасака. И поглядывает из-под бровей: ты, мол, неужели не понимаешь, зачем всё это?
Батюшка понимать не желает. Коротко извиняется перед гостем и вместе с Урасакой идёт успокаивать домашних.
— И тут не вышло! — вздыхает Рю. — Совсем каменный!
Могли бы и меня предупредить.
— Что следующее у вас на очереди? — брюзжу. — Пожар? Землетрясение? Ледяная буря?
— Да на сегодня, наверно, уже всё, — отвечает Рю серьёзно.
Ушла. В переборку тихонько стучит батюшкина зазноба:
— Барышня!
До сих пор ко мне так обращается. А как ещё? Не «дочка» же я ей…
— Может быть, ты поспишь пока, а я посторожу? А потом сменимся.
Вот глупости какие! Она, будущая тёща, станет стеречь господина зятя?
Отвечаю вежливо:
— Да не надо. Ты с батюшкой будь, ему нужнее. Я тут управлюсь.

Полночь

Узкий тёмный сарай. Ничего не видно, только слышно, как кто-то ворочается. Пахнет кислым. Снаружи слышатся шаги, за открывшейся дверью – огонь. В углу сарая молодой человек в нижнем платье щурится и пытается отвернуться. Пришедший ставит светильник в угол, прикрывает дверь. Набрав ковшом из кадки воды, присаживается рядом с первым на корточки и даёт ему напиться. Сам тот взять ковш не может: руки связаны.
— Ну что тебе надо? — спрашивает пленник. Похоже, уже не в первый раз. — Чем я таким перед тобой провинился?
Человек с ковшом поводит плечами:
— Ничем.
— Значит, тебе кто-то приказал? Мои враги? Моя родня?
Тот не отвечает, кладёт ковш поперек кадки. Спрашивает:
— Есть хочешь?
— Да не до еды мне! Я ничего уже не понимаю!
— Время такое.
Оба умолкают — связанный тихо хнычет, второй его рассматривает. Безо всякого выражения на лице. Потом первый осторожно спрашивает:
— Это… из-за неё?
Его собеседник улыбается — почти весело. Качает головою:
— Нет.
Здесь нет ни очага, ни жаровни. Не слышно, чтобы хоть за одною из стен ходили люди. И всё же — будто бы тепло. Странно: чем согревается этот нетопленный сарай?
При свете видно: места тут много. И большая его часть заставлена бочками. Внутри них что-то тихо плюхает само по себе.
Непонятное, тёмное сооружение стоит наверху одной из бочек. Часы? Бочонок поменьше? Пузатый кувшин с ручками и крышкой? Не видно.
Из-под крыши с балок на ниточках свисают шары. Бумажные цветочные шары с шёлковыми кистями. Стены, должно быть, законопачены плотно: нитки висят отвесно, не качаются. Никакого сквозняка.
И эта вонь. Что — или кого? — держат в здешних бочках?
Лучше об этом не думать. Лучше говорить:
— Тебе нужен выкуп?
По одежде не понять, кто этот сторож: разбойник? Чей-то челядинец? Служилый господин из тех, что победнее?
Конец года. Заимодавцы собирают долги. Ведомства сводят отчёты, вскрываются растраты. Даже и столичному чиновнику могут срочно, позарез потребоваться средства. 
— Выкуп? — эхом откликается тот.
Связанный заторопился, твердит взахлёб:
— Развяжи — я напишу. Моя жена… мой тесть богатый человек. Он заплатит. Много заплатит. И все будут молчать. Чтоб никто не узнал. Тебе нечего опасаться, я тоже буду молчать. Я ведь и не знаю даже, кто ты!
Второй поднимается, смотрит на пленника. Без улыбки говорит:
— Получается — разбойный дух. Хорошо. Я сам напишу.
Берёт светильник, выходит. Слышно, как задвигается засов.

Младший барабанщик

Намма, средний советник Полотняного приказа
Хокума, младший советник того же приказа, родич и подчинённый Наммы
Стражники
Задержанный
Писаря и рассыльные Полотняного приказа

С утра на площади народу немного, так что она кажется ещё просторнее. И всё же — пешеходы, повозки, носилки. Младший советник Хокума на службу идёт пешком. Сегодня — всё-таки в сопровождении слуги. Хорошая была ночь: нигде не горело, на стенах иней блестит.
Велико ли жалованье у городских стражников? Они всегда жалуются, что слишком маленькое, а гляди-ка: идут вчетвером, и двое тащат такой большой мешок, что даже на морозе вспотели. Остановились, носильщики передают груз двоим другим. И замечают младшего советника. Окликают:
— Господин Верёвочный!
Прозвище по Вервию, родовой святыне всего дома Конопли.
— Чего вам от господина? — спрашивает слуга Хокумы.
— Старший дед ваш нынче во дворце? Тут знаменье явилось. Само.
«Дед», старый господин Асано — глава Обрядовой палаты. Со знаменьями следует обращаться к нему. По дороге отнюдь не разглашая увиденное кому попало. Младший советник однако же любопытствует:
— Оно — в мешке?
Стражники кивают. И сваливают ношу наземь. Внутри неё что-то кряхтит.
— Покажите-ка.
Мешковину развязали. Там сидит нечёсаный грязный малый непонятного возраста. Нагишом, но не видно, чтобы дрожал от холода.
Тяжело дышит, зыркает по сторонам. Стражники на всякий случай берут его в кольцо. Он урчит неразборчиво.
— Помешанный? Глухонемой? — спрашивает Хокума.
— Бери выше, господин: оборотень!
Обрядовая палата и ее тайны — это само собой, но когда на тебя так пристально и выжидательно глядит Полотняный чиновник, лучше уж всё выложить. Если что, с него пусть и будет спрос.
— Идём мы сегодня на рассвете с обходом, — начинает старший стражник. — У южных ворот. Глядь — прямо к нам, со стороны дворца, несётся здоровенная зверюга. Мы — за оружие; как он подоспел ближе, разглядели: барсучий пёс, только очень крупный. И прежде чем я его рубануть успел, он всеми четырьмя лапами упёрся, встал на бегу и — вот. Человеком перекинулся. Показаний не даёт, сперва всё сбежать норовил. Не иначе, знамение!
— Последние времена приходят, — хмуро откликается другой стражник.
Младший советник слегка отстраняет одного из служивых, подходит ближе, нагибается, заглядывает оборотню в глаза. Тот фырчит, но напасть не пытается.
— Со стороны дворца, говорите? — задумчиво молвит Хокума. И спрашивает у малого: — Ты чей?
— Бух! — отчётливо произносит тот. — Сбу… Служба! — и мотает головою на север.
Если кто-то оборачивается барсучьим псом — это, конечно, знаменье. Но если такое позволяет себе Государев чиновник…
— Это не в Палату Обрядов. Это к нам, — постановляет Хокума.
— Расписку извольте, — говорит стражник. Младший советник не возражает.
Выдав бумагу и переписав для себя имена и должности стражников, Хокума отпускает их. А у задержанного спрашивает:
— Обратно в мешок полезешь или так пойдёшь?
— Сам! — гордо надувается оборотень.
— Обмотать бы его этим мешком, — предлагает слуга, — всё-таки дворец, неприлично.

Даже в таком облачении не всякий провёл бы своего спутника через дворцовую охрану. Но Хокума — человек упрямый. Жреца из Обрядовых так и не стали звать для проверки скверны. Пропустили под ответственность Полотняного приказа.
Средний советник Намма уже на месте, мрачный и невыспавшийся. Накануне Хокума только успел сообщить начальнику, что господина Симэ дома никто не видел после пожара. Сейчас Намма ждет подробностей. А вот упитанный незнакомец в странном облачении для него — неожиданность. Неужели поджигатель?
Хокума коротко и чётко пересказывает слова стражников. Приказные встали из-за столиков, столпились вокруг. Слишком близко, однако, не суются. Барсучий пёс и укусить может.
— Служба, значит? — Средний советник приглядывается к задержанному. Тот ёжится, хотя в помещении и теплее, чем на улице. А Намма грозно спрашивает:
— Имя, чин, должность?
Оборотень икает, прокашливается, потом выпаливает — и впрямь каким-то лающим голосом:
— Зовусь Тануки. Временный младший барабанщик. Календарная палата.
— Не Палата, а Ведомство, — уже мягче поправляет Намма.
— Ох, извиняюсь. Да. Это я спросонья.
— Ты там у стражников в мешке — спал?
— Нет, я до того. Долго. Пока не понял, что надо бежать, — поясняет оборотень Тануки.
— Ах, да. Звери твоей породы зимою спят. А «бежать» — почему?
— Последний век пришёл!
Намма взглядывает на него внимательно. Присаживается, указывает барабанщику: можешь, мол, тоже сесть. Берет кисточку, чтобы записывать:
— Подробнее.
— А подробнее я не знаю. Спал. Испугался, проснулся. Понял: последний век! Ну, то есть весны не будет. И лета потом тоже. Подхватился — и домой.
— Зачем? — спрашивает Намма с некоторым недоумением. Тануки не отвечает, только поводит шеей, будто в жёстком вороте. Средний советник уточняет:
— Ты там, в Календарном ведомстве, давно зачислен на должность?
— С середины осени. Когда всё закачалось: земля волнами пошла. Как домой добраться? А раз в столице — надо служить. Я барабанить умел всегда, мне показали — когда надо.
Занимательные подробности узнаёшь во дворце. Вчера в Календарном ведомстве над головою у следователя Наммы — тоже какой-нибудь пёс время отбивал? А в часах водяной сидит и булькает, когда надо? А сам господин Юкихара тогда, получается, кто?
Хокума уточняет:
— Ты когда проснулся? Вчера, третьего дня?
Мало ли что спросонья может учинить барсучий пёс. Может, и огня уже не боится.
— Нынче, — уверенно отвечает Тануки. И, подумав, добавляет: — Пожалуй, в час Зайца.
Более внятных показаний он дать не смог. Намма распорядился послать к календарщикам. Пусть опознают и объяснятся.

Стоит отвернуться!

Намма, средний советник Полотняного приказа
Хокума, младший советник того же приказа, родич и подчинённый Наммы
Тануки, младший барабанщик Календарного ведомства
Юкихара, ведущий наставник того же ведомства
Писаря и рассыльные Полотняного приказа

Пока явятся за барсучьим псом, младший советник может доложить. Звездочёт  Симэ проживает — или проживал — в доме своего тестя, старшего советника Ведомства Двора. Каковой о похождениях зятя ничего не знал или не желал знать. Супруга календарщика пребывает в расстройстве и тревоге — её отец от расспросов оградил. Однако её ближняя девушка дала понять, что для молодой госпожи увлечение супруга — не тайна. Хотя кто именно предмет его чувств, жена не ведала.
Дом он покинул утром накануне пожара, после службы прислал весточку, что ночью ему предстоит наблюдать звёзды — отложить это невозможно. Там и не тревожились особенно: не впервой. Хотя по службе господин Симэ вообще-то занят расчётами, а не наблюдениями, но родне он этого не уточнял.
Носил ли зять домой бумаги со службы прежде — старший советник Двора, к сожалению, не знал. А то бы, разумеется, строжайше выговорил за такое упущение. Просил, если господин Симэ отыщется живым, предоставить его для этой цели. А то ведь молодой человек — сирота, больше его поучить уму-разуму некому!
— Впрочем, — добавляет Хокума, — старший советник просил незамедлительно известить его и в том случае, если зять отыщется неживым. Тот либо другой случай представляется ему предпочтительным, я не вполне понял. Старец в гневе.
При словах «тесть» и «зять» средний советник Намма сегодня как-то странно замирает. А пёс, похоже, не вслушивается в то, что ему знать не положено. Даже при слове «пожар» усом не ведет. А усы у него не бриты уже давно.
Только собирался господин Намма распорядиться, чтобы Хокума всё изложенное свёл в письменный доклад, — как явился ведущий наставник Календарного ведомства. Оборотень рухнул ему в ноги.
— Ваш барабанщик?
Господин Юкихара удручённо кивает:
— Наш. Что он натворил?
— Он, как можно понять, исчез с места спячки через несколько часов после того, как пропал другой ваш служащий, Симэ. Подобные совпадения настораживают, — говорит Намма с укоризной. Что пользы, дескать, было уходить от ответов вчера, если нынче всё равно придётся продолжить беседу?
Календарщик склоняет голову:
— Принимаю упрёк. Возмутительно! В служебное время! В голом виде!
— В обоих видах, — уточняет Намма, — страже он едва не попался, когда был в шубе. И на четырёх ногах.
Тануки так и лежит — носом в циновку.
Ведущий наставник продолжает извиняться. Хокума спрашивает:
— А что значит «в служебное время»? Он утверждает, что уже месяц как спал.
— Даже немного больше, — соглашается Юкихара. — Сейчас это и есть его должностные обязанности. Видите ли: он — примета. В книгах по календарному делу встречается указание: «когда барсук заляжет в нору». Отмечает конец осени. Соответственно, «когда барсук покинет зимовье», — это признак весны. За неимением барсуков на наших островах мы при наблюдениях обходимся вот этакими псами. Однако посылать в лес обследовать норы диких животных нам некого: следопыты в ведомстве не предусмотрены. Остаётся пользоваться удачным случаем.
Тануки, не поднимая головы, что-то урчит. Кажется, опять о том, что весны не будет.
Намма понимающе кивает:
— Примета, стало быть. И много у вас подобных служащих, господин ведущий наставник?
— Сейчас — только этот. Они, понимаете ли, занимают свои должности на временной основе. Поскольку, увы, тоже не предусмотрены по спискам. Впрочем, барабанить Тануки и впрямь учился с большим усердием. Пока не уснул.
Теперь в голосе Юкихары негодования уже нет — даже напускного. Жалость — да, некоторое смущение — пожалуй, но на подчинённого он не гневается. И хотел бы по возможности сгладить последствия его служебного небрежения.
— Вам следует написать объяснительную записку по поводу этого барабанщика, — заключает Намма. — Нам сюда — и, разумеется, в Палату Обрядов. Согласуйте значение примет, дабы не пошли кривотолки. И приложите старание, чтобы более такое не повторялось!
Наставник Юкихара кланяется. И показывает глазами: я ваш должник. И ещё, кажется: «А ты не настолько непонятлив, Намма, как притворялся вчера».
Господин календарщик уводит своего подчиненного. По знаку среднего советника Хокума беззвучно следует за ними. И слышит, как Юкихара, даже не выйдя из Полотняного приказа, начинает ворчать:
— Сколько раз тебе говорено: не соваться на улицу безо всего! Не бегать на четырёх прилюдно! Да, век последний — так зачем время торопить? Этак для тебя он продлится — ровно до первого вооружённого встречного болвана…
По спине видно: оборотню очень стыдно. Оправдываться он и не пытается.

Вернувшись к своему столу, младший советник принимается перекладывать бумаги. Вдруг замирает с небольшим листком в руках.
— Эт-то что такое? — охает он в большом смущении.
Намма окликает:
— Что там у тебя?
— Прошу простить. Ничего, — бормочет Хокума. Читает, что написано на листке, и вдруг резко встаёт.
Подходит к столу среднего советника.
— Изволь взглянуть, — и подает грамотку Намме.
Бледная тушь, недорогая бумага, письмо женское: буквами, без заморских знаков. Почерк неуверенный, малограмотный. Случается, столичные дамы передают послания возлюбленным на службу — ведь почти у каждой есть в родне или чиновник, или дворцовый стражник. Если это любовная записка — зачем её подавать по начальству? А вот если кто-то из наших приказных вздумал подшутить над Хокумой — что тот до сих пор холостой и подруг не имеет, — это отвратительно!
Впрочем, в записке речь о другом:
Кто желает получить господина звездочёта Симэ живым и целым, пусть бросит в дворцовый ров близ юго-восточного угла двенадцать мерок серебра.
— Откуда это взялось? — спрашивает средний советник у всех присутствующих.
Сегодня Намма здесь с утра. При нём никого постороннего в Приказе не было. Кроме оборотня и календарщика — но те всё время были на глазах, к столу Хокумы не приближались.
— Ты вчера меня отпустил, — вздыхает младший советник, — я вечером сюда не возвращался. Своего стола не видел со вчерашнего утра. Зря, получается.
Почти весь вчерашний день господин Намма тоже провёл вне Приказа. Писаря начинают перебирать давешних посетителей, жалобщиков, доносчиков и тех, кто просто забегал поболтать.
— Всех надо будет проверить. Пока — ни на кого из них не похоже. Слишком уж нагло!


Разная мерзость

Намма, средний советник Полотняного приказа
Хокума, младший советник того же приказа, родич и подчинённый Наммы
Его слуга
Писаря и рассыльные Полотняного приказа
Монах из храма будды-целителя
Мусорщики и зеваки

Неприятнее всего — что наши приказные тоже попадают под подозрение. Кто-то из них пронёс сюда записку от похитителей. По глупости? Уважил просьбу незнакомки у ворот: занеси, мол, это письмецо твоему сослуживцу Хокуме… Или сам связан со злоумышленниками?
А может быть, это нам голову морочат. Сейчас мы все начнём выяснять, как сюда попала эта бумажка и от кого она. Тем самым преступники выигрывают время. Знать бы, для чего. И опять-таки: заодно с ними господин Симэ, или он — их жертва. Ежели не жертва, так и никаких других злодеев может не быть, кроме него самого. Устроил себе исчезновение на пожаре…
Хорошо бы узнать, получали ли подобные письма в Календарном ведомстве и в дому господина советника Ведомства Двора. Нелепо как-то — вымогать выкуп прямо у Полотняного приказа, минуя родню и начальство звездочёта.
Понадеемся, что грозный тесть и Юкихара, если получат такие же записки, снесут их сюда? А вдруг — поверят и даже решат заплатить?
Очень странное место для передачи мзды. «Бросьте в ров». Бросить-то несложно — но как незаметно выудить это серебро? Место приметное. Сделать вид, будто случайно свалился в воду, глазея на юго-восточный угол дворцовой стены? Было б чем любоваться… К тому же утопающего стража вытащит — но уж наверняка вытряхнет из него всё добро, что при нем окажется. Да и холодно сейчас нырять в воду, искать что-то в тамошней грязи и мути.
Кто может незаметно обшарить ров? Снова оборотни? Сомы на столичной службе, не иначе, наняты предсказывать землетрясения…
Или всё проще? Мусорщики. Им и положено этот ров чистить, у них есть на то особая лодка и снасти.
Средний советник Намма выходит из глубокой задумчивости:
— Так. Вчерашними посетителями займёмся позже. А пока следует выяснить, единственное ли это подмётное письмо. Всем — перебрать бумаги, у кого что на столе или в коробе. Если найдётся еще что непредвиденное — отложить, опечатать, сохранить до разбирательства. А если не обнаружится тех грамот, какие должны иметься… ну, сами знаете.  Младший советник Хокума остаётся за главного. И пишет доклад, от которого мы отвлеклись. Если будут ещё посетители — следить за ними попристальней.
И выходит. Начальство спрашивать, куда оно направляется, не положено. И хорошо: не ответишь же: «На свалку!»

Намма идет к Восточным воротам. Там стоит молельня, в ней монах принимает заказы на уборку всякой скверны. Приписан к храму будды-целителя, что при Моровом святилище на Восточных холмах. Мусорщики все под началом тамошнего бога — грозного усмирителя заразы. Чтобы жителям Столицы не переговариваться с ними напрямую, монахи и устроили у ворот приёмную.
Да и здесь приняты меры ограждения от скверны. Жаровни стоят прямо на улице, на холоде: дымят защитными благовониями. Монах не показывается, сидит за зарешеченным окошком.
Средний Полотняный советник представляется и спрашивает:
— Намечена ли на ближайшие дни чистка дворцового рва?
— А что? — отзывается сиплый тонкий голосок. — Там какая-то незаурядная мерзость всплыла?
Видимо, с тех пор как моровики имеют дело с монахами, у них появилась точная роспись, какие бывают восемь или сколько их там видов мерзости: обычная, незаурядная, сугубая, исключительная…
— Просил бы наставника ответить на заданный вопрос.
— Вроде нет. Морозно же! Допустим, что и плавает — всяко не загниёт пока. Но если необходимо…
Пока не загниёт, падаль не будут убирать даже из-под стены Государева дворца. Последние времена! — Ну вот, Намма и сам набрался этих словечек…
— Может оказаться необходимым. И вот что: что там в ближайшие дни выудите — складывайте в кучу и стерегите, чтоб не растащили прежде, чем из Приказа придут ознакомиться, — со вздохом говорит Намма. Это ж они такую кучу наложат для Полотняных чиновников… Отборной, непревзойденной мерзости.
Но нет! Монах, судя по голосу, там у себя за решёткой даже в лице изменился:
— Позвольте, господин средний советник! Никак не возможно! Великим Властителем Земель пожаловано нашим божьим людям нерушимое право! На всё! Сколько-то ценное! Что среди скверны обнаружится!
— Включая возможные улики? — уточняет Намма.
— Без каких-либо исключений! Впрочем, если укажете, чем именно любопытствуете, поглядим и доложим: было, не было… Вы там в Приказе не беспокойтесь. У каждого своя скверна: нам вот врать мерзостно…
Хорошо, наверное, тем, у кого в этом храме родич есть… Хотя, конечно, не всякому родичу такое пожелаешь.
— Хорошо, давайте так. Всё выловленное занесите в опись, я потом посмотрю. Помечайте, в котором часу что было найдено. И особое внимание обращайте на посторонних, кто будет шляться возле рва и вам мешать. Или тем более — помогать.
— Договорились. Но вы бы предупредили всё же: человек там плавает? Скотина, зверь, птица? Или диковина какая?
— Лучше вам, наставник, заранее этого не знать. Дабы не предвосхитить ожидания.
Отойдя от молельни, средний советник замечает: народу у Восточных ворот заметно прибавилось. А по улице слышен грохот тяжелой повозки.
— Поберегись! Скверна едет!
Горожане толпятся у стены дома, ближайшего к воротам. Телега мусорщиков, поравнявшись с ними, останавливается. Возчик принимается неспешно поправлять упряжь.
Груз на телеге кое-как прикрыт циновкой. А с той стороны, где толпа, и вовсе почти открыт. Из-под циновки торчит — лучше бы не приглядываться, что. Обмёрзшие клочья, чей-то мех, чьи-то перья и лохмотья. Люди у стены — тянут шеи, всматриваются. Хотя и глупо так искать кошек своих, невольников и кто бы ни пропал. Лучше бы уж сразу запросить Моровое святилище: если, мол, найдёте — известите…
Кстати, и Полотняному приказу надо будет это сделать. Напрасно Намма не с этого начал, когда толковал с монахом.
Показалось: знакомое лицо среди толпы. Слуга Хокумы. Тоже наблюдает за телегой? То есть младший советник всё-таки ведёт своё расследование, по собственному замыслу? Впрочем, трудно было и ждать иного.
Слуга перехватывает взгляд среднего советника. Качает головой: нет, нашего звездочёта тут нету. Намма возвращается к монаху за окошком, дает приметы пропавшего.
— Понятно. Если привезут — вас первых известим.
Сказал это монах — и отошел от решётки, быстро-быстро зашептал что-то кому-то. Стукнула дверь молельни — та, что ведет внутрь ворот. Кто-то побежал в сторону Восточных холмов.

На обратном пути средний советник всё же подошел к юго-восточному углу стены. Один, никого подозрительного рядом не бродит. Вода — чёрная, даже на вид ледяная. По ней — неровный налет, как жир на похлебке. Плавает много всякой дряни — но сверху не опознать, что именно. Разве что у берега болтается в воде разбитый ящик. И к нему сверху прилип яркий бумажный цветок.

Не дождетесь

Барышня Намма, девица на выданье
Господин Намма, её отец
Рю, её воспитанница
Нынешняя жена господина Наммы
Молодой господин Асано, жених барышни

Матушка письмом спрашивает: ну, что?
Ничего нового: жених не пил, не ел, по нужде не отлучался, исчезнуть не изволил. И не говорил ни слова.
А не в том ли всё дело, что мы при нём запросто держимся, как при монахе, даже не прячемся толком? Достойно знатного мужа: видя неприличие, поступать так, чтобы сгладить чужую неучтивость.
Ладно, решили не обращать на жениха внимания. Занавес опустили, сидим, как воспитанные женщины. Я, Рю и батюшкина жена с нами. Развернули шитьё, работаем. Советуемся, отчего бы с кавалером могла такая молчанка приключиться. То и дело заглядывает кормилица. Проверить, как наш новый способ: не подействовал? Нет. Поглядит на несъеденное угощение, вздохнёт, уйдёт — а потом опять…
Мне уже и вчера всё это не нравилось. А сегодня — и вовсе.
Батюшка прибыл со службы. Безответно поздоровался с будущим зятем. Зашёл к нам, велел подавать ужин. Спросил:
— И чем вы нынче друг дружку застращали?
Сыщик! И объяснять не надо, что нас никто чужой не пугал, мы сами справились. Теперь его пугать начнём.
Рю как самая младшая высказывается первой:
— Я думаю, он и правда не простой человек. Не потому, что знатный, а — с духами знается. Пока с ними говорит, ничего больше не видит, не слышит. Они его по своему царству водят. Оно б и ничего, дело почтенное. Только вот эти его помощные духи… они, говорят, ревнивые бывают. И к невестам, к жёнам — особенно. Могут незаметно подкрасться и нутро выесть!
Батюшка ей, кажется, не поверил, но ничего не говорит, смотрит на меня.
— А я не знаю. Я — лицо пристрастное.
— Ты не фыркай, а выскажи свое пристрастие.
Ну, сам захотел:
— Сколько так сидеть можно, как неживому? Урасака говорит — голодный срок еще не вышел, а вот без питья… может и не выдержать уже скоро. Если через тростинку в него не вливать. А если он у нас и впрямь себя голодом уморит — что делать? Ведь в храмы и за этим иногда уходят, верно? Чтоб там монахи помереть спокойно дали. Что ж нам теперь, всем разбежаться, а дом храму отписать, что ли?
— Глупости, — твердо заявляет господин Намма. — В пределах города обустраивать новые храмы запрещено — иначе как вплотную к воротам. От нас до ворот — сосчитай сама, сколько жилых усадеб. Мы бы уже знали, если бы и там засели бритые.
Тут новая госпожа голос подаёт — и уже слышно, что вот-вот расплачется:
— А может, задумано, чтобы не сам жених умер. Вот просидит он так три дня. Кто ж сказал, что после этого воспрянет? Позор… Может быть, они думают — если девочка через него погибнет, ему за такой грех уже ни в какой монастырь ходу не будет… И придется служить, как и желает старый господин.
— А с чего бы — погибнуть? — удивляется батюшка.
— Так от духов же! — объясняет Рю.
— Или от позора, — вздыхает госпожа. — Или от…
— От злости, не иначе, — говорю, — лопну. Что я, топиться буду? Прямо в колодце? А вот уйду сама в монастырь — что они будут делать?
Тут батюшка нахмурился:
— Во-первых, что это у вас за «они»? Многое во власти главы Конопляного дома, но вот то, про что вы толкуете, — не его образ действий. Желал бы господин Асано, чтобы кто-то из нас удавился, — он бы просто верёвку прислал. А не внука. Во-вторых, храмы тем и славятся, что туда не праведники уходят, а порой ровно наоборот. И ничего, принимают. Ежели кто кого «довёл» — такое, пожалуй, даже к чести будущего послушника. Большая сила убеждения, для проповедника полезная черта… И в-третьих: если бы молодой господин одержим был духами — дед его ни на шаг от себя бы не отпустил. Глава Обрядовой палаты чудеса любит.
— А тогда, — рассуждаю я, — не для того ли всё затеяно, чтобы мы крутились дома вокруг жениха и ничего не делали? У тебя, батюшка, сейчас никакие храмы в деле не замешаны?
— Не думаю, — невпопад отзывается господин средний советник и продолжает кушать.
Отведал того, сего. Мы молчим. Он спрашивает у Рю:   
— А что ты носом водишь?
— А чего от твоей милости чумным курением пахнет? Мы тут сидим, а в городе — зараза?
— Чтоб слова твои слышал подвижник Бездонное Ухо! — молвит ей батюшкина жена. Испугалась пуще прежнего.
Господин следователь смотрит на нас и головой качает:
— Нет. Пока только пожар.
И начал рассказывать.

0

21

Дерево с драконьими цветами (продолжение)

По-семейному

Барышня Намма, девица на выданье
Господин Намма, её отец
Рю, её воспитанница
Нынешняя жена господина Наммы
Молодой господин Асано, жених барышни

Непонятно, слышит ли Намму молодой Конопляный господин. Если слышит — тем лучше. Поймёт, что его уже считают членом семьи, раз обсуждают при нём тайные сведения из Полотняного приказа. Так в этом доме принято.
И женщины пусть отвлекутся от тех ужасов, что насочиняли. Пусть хоть и на чужое несчастье. Дочка уже что-то вычисляет в уме. Жена жалеет погорельцев. А маленькая Рю смотрит странно. И опять носом подергивает.
— Барсучий пёс — он же охотник. Сможет взять след этого звездочёта? Они вместе служили, запах знакомый.
— Можно попробовать, — соглашается Намма, — если зверь опять не заснул.
— А ежели заснул или спешно отбыл в родные места, — говорит барышня, — то получится: календарщики всё-таки что-то прячут. Господина Симэ или его бумаги. 
Госпожа молвит:
— Удивительно стоек твой младший советник. Да и слуга ему под стать. Урасака у них был, рассказывает: никто бы по виду их не сказал, что у них полдома сгорело.
— Счастливое это свойство, — отзывается барышня, — когда не замечаешь ничего, кроме самого для тебя главного. Служба! А остального вроде как и нет вовсе. Только вот — каково же с господином Хокумой его соседям? Жене каково было бы, кабы его женили?
Намма и сам уже думал в эти дни: отчего ему в голову не приходило посватать дочку за любимого подчинённого? По Хокуме понятно: он пока о браке не задумывается. Хоть и пора бы. Девочка, если бы её всерьёз он пленил, уже сказала бы. Бывает и так: подходят друг другу люди, но — не нравятся.
Впрочем, поселись у нас Хокума вместо молодого Асано — дома бы уже точно не было. Было бы ночное отделение Полотняного приказа. И что бы делала жена Наммы? Нет, всё-таки в жизни нужно какое-то разнообразие.
Средний советник подымается, чтобы идти спать. Рю спрашивает:
— А с женихом-то как? Через трубку поить — он, поди, захлебнётся.
— Не надо через трубку, — деловито отвечает госпожа, — можно ваты намочить и подержать возле губ. Да и лицо обтереть. Утром попробуем.
Даже в покое у супруги среднему советнику не удаётся отвлечься от дела. Всюду разложены бумажные цветочные шары — как на дереве, как во рву… Хотя, если подумать, их должно было куда больше накопиться за эти месяцы.
— Послушай, а вот это твое рукоделие… Оно куда потом идёт? Вроде же ещё были?
— Часть у меня дома. Распорядиться, чтоб сюда вернули?
— Да нет, не надо. Это вообще что за цветы?
— Называются драконьими, а почему — сама не знаю. Сейчас в большом ходу такие — кто только их не складывает…
Да уж, думает Намма, глядя на клочок бумаги в пальцах супруги. Кто только не складывает. Даже ведущие наставники Календарного ведомства…

Сведущие друзья

Даже зимою в Столице снег недолговечен — миг, и растает. Пока этого не случилось, два господина, хозяин и гость, медленно прохаживаются по вечернему саду. Любуются инеем под звёздами на черных ветвях. Искры над искрами… Сад устроен по заморскому обычаю: чтобы гулять, а не просто смотреть из дома. Сосенки и плодовые кусты рассажены по науке, с учётом мировых первоначал и пяти направлений.
— И зачем тебе это понадобилось? — в голосе хозяина слышно не раздражение, но недоумение. — Себе убыток, другим хлопоты, а проку? Не вижу проку.
— Не могу уразуметь, о чём толкует господин ведущий наставник, — откликается гость. Учтиво, но отнюдь не виновато.
— Ведущий наставник толкует о своём подчинённом. Внезапно пропавшем из хорошо тебе известного дома. При обстоятельствах… несколько необычных. Полагаю, к этим обстоятельствам мой юный гость причастен, не так ли?
Гость не так уж и юн, но и впрямь заметно моложе хозяина. Он улыбается. Почтительно склоняет голову:
— Восхищаюсь проницательностью господина.
— Увы, любая проницательность имеет свои пределы, — брюзгливо отвечает старший. — Не соблаговолишь ли объяснить впросте, что всё это означает?
— Попробую. Молодой учёный кругом запутался. С одной стороны — выгодная женитьба, но властный и вздорный тесть. С другой — служба, с которой он едва справляется. Или думает, будто плохо справляется, даже трудясь дни и ночи. Грозный начальник… Боюсь, в окружении своём учёный не нашел сведущего друга, от кого услышал бы: стараться поздно, страшиться тщетно.
— Услышать может только тот, кто слушает. Хоть что-то, кроме голоса собственного рвения. То есть по-твоему получается — побег? Без средств, которые все у тестя. Без возлюбленной. Но с тайными грамотами, которые, однако же, не проданы любопытствующим, но немедленно выброшены в снег?
— Скорее уж в огонь. Бежал он, надо сказать, и вправду опрометью. Оставив гореть свою женщину, не взявши ни теплых вещей, ни припасов на дорогу. Так что действительно далеко бы не ушёл. Мы решили ему помочь. А заодно использовать его выходку на пользу общине.
— Понимаю. Любопытная новость для общины. И какую же пользу, осмелюсь спросить, мы в том видим? По крайней мере, один из общинников — в недоумении. Настоятельно просил бы оное рассеять, — с некоторой досадой говорит хозяин. — Как сведущего друга.
— С радостью. Мы, понимаешь ли, вымогаем серебро. За голову бедняги Симэ.
— Любопытно. И у кого мы вымогаем выкуп? Для тестя беглец, боюсь, стоит недорого. А Календарное ведомство, увы, не имеет средств на подобные расходы. Да и нужды в них. У нас, знаешь ли, незаменимых нет.
Гость тяжело вздыхает:
— Ты же понимаешь: суть не в выкупе, а в вымогательстве. В пожарах, а не в опустошении такого-то ценного участка в городской черте. В землетрясении, а не в стольких-то домах, подлежащих отстройке.
— Ты хочешь сказать, землетрясение — тоже наша работа?
— Наша. А по-твоему, из наших современников есть кто-то непричастный?
Несколько шагов старший собеседник не произносит ни слова. Поворачивает у конца тропы обратно. Медленно заговаривает:
— Нет, конечно. Только вот тут мы расходимся. Я знаю: для этой… причастности вовсе не нужно дёргаться. Не нужно что-то делать сверх обычного. Или пренебрегать чем-то кроме того, чем все и так пренебрегают. Наше время не требует рвения. Даже к гибели рваться бессмысленно. Никуда она от нас не уйдёт.
Поджимает губы, бросает косой взгляд на спутника:
— Ты говорил о проницательности… Что тут было гадать-то? Вы же с Симэ очень похожи. Только один — глупец и нытик, а другой… ну, сам знаешь. Нету в тебе одной вещи, без которой трудно жить в последние времена. Не веры, нет, а доверия. Доверия обещанному.
Гость молчит. Хозяин продолжает:
— Времена сменятся, когда должно. Пока сроки не придут, любые разрушительные усилия… восполняются столь же бессмысленными трудами тех, кто надеется всё сохранить. Или даже исправить. С одним таким мне в недавние дни доводится то и дело объясняться. То о Симэ, то об оборотне… Ты помнишь, как был брошен город в Хираоке? Любителей устраивать божьи знамения в нашей державе хватало всегда. И никогда у них ничего толком не получалось.
Младший останавливается. Кланяется:
— Благодарю сведущего друга за наставления. Но есть различие между подстроенным гневом богов — и деяниями людей. Что значит «доверять»? По мне, доверять подвижнику Мироку — это знать, что он придёт. Придёт, когда нынешний мир рухнет от человеческих грехов. Обещанное — не свершится иначе как нашими руками. То есть от меня зависит, как долго продлится последний век. Сколько ещё промучаются мои современники.
— Добивать из милосердия?
— Нет. Просветлённый сострадателен и в этом. Назвал нам способы, как грешить без убийства.
Старший качает головою:
— Ты — как тот огородник у мудреца Моси. Дёргаешь ростки, чтобы скорее росли. Хуже того: не ростки, а почки на драконьем дереве.

Драконье дерево
Барышня Намма, девица на выданье
Молодой господин Асано, её жених

Оставили меня опять наедине с любимым. Ему ничего не надо, за ним никто не идёт, я решила: буду спать.
Просыпаюсь среди ночи. Жаровня чуть светит углями. Тихо. Совсем тихо. Раньше я хоть слышала, как молодой господин дышит. Теперь, кажется, уже нет.
Умер, а всё сидит?
Холодно сейчас. Застыл, наверное, прямо так, оттого и не падает.
И что? Оставить до утра, как есть?
Позвать батюшку?
Или кормилицу?
Нет, я сначала проверю всё-таки. Чтобы знать, зачем звать. Вдруг его ещё в чувство привести можно?
Подношу ладонь ему к носу. Нет, не дышит! Я сама сразу замерзла, как из постели вылезла. Не пойму: окоченел? Или ещё нет?
Нельзя трогать мертвого, скверна. А как понять иначе? Ладно, всё равно уже всем очищаться придётся и дом очищать. Толкну его в шею.
— Не бойся. Всё хорошо.
Я как стояла, так и села.
Это он говорит? Не говорит, а каркает. Как он с таким голосом в монахи собирался, моления читать?
Глаза открыл. Не умер, значит? Или умер, да не совсем? Понимала бы я что в призраках…
Расцепил руки, оперся о колени. Дышит хрипло, глубоко.
— Тебе пить можно? — спрашиваю. — Не брагу, а так?
— Хорошо бы.
Зачерпнула воды из кадки, держу ему ковшик. Медленно, но выпил всё. Значит, не призрак — те воды не пьют, только кровь или душу сосут.
— Спасибо.
И ради этого «спасибо» мы третьи сутки на головах ходим? Всем семейством?
Набрала воздуху побольше, глаза закрыла и начала было. В матушкином духе, по порядку, всё, что тут хочется высказать. А потом останавливаюсь: если он чего ответит, я ж его за собственным голосом не услышу. А он и впрямь говорит:
— Передай отцу: подвижника Мироку почитают как грядущего будду. Когда разрушится наш мир и возникнет новый — Мироку сядет под драконьим деревом и будет учить Закону. Как Просветленный нашего века сидел под смоковницей. У них у каждого своё древо.
— А что это за дерево — «драконье»?
— Не знаю. Наверное, в нашем веке оно не растёт пока. Дальше: Мироку и разговоры про последние времена связаны напрямую. «Всё, нынешнюю жизнь уже не исправить, так возродимся же в будущий век и станем слушать нового Просветленного.» Так эти общины учат. 
— Ага, — соображаю. — «Новый век», поэтому и календарь?
Он пересаживается по-мирскому. Морщится: ноги-то затекли.
— Может быть. Эти общинники, «сведущие друзья», от новичков много требуют. Дом у тебя в Столице — предоставь покои для собраний. Повозку для паломников, коней гонцам, в общем, кто что может. Всё — вклад в будущее счастье.   
— А что, уже точно известно, какого числа оно начнётся?
Качает головой:
— Мы заметим. Сначала ведь будет распадаться нынешний мир. Настанут великие бедствия, и первое — смещение светил. Вот зачем может быть полезен звездочёт. Проследить, что там на небе уже неладно. А потом — пожары, наводнения, ураганы, засухи, мятежники с окраин, враги в самом государевом дворце, разбойники и прочие безобразия.
Не похоже, что он своё учение излагает. Преданности не слышно. Хотя — кто знает, как их учат рассказывать? Особенно — мирянкам.
Можно проверить:
— Так ты к этим «сведущим друзьям» убежать хотел?
Кривится:
— Что ты! Нет, конечно. У них главных мыслей две: «здесь терять нечего» и «погодим до нового века»… Под такую проповедь из людей можно много вытянуть. Они разное добро в землю зарывают: книги, утварь и просто серебро. Надеются в будущем откопать… И подбить людей так можно на многое, раз нечего терять-то…
— Так я же не знаю, — говорю. — Может, ты не примкнуть к ним хотел, а выследить и изобличить…
— Этого я не умею, — отвечает.
Молодого господина спрашивают про одно, а он отвечает про другое. И с батюшкой моим он так собирается разговаривать? Занятно будет послушать, как им Полотняный следователь будет вертеть.
— Ну, хорошо: их толк тебе не нравится. А который тогда?
Вдохнул еще раз глубоко, выдохнул.
— Просветлённый многому учил. На разные случаи — по-разному. Молитвы о Чистой земле — для предсмертного часа. О будущем веке — для поры, когда всё из рук валится и ближние особенно удручают. Последние, дескать, времена, что с них возьмёшь… Путей много. Выбирать себе один раз и навсегда — так же глупо, как ежели бы жрец пристрастился к одному обряду. Допустим, к новогоднему. И весь год его творил бы: и весной, и летом, и осенью…
Ясно тогда, почему у монахов «Закон». Как и в мирском законе. Мало ли что человек натворил: которую статью ты применишь, такое и преступление получится. Но это у судей, не у сыщиков.
— Так почему — я? — говорю. — Сам и скажи. Батюшка же всё равно переспрашивать будет, уточнять. А что я ему отвечу?
Бровь молодого господина дёрнулась было вверх. Потом лицо опять застыло.
Замолчал. И на сколько дней — на этот раз?
Нет. Выговорил:
— Могу и сам.
Холодно, хотя жаровня и греет. Залезть бы обратно под теплое покрывало. Или это неприлично? Не скажу же я кавалеру: иди сюда тоже… Ладно: останусь сидеть, но в покрывало завернусь.
— Ты спи, не бойся, — говорит он. — Со мной — никаких чудес.
И непонятно, жалеет он об этом или нет.
Но вон как важно звучит: «Пока ты со мной, никаких чудес не будет, это я тебе обещаю — потомок жреческого рода…»
— Воды ещё хочешь? Или поесть? — спрашиваю.
— Воды — пожалуй. Да я вижу вроде бы, где она. С едой погодим до утра.
Осваивается потихоньку. Пересел ближе к жаровне. Сейчас, при мерцании углей, он и с лица выглядит получше. Только бы волосы — или уж сбрить, или отрастить.
Ничего. Когда Рю сюда привезли в дом, она тоже долго привыкала.
— А что это было с тобой? — спрашиваю, — Молитва такая?
— Нет. Это чтобы успокоиться. Не обращай внимания: так долго сидеть можно.
Легко сказать! Но ладно, попробую.
— Выкрадывать меня никто не будет, — обещает молодой господин.
— Даже твой наставник?
Усмехается невесело:
— Он-то уж точно.
— А если бы сам Просветлённый за тобой пришел, со своими подручными? Тогда, правда, мы бы всё равно не устерегли…
Он смотрит: открыто, в глаза, но не страшно:
— Вот именно.
— Но, допустим, есть ты собираешься утром. — Надо же рано или поздно об этом спросить. — А спать когда?
— Да можно прямо сейчас.
— Тогда ещё вопрос: где?
— Да какая разница…
И уснул. Прямо возле жаровни, дугою на полу.
А ведь матушка расспрашивать будет…

Неловко получилось

Намма, средний советник Полотняного приказа
Барышня Намма, его дочь
Молодой господин Асано, её муж
Юкихара, ведущий наставник Календарного ведомства
Чиновники всех разрядов
Мусорщики

С утра весь дом ликует: гость из старшей ветви рода пришёл в себя и даже кушать соизволил! И добавки просить, на радость хозяйкам и стряпухам. И говорить с набитым ртом, совсем как живой. Не о любви, конечно, но о служебных делах господина Наммы, как тут принято.
Средний советник выслушивает со всем вниманием. Достаёт из рукава бумажный цветок:
— Вот такие и растут на драконьем дереве?
— Будут расти, — уточняет молодой господин. — Считается, что такие. Вообще-то они вместо чёток. Сложить из листка такой цветок — шестнадцать перегибов, как раз хватает прочесть молитву: «Слава, слава подвижнику Мироку, нынче на небе, завтра на земле».
Едва ли жена Наммы так приговаривает, пока возится с цветами. Но это уже не касается молодого Асано.
— Ты говорил о бедствиях последнего века. Нарушенный ход времен года, смещение светил, беды от огня, воды, ветра и жара, нашествие извне, измена внутри страны, разбой духов… Как насчёт людского разбоя и вообще преступлений уголовных, а не державных? К примеру, похищения людей ради выкупа?
— Это и есть «разбой в отношении духа». Когда не вещи и не скот крадут, а живых людей — такие же люди. И ценен не просто человек, как невольник, скажем, а именно такой-то дух в его теле.
— Известно ли, кто возглавляет «сведущих друзей» здесь, в Столице?
— Я думаю, у них и нет никакого главы. Возглавит их Мироку, когда явится. А кто будет к нему ближе, кого он назначит старшим, — это они заранее не решают.
Пока всё очень удачно сходится на «сведущих друзьях». Даже дурацкий выкуп: если сокровища следует, по их вере, захоранивать до будущего века, то дворцовый ров вполне подходит, и передачу серебра в чьи-то руки можно попросту исключить…
Полагаться на всё это не стоит, а проверить надо.
— И что сегодня? — спрашивает дочка.
Понимай как хочешь: «Что мне сегодня делать?» Или — «Что ты собираешься предпринять?» Средний советник предпочитает ответить на второй вопрос:
— Схожу в Приказ, узнаю, не выяснилось ли что по этому делу и нет ли чего нового по другим. Напишу в Календарное ведомство: если там пойдут на сотрудничество, будем пытаться взять след. Я среди дня зайду домой: пусть Урасака, Таро и Рю будут наготове.
— Давненько я не была на охоте! — мечтательно молвит Рю. — Такой, чтоб со зверем.
По молодому господину не поймёшь, противно ли ему про охоту слушать. Барышня вздыхает: и хотелось бы увязаться с остальными, да нельзя. Муж! Теперь уже точно — муж, раз не просто обнаружен, но и сам это признал. Зато и братца батюшка не берёт, так что есть на свете справедливость.

Выйдя со своей улицы на главную площадь, средний советник уже от поворота видит: на севере что-то неладно. Слишком много народа толпится у главных дворцовых ворот.
Зеваки в Столице собираются мгновенно, если чей-то возок опрокинется, слуги подерутся или еще какая неприятность случится. Но эти люди не похожи на праздношатающихся. Скорее, на зрителей при важном государственном обряде. Чиновники в должностной одежде, вооружённые дворцовые стражники, служилые дамы в носилках. Монахи — куда же без них. Все стоят на холодном ветру и смотрят на север.
А там, у самого моста через ров, поперёк входа — распряжённая телега. На ней на циновках сидят мусорщики, человек восемь. И еще около десятка стоит рядом. Какая падаль спрятана под циновками, не хочется и думать.
Пройти мимо них на мост — значит оскверниться. Разгонять их — тем худшая скверна, оттого никто и не подступается. И из дворца тоже не выйти. Осада! И время для неё выбрали как раз то, когда утром приказный люд идёт по своим палатам  — а те, кто нёс службу ночью, возвращаются по домам.
В переднем ряду толпы Намма видит наставника Юкихару. Тот без одобрения, но и без гнева взирает на мусорщиков.
Сыскной советник подходит, кланяется. Осведомляется:
— Что тут происходит?
— Божьи люди Морового святилища заявили, что им обидно, — объясняет календарщик. — Кто-то их в вымогательстве заподозрил. Что они тела убитых прячут и за серебро продают. Что прячут — не страшно, это им от века положено, а что в корыстолюбии их обвинили — зазорно им. Вот и встали на виду. Смотрите, кто хочет: вот они, никем не торгуют.
И не поймёшь по ведущему наставнику, подозревает он Полотняный приказ в причастности к безобразию — или всё-таки нет? Намма вздыхает:
— Ну что ж, пойдёмте другим путём. Если не все ворота перекрыты…
— Едва ли все, — подключается пожилой, деловитый чиновник из распорядителей дворцовой поварни. — Столько мусорщиков даже в Столице не наберется!
Гуськом идут в обход всего дворца, дальше к северу. Там есть калитка, через неё носят съестные припасы и дрова. По счастью, этот проход загорожен возками Государевых поставщиков, смутьяны близко подъехать не сумели.
  Подобрав рукава и полы, служилые господа пробираются между повозками, волами и возчиками. По дороге Намма спрашивает у наставника:
— А ваш барабанщик — во дворце? Ночную службу нёс?
— Если бы! — хмурится Юкихара. — У него теперь, видишь ли, бессонница. Хоть взыскание налагай!
Средний советник сочувственно кивает и осторожно начинает:
— Среди моей челяди кое-кто разбирается в повадках диких зверей. Если господин ведущий наставник пожелает, мы могли бы потолковать с его подчинённым. Может, пёс и успокоится…
— Это теперь так на допрос вызывают? — любопытствует Юкихара. — Да что уж там, забирайте его. Только верните в целости, — и сворачивает к своей башенке.
Подходя к Полотняному приказу, Намма замечает: от внутренних ворот к главным шествуют два старца. В белых облачениях — высшие чины Обрядовой палаты! На полшага впереди — высокий, грузный господин Ёдзи, старший в Полынном доме. Со священным луком и колчаном стрел — для разгона всяческой нечисти. За ним — маленький, неторопливый господин Асано.
Глава Конопляного дома сам, вдвоём с давним другом, идёт увещевать обиженных. Ведь если в Столице бросили бы службу все восемь палат и прочие ведомства — это было бы безобразно, но не ужасно. Если бы вдруг затворились по домам все придворные дамы, было бы крайне неприятно, но тоже переносимо. Если же бросят работу городские сборщики падали — впору Государю учреждать новую Столицу, поскольку в этой станет жить нельзя.
Пронзительные глаза господина Асано обращены не на младшего родича. Но Намме всё равно очень не по себе. Ведь тут его вина. Взбунтовал мусорщиков своим давешним запросом. До чего неудобно!
Намма поспешно поднимается на внутреннее крылечко Полотняного приказа. В помещении навстречу ему встает младший советник Хокума. То ли ночевал на службе, то ли успел до всякой осады. Ждёт распоряжений.

0

22

Дерево с драконьими цветами (продолжение)

Предопределено

Барышня Намма
Молодой господин Асано, её супруг

Теперь, конечно, все хотят поговорить с молодым господином. Раз он не жених уже, а прямо-таки муж. То есть зять. В общем, член семьи.
Он отвечает немногословно, но значительно. С видом: осторожно, а то сейчас опять замру.
И ведь поняли! Даже матушка и братец.
Господин Гээн тоже, конечно, нас посетил. Пытался извиниться: все мы тут, кажется, наболтали лишнего, погорячились… А молодой господин ему: боюсь, я прослушал.
Иные, когда им что-то не по нраву, требуют: чтоб я больше такого не слышал! Этот и слышать не собирается. И подначками его не проймешь. Вовсе глух ко всему нежелательному. Матушка озадачилась, но обещала к завтрему мне подготовить ценные советы, что с таким делать.
А когда все ушли, со мной он всё-таки объяснился. Начал издалека:
— Есть такие рассказы о достойных монахах: как подвижника окружили со всех сторон нежною заботой, а ему оттого всё мирское ещё горше опротивело. Потом над ним стали всяко глумиться демоны, но он и тут не захотел обратно в мир. В итоге выясняется: всё это были одни наваждения.
Вообще-то когда у тебя над головой Урасака машет саблей, сверху книжки падают, за переборкой братец читает нравоучения, а перед носом женщины без стеснения обсуждают, каким духом ты одержим, и всё это под крик Обезьяны — я бы тоже не поверила, что это взаправду.
А он продолжает:
— Я, пока тут сидел, понял одну вещь. Что сам я для тебя и для всех ваших — такой же демон-испытатель, как и вы для меня. Твои ближние… Скажи: тут всякий раз — так остро всё переживают?
— Нет. Когда всё в порядке, у нас спокойно.
Врёшь ведь! — косится на меня супруг. Я строю рожу: поживёшь, мол, тут — убедишься.
— Просто мы привыкли всё делать вместе.
Кивает:
— Это правильно. Пусть хлопотно, но правильно. «Сведущие друзья» правы в одном: никакого рая не может быть в одиночку. Как и ада, собственно. Остаётся закреплять связи между собой. Раз не рвутся — то закреплять. На будущее.
Это он любезность изволил сказать — или наоборот?
— А зачем тебе вообще в монахи идти?
— Как я теперь вижу, незачем.
Барышня Намма сделала свое дело, думаю. Отвратила родича от монастыря. Не красотою, конечно, а одним только дочерним благонравием. Понял молодой господин: вот скроется он в храме, а бывшая невеста к нему туда в гости прибудет со всем семейством…
— А раньше? Ты от кого бежал? От родителей, от деда, от службы?
— Отец у меня наместничает далеко на западе. Мать умерла. От деда не убежишь, пока в другой семье не переродишься.
Он перебирает неторопливо:
— Служба… Я там был за пять лет общим счётом дней десять. Да ведь у монахов — тоже служба.
— Учить людей Закону? А как, если он для каждого разный? Или всё-таки что-то главное есть, что ко всем относится?
— Толково ты спрашиваешь. Попробую ответить. Вот, был какой-то человек. Или демон, или зверь. Накопил себе столько-то заслуг и вины, и воздалось ему: родился младшим внуком в доме Асано. Что со мной происходит — всё его работа. Но благодарить или хулить его мне нету смысла: он уже всё сделал. А от моих дел ещё зависит, кто из меня получится потом — когда я опять перерожусь. И перед ним, перед этим следующим, я по-настоящему отвечаю. В общем, сам себе старший и сам же себе младший. Для меня это главное в монашеском Законе. Но ты права: чтобы так жить, монастырь не обязателен.
Я ему ничего такого не говорила. Просто он вместо вопросов слышит ответы. Трудный подследственный был бы.
— Не понимаю, — говорю, — Всё равно: зачем тебе связи заводить, если важно только, кем ты сам был и кем ты потом будешь? Если сегодняшние дела вообще от тебя не зависят?
— Дела зависят от меня. Условия для дел мне заданы. Только заданы — не нынешней роднёй и не начальством, не страной и не веком: это всё условия и есть. А причины того, что условия так сложились, — во «мне» прежнем, и в «тебе», кем ты раньше была, и в остальных… «Наша встреча предопределена в прошлой жизни», как пишут в повестях.
Читала бы я эти повести… Только всё равно не пойму: «меня сюда заслал мой прежний я» — это утешительнее, чем «дед мне велел жениться»?
— Выходит, и прежний «ты» не виноват: ему всю жизнь обустроил «ты» позапрошлый… И так — вплоть до самого первого, кем ты рождался?
— А не было первого. Это же не род с первопредком, а круговорот: без начала и без конца. Но от нынешних дел зависит, с кем из ближних мне и дальше жить, в будущем рождении. С кем бы хотелось — с теми можно сближаться. А с кем нет — попробовать разойтись уже сейчас.
Жутко как-то. Как если рассчитать, что твоему ребенку понадобится в жизни, и всё заранее приготовить, зная, что точно помрешь родами. Но в чем-то так и легче: выбирать такие дела, чьи плоды заведомо не увидишь. Чтоб не огорчаться: стараюсь, мол, а пользы нету.
— А это у тебя такая должность в Палате, что там только два раза в год есть чем заняться? — спрашиваю я.
— По сути мне там вообще делать нечего. Мне жрецом не служить: на то старшие братья есть. Писарскую работу младшие родичи ведут, их без места оставить — хуже, чем меня без занятия. Бывало, перед большими обрядами я деду помогал готовиться. Но это редко требуется.
Как же ему скучно должно быть! От такого «сегодня» на любое вчера и завтра заглядишься.
— Непривычно, — молвит, — как у вас тут все друг к дружке бегают по любому делу. Хоть казённому, хоть домашнему. У Асано же и дома всё, как в Палате. «Не нарушить чистоты, для обряда надобной.» 
А он, наверно, и из Столицы ни разу не выезжал!
— Но у нас в доме тоже — служба. Все или служат, или учатся, или помогают служить, — говорю. — А ты как будешь? Я в обрядах-то мало понимаю.
— Как — это не я решаю. Но в Обрядовой палате дед меня, я думаю, не оставит. Уволит, скорее всего. Или отправит в долгосрочный отпуск.
Это называется «не я решаю». Кто дедушку-то вынудил?
Проверю-ка я ещё вот что:
— А в последний раз ты на службе давно был?
Молодой господин как-то странно кхекает:
— Десять дней тому назад. Накануне обряда Первой браги.
— После этого и пришлось в бега пускаться?
— В общем, да, — кивает. — Понимаешь ли, мы с главою Обрядовой палаты отчасти разошлись в толковании этого празднества. Насчёт того, когда его подобает справлять. В календаре написано одно, а по «Уложению об Облачном обряде» выходит иначе.
— Получается… Так ты сбежал или тебя из дому выгнали?
— И то и другое.
Ему, стало быть, не только храмовый Закон дорог, жреческий тоже. И повести он почитывал. «Ранняя учёность»… Наверное, с братцем моим супруг поладит. И с тёщей найдет о чём перемолвиться. Разругаться с главою дома из-за книг — это, может, и по-грамотейски. Да только как же теперь со службой быть?
Так прямо и спросила.
— Есть человек, — задумчиво отвечает он, — при ком я бы хотел служить. И мог бы, я думаю. Вот к этой службе я и готовлюсь. Когда она начнётся, зависит опять же не от меня. А пока мне нужно дочитать те монашеские книги, какие у меня есть. И еще некоторые раздобыть. Обойти храмы. Если ты не шутишь насчет паломничества — давай сходим вместе, как потеплеет. Посмотрим, кого из наставников можно будет потом позвать к моему господину, в Облачную рощу.
Вот, значит, как. Молельня Облачной рощи — это храм, где пребывают Государи после отречения, когда принимают монашество.
«Человек»?
— Так это ты — про Властителя Земель?
— Да.
Государь — твой двоюродный брат. Тоже внук Конопляного господина, только по дочери, а не по сыну. Любопытно: а он-то знает про твои замыслы?
— Был потомок Великого Властителя, наследник, — говорит мне супруг. — Унаследовал державу как живой бог, Властитель Земель. А потом он станет ещё и человеком. В том же самом теле, при нынешней своей жизни. Это великая задача. И очень трудная.
Ясно теперь, кого ты любишь, молодой господин. Хорошо, что хоть кого-то на свете.
— Ты спрашивала, что со мной было. Это не сосредоточение, а наоборот. Жрецу нужно сосредоточиться, чтобы встретить бога, принять его в себя. А тут надо — не замечать божество в ком-то из людей. Даже если в нём всё это чудесное очень сильно. И будет сильно — долго ещё после отречения. Чтобы иметь дело с человеком как с человеком. И знаешь, такой подход не только для Облачной рощи годится.
Подробнее я расспрашивать не стану. Чтобы какой крамолы не вышло. Только этого батюшке не хватало! Ведь муж-то мой уже сейчас о Государе говорит, будто о человеке. А разве так можно?

Приманка
Намма, средний советник Полотняного приказа
Хокума, младший советник того же приказа, его подчинённый
Господин Асано, глава Палаты Обряда
Господин Ёдзи, жрец той же палаты, его приятель

Писарей пока за столами нет. Видно, в обход через дворцовый хозяйственный двор не пошли, а слушают как глава Палаты Обрядов разбирается с мусорщиками.
Доклад Хокумы готов. И еще младший советник может предъявить сводку объяснений, данных вчера приказными. Едва ли кто-то из них виноват: скорее всего, на стол к Хокуме вывалили из короба те доносы, что принимают у ворот. И записка была среди них. Сами доносы понемногу разобрали, а тот листок остался.
Намма слушает немного рассеянно. И прерывает:
— Тут вот какое выстраивается соображение. Насчет подвижника Мироку…
Хокума слушает внимательно, спокойно кивает. Замечает, что начальник горячится — а это с Наммой вообще-то нечасто случается.
— Что ж, очень складно получается…
— Слишком уж складно, родич! Едва упомяну про похищение за выкуп, как сразу мне толкуют: душегубство и душекрадство – это, мол, и есть разбой духов… В голову бы не пришло!
— Так ведь ещё и наоборот, — замечает младший советник. — Разбойники эти, похитители — в них ведь тоже в каждом свой дух. Не в том смысле, что они одержимые, а в том, что живые, одушевлённые. Бедствия в стране «смятением духов» называются. А когда человек посягает на человека из корыстного расчёта — этого на смятение не спишешь, это самый настоящий разбой. Всё сходится.
— Гладко, как в книге! Да существуют ли эти «сведущие друзья» где-нибудь кроме как на бумаге? Тут, сейчас, в нашей Столице, а не на далёком западе в какие-то там незапамятные времена? — Намма взмахивает рукавом. — Мой сын с приятелями сплетничает про материковых древних мудрецов, словно про соседей. Но это — юношеское, школярское. Мне же всё больше кажется, будто я в ту же дурость впал. Выслеживаю вора Сэки или ещё кого-то из старой книги.
— Почему бы им и не существовать тут, у нас? — задумчиво рассуждает младший советник. — Раз и наводнения, и пожары, и землетрясения вполне наблюдаются. А теперь ещё и смещение светил всплыло. Люди тревожатся, боятся: что-то дальше будет? Куда легче загибать пальцы на каждое бедствие и говорить себе: так, это уже позади, скоро придет Мироку и всё станет хорошо. «Легче» — не в смысле «проще», но хотя бы — не так тяжело и страшно.
Средний советник садится к столу, некоторое время бессмысленно перебирает бумаги. Потом глухо произносит:
— Опять сходится. Но если есть учение — должен быть какой-то главарь, наставник? А мне толкуют — нет такого!
— Как раз если бы объявился какой-то глава — всё это учение, думается мне, зашаталось бы. Или, чему тоже есть материковые примеры, — если бы сыскался помешанный и назвался самим Мироку, сошедшим с неба.
— Только этого не хватало! – охает Намма.
— Если есть глава и учитель, — настойчиво продолжает младший советник Хокума, — то ему и положено знать в точности, каким он будет, это новый век, новый мир. А все остальные должны ему верить. Но ведь, думается мне, в том и сила этого толка, что счастливый будущий мир каждый себе по-своему представляет. Кому что ближе. Простолюдинам — мир без грозных господ да с тройными урожаями. Мастерам своего дела — мир, где их дело ценят, не мешают им заниматься и не заставляют заниматься чем-то ещё. И так далее, до самого верха.
Намма поднимает на своего подчинённого глаза. Мастерам своего дела… А ведь это Хокума о себе говорит — лучшем сыщике Приказа, над которым смеются за то, что ему больше ничего не надо. И впрямь — лучшем: кто поплоше, не смог бы так примерить на свои плечи голову изувера.
— Ладно, — встаёт средний советник. — Будем искать. Какую бы для них приманку подобрать?
Хокума какое-то время смотрит на начальника, словно в себя приходит. Кланяется:
— Смею предложить — ту, о которой они пишут. То есть бросить в ров свёрток или сундук какой — не с серебром, конечно, но увесистый. И присмотреться, кто его вылавливать начнёт.
— Ещё больше разозлить людей с Восточных холмов? — сомневается Намма.
— Или напротив: дать им возможность поймать злодея, который за выкупом явится. Они его схватят и всем покажут: это — не наш!
— А пожалуй, — неожиданно улыбается средний советник. — Ну-ка, родич… Где-то тут у нас лежали списанные тушечницы…

В Столице пасмурно, чувствуется близкая оттепель. Двое чиновников Полотняного приказа прогуливаются по верху дворцовой стены в юго-восточной ее части. Тот, который помоложе, имеет при себе небольшой, но тяжёлый мешок. Словно бы невзначай взмахивает им — и роняет в ров. В мешке что-то гремит на лету. Чиновник постарше в зеленом платье укоризненно качает головою:
— Как ты неуклюж!
Никто, кажется, не слышал ни всплеска воды, ни этих слов. В городе по ту сторону рва зевак не видно. Внутри стен здесь — редко посещаемый двор Военной палаты.
Только глава Палаты Обрядов, господин Асано, с любопытством глядит снизу на своих младших родичей.
Исключительно глупо склоняться в земном поклоне, находясь на высоте двух шестов от приветствуемой особы. Но иначе нельзя.
Конопляного господина, однако, уже отвлекли. Он прислушивается к шуму внутри здания. Вскоре из боковой двери во двор выходит господин Полынник, красный от гнева.
— Эти плясуны, трубачи, как их там… Словом, эти скоты отбыли по месту прежней службы, на границу. Прихватили из Конюшенного приказа сорок казенных лошадей!
— И что теперь? — мягко осведомляется старик Асано.
— Что — «что»? — старик Ёдзи старается говорить тише, но не может. — Погоня послана. Из столичного войска. Дворцовые караулы ополовинены.

О чём говорить?
Госпожа Намма

Молодые разговаривают. Самое трудное — не подслушивать и не пробовать вмешаться. Не поправлять, что не о том они беседуют.
В книгах всё сказано, как надо. И счастливая любовь, и несчастная — разобраны со всех сторон. Для любого чувства есть образец. И для песен. Но в жизни песни никогда так кстати не приходятся, как в повестях. Жаль…
Госпожа из квасильной лавочки на самом деле и не знает, как тут лучше было бы. Девицей она для себя много раз сочиняла, каким должен быть первый разговор с возлюбленным, — но на деле всё вышло совсем не так.
Она вообще-то готовилась к безответной любви. Невозможно было не влюбиться, когда брат всякий раз толковал о друге своём, о Намме — самом лучшем во всей Столице. А если подглядеть, когда тот к брату в гости приходил, — и правда, ничуть не хуже, чем по рассказам. Только вот господин Намма тогда был уже женат. Так и должно быть в грустной повести: женат и верен супруге…
Потом брата отправили послом к заморскому государю. На много лет или навсегда. И он перед отъездом попросил друга позаботиться о доме, о людях и о сестре. Положился на Намму — а не на своих старших родичей из Полынного дома.
Её жизнь, как она бы ждала, если бы читала это в книге, — должна была растаять, инеем на траве, еще раньше, чем господин советник догадался бы о её чувстве. Он приходил справляться, не нужно ли чего. Видно было: он старается, но хозяйственные заботы ему не привычны. Оставался поговорить — стоя в саду перед помостом дома, или заходил на помост, а она отвечала из покоя.
— Всё хорошо? — с тревогой спросил однажды.
Она не могла скрыть, что плакала:
— Да, заботами господина советника. Только вот — барышня Плющ умерла…   
Изысканный кавалер сокрушился бы над непрочностью земной красоты. Как и в песенке поётся: До чего ж нам рассказывать жалко, как скончалася барышня Плющ… Но Намма эту повесть не читал. Он — всполошился:
— А что с нею стряслось?
И с тех пор всегда так. Он слушает, если ему рассказывать книги, но задаёт вопросы — и всё делается ещё ужаснее.
Кавалер такой-то стал чахнуть от любви, с каждым днём слабеет…
— А кто его наследники, известно?
Дама всего на полдня пережила возлюбленного…
— А ужинали они в последний раз вместе?
Господину следователю это нужно. Мимо грустного пройдут, посетуют, вспомнят потом, может быть, — но ничего не сделают. А когда такой человек в грустном видит ещё и страшное, — он что-то предпримет.
Не привелось ей истаять. Господин, оказывается, с женою давно разъехался. А как стал меньше ездить по стране, предложил: перебирайся ко мне. Она испугалась и согласилась. Старшие родичи так и не возразили.
Усадьба тут стояла без хозяйки. Уже несколько лет. Челядинки всё спорили между собой. Младшая старшей: отдохни, тебе же трудно, — а та ей: да брось, ты-то ещё наработаешься… Сейчас наладилось, все дело делают, никто не пререкается. Просто они привыкли при прежней госпоже, что им десять наказов дадут на каждый день, и все разные. А новая хозяйка говорит, чего хочет, а как это исполнить — не указывает. И всё тихо, пока гостей нет.
Молодые за переборкой обсуждают не песни, не повести, а старшую Конопляную родню. Да и не одну её, кажется… Нехорошо, но встрянешь — будет хуже. Скорее бы господин советник пришёл.

Следопыты
Господин Намма, средний советник Полотняного приказа
Урасака, его старший челядинец
Таро, сын Урасаки
Рю, воспитанница дома Намма
Тануки, временный младший барабанщик Календарного ведомства
Узник
Квасильщики

Оборотня Тануки господин Намма вывел из дворца без помех. Моровая телега от ворот уже уехала, мусорщики вернулись к работе.
В доме Наммы тоже всё притихло. Урасака с сыном и Рю уже ждут.
— Только, — говорит девица, — дайте я с ним по-человечьи потолкую, пока он не обернулся.
«По-человечьи» — это значит, на её родном южном наречии. Тануки понимает, кивает и даже пытается отвечать. Юный Таро подозрительно прислушивается.
— Я попробую, — молвит, наконец, барабанщик Намме. — Может не выйти: след старый. Вещи вы взяли? Я вспомнить должен.
Средний советник изъял в Календарном ведомстве веер господина Симэ. А у пожарных забрал его злополучное верхнее платье, в котором нашлись грамоты. Тануки распахивает рубаху, выпрастывает руки из рукавов, становится на четвереньки, — и принимает свое мохнатое обличье. Крупный, но не то чтобы чудовищного размера барсучий пёс, бурый с белым брюхом и полосатой мордой.
Обнюхивает вещи Симэ. Рю оглядывает его почти с умилением:
— Ручной!
Из дома слышится шушуканье. Госпожа Намма и барышня подглядывают за диковинкой. Молодой Асано не подаёт признаков своего присутствия. И хорошо: не хотелось бы объяснять ему, что делает здесь это знаменье и почему его до сих пор не сдали в Обрядовую палату.
Средний советник дает отмашку челядинцам:
— Пойдёмте.
Впятером, считая пса, они покидают усадьбу.

Не каждый день Полотняный советник гуляет по городу с собакой. Пёс трусит впереди, время от времени останавливаясь и рыща вправо-влево. За ним следуют увлеченная Рю, сам господин Намма, Урасака с саблей и Таро с одёжкой барабанщика в охапке. Не спеша, по всей Столице, то на запад, то на восток, под лай собак за каждым забором. Прошлись вокруг усадьбы старшего советника Ведомства Двора, тестя пропавшего звездочёта. Завернули на пожарище, очень тихое после отбытия воинства. Долго петляли по улицам. Наконец, Тануки насторожился, двинулся вперёд вполне уверенно.
— Взял след! — с гордостью заявляет Рю.
Рано радовались. На Восьмой улице, на восточной окраине, почти у самой реки, пёс заметался. Вернулся назад по собственному следу, сунулся обратно. Сел на землю, виновато поглядел на спутников. И начал чихать. Долго и безнадёжно.
— Ну, тут бы любой сбился! – защищает его девица. — Вонь-то какая!
Запах и впрямь сильный. И знакомый. Квашеные бобы.
Только сейчас Намма соображает, куда они пришли. Дом его давнего друга, отбывшего за море. Дом, где теперь смотрят за хозяйством челядинцы сестры этого друга, нынешней госпожи Наммы. А ведь средний советник как раз собирался их расспросить насчет бумажных шаров…
Квасильщики высыпали навстречу, кланяются. С опаской косятся на собаку. А пёс всё чихает. Прочихавшись, неуверенно заходит во двор. Покружил, остановился у дальнего сарая — и фыркнул. И полез в зазор между землей и полом.
— Мышей учуял, — понимающе кивает старший квасильщик.
В том сарае, как помнится господину Намме, мышам грызть нечего. Бобовая подлива там стоит уже почти готовая, жидкая, в бочках.
— Дайте-ка загляну, — говорит средний советник.
Квасильщики замялись. Но потом их старшина отодвинул засов. В конце концов, Намма сейчас — главный мужчина из хозяйской родни.
Бочки стоят на своих местах. Над ними, под кровлей, протянуты верёвки. На верёвках, рядами и гроздьями, колышутся яркие цветочные шары. На дальней бочке — непонятный полотняный свёрток в локоть высотою и странных очертаний. И мычит. То ли свёрток, то ли что-то позади бочек.
— Огня! — распоряжается средний советник и заходит внутрь. Урасака шагает за ним. — Что это у вас тут за убранство?
— Цветы, господин!
— Я вижу, что не плоды. Почему здесь — и столько?
— Госпожа навертела! Да и сами мы… А здесь почему? Так люди сейчас — знаете, какие? Увидят, донесут. Мы от ворот городских далеко, а скажут — «храм, нельзя!» Прикроют молельню-то. Вот мы всю утварь на складе и храним. И Подвижника тоже. — Старшина указывает на свёрток.
— Кого?
— Так Мироку же Грядущего, будь ему слава ныне на небе, а завтра на земле!
Таро от входа передаёт светильник, бережно, чтоб бумага не вспыхнула. Намма принимает его, медленно идет через сарай к тряпичному свёртку. Отворачивает ткань — потертую, но недешёвую. Из-под нее блестит край лаковой улыбки. А из-под ног у среднего советника доносится глухой стон. Намма наклоняется, безрадостно спрашивает:
— Господин Симэ, если не ошибаюсь?
Человек на полу ответить не может — рот у него заткнут. Лицо почти черное, а пальцы побелели — то ли от холода, то ли верёвки слишком тугие. Урасака опускается на корточки, начинает распутывать узлы. В Конопляном доме верёвок без нужды не режут.
Намма глядит на них сверху вниз. Слышит за спиною какой-то шум, резко оборачивается. Там бьёт поклоны голый барабанщик:
— Приветствую господина младшего звездочёта!
— Я ж говорила, что он молодец! — с удовольствием заключает Рю.
Пленника оттащили в дом, отпоили теплой водой, укутали потеплее. Взор у него блуждает, всего трясёт. Намма сидит напротив, Урасака приглядывает за квасильщиками, Таро сторожит у ворот. Девица Рю поздравляет смущённого оборотня.
— Давно ли господин находится на этом подворье? — спрашивает следователь у  Симэ.
— Н-не знаю. Два дня, три. Четыре?
— Ты помнишь пожар в усадьбе на Седьмой улице?
— Да. Вот. Как раз оттуда меня и вывели. В безопасное м-место.
Ожогов, надо сказать, на нем не видно.
— Кто вывел?
— Я их не знаю. Видел где-то раньше, кажется. Но не знаком.
— Сколько их было?
— Двое. Один потом ко мне приходил. Разговаривал.
— О чем? — настораживается Намма.
— Что он разбойный дух. А чего ему надо, я не понял.
Средний советник обращается к квасильному старшине:
— Кто притащил сюда господина?
— Так ты же.
— Я?!
— Ну, то есть люди господина советника.
— Они назвались моими людьми?
— Да мы их знаем. Господин Хокума и челядинец его.
Хозяину этой усадьбы Намма обещал в свое время присмотреть за сестрой его и людьми. Бывал тут прежде каждую свободную ночь, пока не переселил госпожу к себе домой. Присмотрел, называется… В последние месяцы не заходил ни разу. Но Хокума-то тут при чём?
— Младший советник Полотняного приказа Хокума бывает у вас?
— Я ж объясняю, господин: молельня у нас. Сведущие друзья собираются. И из простых, и господа разные. И младший советник тоже…

0

23

Дерево с драконьими цветами (окончание)

Таких не бывает

Намма, средний советник Полотняного приказа
Госпожа Намма, его нынешняя жена
Барышня Намма, его дочь
Молодой господин Асано, его зять

Усадьба с квасильщиками опечатана. «Сведущих друзей» принимать им не велено впредь до особого разрешения господина Наммы. Календарный наставник Юкихара, извещенный о находке, прибыл с носилками и забрал своих служащих. Оборотень должен завтра явиться в Полотняный приказ за наградой, а господин Симэ — на допрос.
Сам средний советник поспешил по месту службы.
Хокума на задании, как и следовало ожидать. Затаился в засаде и следит за рвом. Так хорошо спрятался, что Намма его не нашёл. Распорядился: как только младший советник появится в Приказе, пусть немедленно идёт к начальнику домой.
Туда и возвращается сам Намма с челядинцами.
Супруга встречает его с видом умиротворённым. Будто не на её подворье невесть что творится:
— У нас всё спокойно. Молодой господин ещё поел. Сейчас сидят, разговаривают.
— Это хорошо, — средний советник проходит к жене в покои. — К молодым я позже загляну. Но скажи мне вот что: ты сама имеешь какое-то отношение к этим… «сведущим друзьям»?
— К кому?
— Ну, к которым твои шары бумажные отправлялись — для украшения алтаря, или молельни, или чего там?
— Чьего алтаря? Я шары своим людям отдавала — они их что, перепродали кому не следовало? — всполошилась госпожа.
— Лучше бы перепродали…
Очень мягко господин Намма излагает: неучтённая молельня, «сведущие друзья», похищение и удержание взаперти чиновника Календарного ведомства… Поначалу госпожа едва не падает в обморок. Но потом, подумав, начинает проворно собирать свои гребни и книжки.
— Ты это зачем? — недоумевает средний советник.
— Моя вина. Брат людей мне оставил, я за ними не досмотрела. Признаю и сожалею. Выходит, мне лучше туда вернуться.
— Не надо. Там всё равно опечатано. Дальше — поглядим; моего собственного недосмотра тут не меньше.
И даже больше. Не только с квасильщиками, но и с младшим родичем. Оговаривать его людям из той усадьбы незачем. Но неужели Хокума себя чувствует настолько обиженным по службе — что сам устроил преступление, чтобы его потом самому же и раскрыть? Воспользовался пожаром, оставил гореть свой дом, уволок звездочёта и запер, а тайные бумаги бросил на виду у пожарных? Глупо же. Или он добивался от Симэ разоблачений всего Календарного ведомства? Или Ведомства Двора? Но даже если так: выходит, Хокума заранее вступил в общину «сведущих друзей», чтобы иметь укромное место для допросов? Или собирался и их тоже в чем-то изобличить? Или поместил узника у них, чтобы их обвинили в похищении? Потому и «разбойным духом» назвался. Но опять-таки глупо: они его в лицо знают, уже дали показания против него. И главное: всё равно получилось так, что дело раскрыл не он.
Только не хватало, чтобы это он Намму благодарил таким образом. Хотя… Блестящее дело вскоре после повышения, новый чин вне очереди — и отставка? И Хокума продвигается в начальство? Квасильщики говорят: к ним ходили и простолюдины, и «господа». Надо бы проверить, что за господа. Бесстрашный Намма обвиняет сразу нескольких чиновников, те с позором исчезают из дворца, хорошие должности освобождаются… Ясно, что после этого Намма уходит: или в отставку, или с повышением — в дальнюю глушь. А сколько новых назначенцев, знающих, что да как, остаются признательны Хокуме?
— У них там припасы-то есть? — спрашивает жена. Средний советник не сразу соображает: это она про опечатанных.
— Еды и выпивки хватит. Я уж не говорю о приправах…
Пока подчинённый не явился, господин следователь зайдёт к новобрачным.
— Батюшка, а как меня зовут? — с ходу спрашивает дочка.
Самой ей это и вправду помнить неоткуда. По счастью, гаданиями она не увлекается, а зачем ещё может понадобиться имя девице?
— Садако. А что? — с опаской говорит Намма.
Она победно кивает своему супругу:
— Я же говорила!
— Мы поспорили, — объясняет молодой Асано. — Насчет того, в чём все люди одинаковы, а в чём разны.
Своевременный предмет для беседы двух влюблённых.
Впрочем, о любви тут речи до сих пор и не шло. Зайдёт ли?
Всяко может быть. Чего доброго, все в доме Намма уже договорились: у барышни брак понарошку. Насколько видит средний советник, дальше разговоров молодые пока не пошли. А что до Асано — так он, похоже, и не собирается.
Иные юноши влюбляются в кого ни попадя. Другие сердцем холодны, но убеждены: в постели надобно не сердце. Третьи — однолюбы. Жена уже спрашивала прошлой ночью у Наммы: а что, если молодой господин любит другую? А она умерла, или отказала, или ему родные запретили? И он с горя хотел уйти в монахи…
Едва ли так. Не холоден и не пылок этот зять, просто любовные дела ему не важны. Как Хокуме?
Да непонятно теперь уже, что думать о Хокуме…
Забавно выглядят рядом зять и дочка. Она — маленькая, кругленькая, непоседливая. Он — длинный и худой, был бы похож на деда, если представить Конопляного господина молодым, еще не ссохшимся. И рядом с девушкой, что вовсе невообразимо. Иное дело — когда старший Асано говорит о нашей богине, о Конопле. Вот где любовь… И что? Этаким же чувством можно проникнуться к монашьему Просветленному? К тому лаковому толстяку, что в молельне сидит?
Зато барышня Намма может не сетовать, что у нее волосы коротковаты: на ладонь до полу не достают. При такой голове, как у нашего зятя, корить ее этим глупо.
— Рю мне рассказала. Только я не поняла: разве господин младший советник похож на изувера? И что он собирался делать с пленным?
— Надеюсь, — отвечает Намма, — произошла какая-то путаница. Я сам пока не понимаю. А на кого, по-твоему, похож этот наш родич?
Конечно, дочка Хокуму никогда не видела. Если только не подглядывала, когда тот приходил к нам в дом. Но по рассказам знает. Вдруг — сообразит что-то, чего Намма привык не замечать?
— Не знаю, — задумчиво тянет она. — Я никогда не слышала, чтоб ты его бранил. Ни разу не было: «Хокума бумагу важную потерял!», или «Хокума напился пьян!», или «У Хокумы, видите ли, дни удаления от скверны – опять на службу не явился!» Получается какой-то образцовый чиновник, как у братца в заморских историях. Безупречно несёт службу в безвестности и ждет, пока Государь его вызовет и сделает первым советником. Но таких ведь на самом деле не бывает?
Молодой Асано за что-то отвешивает супруге благодарственный короткий поклон. За что бы? А потом обращается к тестю:
— Если человек вправду из «сведущих друзей», он, я думаю, не от Государя призыва ждёт. От грядущего Просветленного. И даже лучше делать в нынешней жизни что-то такое, чего тут заведомо не оценят: зато Мироку увидит и зачтёт. А иначе выйдет, что разбрасываешься — и на сегодня работаешь, и на будущий век.
— А похищение как этому Мироку понравится? В холодном сарае человека связанного держать, едва не уморить — это что за заслуга?
— Сообразно меркам нашего злого века, — рассуждает зять. — И ещё смотря по тому, скольких людей похититель тем самым избавил от худших мук. Тот-то, похищенный, сам не пытался ли кого уморить? 
— Душегубства за звездочётом не числятся, — ворчит Намма. — Неоказание помощи погибающим — это да, вполне. 
Барышня поворачивается к мужу:
— Погоди… А то, что средний советник этого неоказателя спас, — это, по храмовому счёту, батюшке идёт в заслугу или в вину?
— Храмовый счёт тут ни при чём, — неожиданно сердито говорит молодой Асано. — «Сведущих друзей» назвать «храмом» можно разве что так же, как «стражей» зовется разбойничья застава где-нибудь в горах. Но вообще-то спасти человека — это  заслуга. Виной будет не укоротить этому господину руки: чтобы впредь поменьше людей от его заботы зависело.   

Шаги

Намма, средний советник Полотняного приказа
Урасака, его старший челядинец
Хокума, родич и подчиненный Наммы
Слуга Хокумы

Сыщик Намма ждёт.
В средней части дома освободили место для приёма гостя. Следователь сядет у опорного столба, гость — лицом к нему. Поставили жаровню: как раз между ними она окажется. Приготовили брагу и угощение, но их вынесут, когда хозяин велит. Женщины сидят по своим углам, переборки выдвинуты.
Гость не идёт.
Отбыл на север, к себе в имение? Знает же: его будут искать, и прежде всего там.
Отправился напрямую объясниться с главою дома Конопли? Или с начальником Полотняного приказа?
Шаги по двору. Нет, не Хокума: Таро вернулся из города.
Или младшего советника просто оговорили. А он на службу не заходил и до сих пор ничего не знает. Сидит в засаде. Или дождался там кого-то, кто пришёл за мешком, и движется теперь по его следу.
Шаги в доме. Нет: сын из Училища. Хорошо хоть, без товарищей на этот раз. Приветствует отца, как положено почтительному сыну. Иди к себе, не показывайся гостям сегодня, не надо.
Или «сведущих друзей» кто-то наконец-таки осведомил: Хокума не собрат ваш по общине, а соглядатай. И от него нужно избавиться. И уже избавились.
— Идут, — докладывает Урасака.
— Будь у входа. На всякий случай.
Младший советник тоже вдвоём со слугой. Его человек пристраивается у дверей напротив Урасаки. Хокума садится перед жаровней.
Родич.
— Сегодня на складе в усадьбе на Восьмой улице мною обнаружен звездочёт Симэ. — Намма говорит спокойно, но как-то слишком медленно. Как старший. Как старик. — Тамошние квасильщики свидетельствуют, что доставил его туда ты. Они врут?
— Врать — грех, — столь же спокойно отвечает Хокума. Разве что чуть выше, чем положено, поднимает глаза. Почти в лицо Намме смотрит, но ещё не совсем. — Они говорят правду.
— Зачем?
Хокума долго думает. Не увиливает, наоборот: подбирает самые точные слова.
— Ты сыщик. Я только подручный. Или даже бывший подручный. Тебе решать, зачем.
Посмотрите на него: сдался в руки правосудия!
Намма комкает подкладку рукава. Ничего, снаружи не видно.
— Давай смотреть. У тебя с этим Симэ личные счёты? Он твой враг?
Младший советник качает головой почти укоризненно:
— Нет, ничего личного.
— Тогда — служебное? Ты все эти дни расследовал сам какие-то безобразия в Календарном ведомстве и захватил свидетеля, запугал его и заставил говорить? Ну, или наоборот, создал ему условия, где бы он меньше боялся…
— Безобразия не только в этом ведомстве.
— Да, их просчёты сказываются на всех: все ведь время меряем по их вычислениям. — Намма заговорил чуть быстрее. Кажется, понял. — Но обвинить календарщиков очень непросто, их работу принимает сам Властитель Земель, против них надо иметь самые веские доказательства. Их-то ты и собирал?
Хокума печально откликается:
— Это вовсе не сложно. Ты разве не заметил: Календарное ведомство не скрывает того, что творит. И никто не скрывает. Всё напоказ и никому нет дела. Осень у нас со снегом, а весна без половодья, потому что половодье зимой, — это дело календарщиков. Остальных не смущает. Чиновника за выкуп похитили — это дело Полотняного приказа…
— Погоди. Записку себе на стол ты сам подложил?
— Да, конечно.
— А это зачем?
— Не было бы записки — и Приказу бы не было дела. Тайные бумаги нашлись, а жив или нет младший звездочёт — заботило бы только его семью. Да и ту не очень.
— То есть не о выкупе речь шла, а о том, чтобы мы продолжали поиски.
— Да. И ведь ты его нашёл. Даже ещё живым.
— Хочешь сказать, ты бы там его выдерживал, пока я не решу загадку, а помер бы он раньше — так бы тому и быть? — Намма наклоняется вперед. Хокума не отстраняется.
— Именно: «так тому и быть». Ты понимаешь.
— Нет. — Средний советник опускает глаза. — Не понимаю.
— Что должно случиться — случится. Если похищение за выкуп — лучше такого человека, который никому не нужен. Если пожар — то в одном квартале, а не на полстолицы.
Средний советник ударяет ладонью по колену:
— В таком квартале, где на постое полно здоровых парней, чтобы потушить, что можно, до прибытия пожарных? Где разве что сгорит малоценная усадьба младшего Полотняного советника… Ты сам и поджёг?
— Конечно.
Больше всего Хокума, кажется, хотел, чтобы его поняли. И отчасти это получил теперь. Вот и рад. Ну, да: захотелось побыть подследственным у любимого сыщика. А был бы Намма охотником — как тогда? Зверем пришлось бы перекинуться?
— А нянька и тот, застрявший в полу? Они не в счёт?
Резко, слишком резко. Так не пойдёт. За переборкой что-то скрипит и сыплется. Не важно, это потом.
— Если бы никто не сгорел, — отвечает Хокума, — и пожар был бы не в счёт. Бедствия бы не было.
Всё-таки сходится. Полностью сходится с тем, что рассказывал зять.
— Мусорщиков следовало всполошить, чтобы начался мор? А ураган или какая там следующая беда по вашей книжке — этого вы как собирались добиться?
— Божьих людей Морового святилища взбудоражил ты. Пойми: тут не может быть непричастных. Найдется кто-то и на ураган.
Нет, хорошо, что родич не сбежал на север. Мятежи на границах, говорите? Впрочем, как раз в порубежные края ускакали на казённых конях плясуны Военной палаты…
— Я понимаю, родич: ты веришь в эти пророчества. — Всё труднее не кричать, ещё немного, и средний советник не удержится. — Но неужели без тебя бы не обошлись? Раз уж предречено.
— Обошлись бы. Но дольше и больнее. Предсказанное свершается. Одно за другим. Похищен Симэ, а значит, уже не украдут кого-то другого. Сгорели две с половиной усадьбы, жечь Столицу уже не надо. Если бы это всё вершили те, кто не понимает, что делает, обошлось бы дороже.
— То есть и разрушением должен заниматься знаток своего дела?
— Да, родич. В будущем веке неумех не будет вообще. Каждый станет делать только то, в чём он мастер.
За другой переборкой тоже хруст. Нет, лучше было бы домашних отослать подальше. Отвлекают.
— И что нам с тобой теперь делать? — глухо спрашивает средний советник.
— Я здесь, — откликается подчинённый. — Решай ты.
— Я тоже недосмотрел. Я должен был раньше увидеть, что происходит с тобой. Что делают челядинцы моей жены.
— Теперь ты видишь, что творится в мире?
— Да. Злоупотребления добрались до самого Полотняного приказа. И как я доложу: мой младший родич и лучший подручный связался с изуверами? Взялся выявить преступную шайку: она болтала да стращала, а ты на деле исполнил?
— Так и доложишь. Гонения на общину Просветлённого тоже предсказаны… Молельню закроют, сведущих друзей разгонят. Даже выбор есть, кто это сделает: столичная стража или Палата Обряда.
— Самоуправство Государева сыщика там не предсказано случайно?! — Всё-таки сорвался на крик. — Ясно же, что вас… И тебя, и этих «друзей» твоих… Дому Конопли суд не нужен. Не доживёте вы до суда.
— По-родственному, — говорит младший советник.
— То есть и это я тоже исполню по вашим проклятым прописям. Жестокость к родне…
— Не умеешь ты, родич, рвать родственные связи. — Хокума медленно поднимается на ноги. — Вот так это делается.
И переворачивает жаровню. Не на Намму — в сторону, на бумажную переборку.

Погорели

Намма, средний советник Полотняного приказа
Госпожа Намма, его нынешняя жена
Молодой господин Намма, сын советника
Барышня Намма, дочь советника
Молодой господин Асано, муж барышни
Урасака, старший челядинец Наммы
Таро, его сын
Рю, воспитанница барышни
Хокума, родич и подчинённый Наммы
Слуга Хокумы

Очень неудобно подслушивать, когда тебя саму услышать нипочём не должны. И ещё неудобнее делать это на глазах малознакомого супруга. Впрочем, он и сам уши навострил. В конце концов, это ж с ним батюшка советовался по поводу «сведущих друзей», а теперь всё сходится. Только как-то это всё равно не слишком радует.
Я ведь когда-то видела этого господина Хокуму; сейчас пытаюсь вспомнить, какой он, и сопоставить с голосом. Не очень получается.
Батюшка уже совсем расстроился — разозлился тоже, но в основном огорчен. И правда, глупое положение. Он редко так, сквозь зубы говорит, как сейчас:
— Жестокость к родне…
— Не умеешь ты, родич… — Там у них что-то шуршит, а потом стукнуло и зашипело. — Вот так это делается!
И все сразу заорали. Во всех комнатах — и где батюшка с гостем, и у новой госпожи справа, и у братца слева. И я тоже, конечно — потому что эта створка заклинила и не отодвигается!
Молодой Асано ее рванул, сдернул, мы оба чуть не ввалились в средний покой. Там дым, по всему полу уголья катаются и уже стенка тлеет. Среди дыма стоит батюшка, как-то странно вскинув руку, и дёргается. К двери, вполоборота к нам, пробирается кто-то в синем служебном платье — наверное, господин Хокума; хромает. Выйти из дверей всё равно не выйдешь, потому что там в проходе свалка: Урасака и еще кто-то, с оружием, кажется. Зачем-то рубят притолоку.
Батюшка кричит:
— Не стрелять!
Это потому что левая переборка прорвана, в дыру видно братца с его луком, и он тетиву натягивает. Один ли он там — не разобрать. А с другой стороны батюшкина жена поспешает с покрывалом и ковшом почему-то. А я стою, как дура, и не понимаю, что делать.
Наша створка тоже загорится вот-вот, упала на угли. Зато пройти можно. Этот в синем у дверей замешкался было. Но там, кажется, уже не дерутся — там только Урасака остался, сползает на порог.
Супруг бросается вперед. Ясно: держать синего, пока не убежал. Да куда же ты под стрелу суёшься?!
Нет, эта стрела ушла куда-то под балку. И через порог Хокума не успел перескочить, Урасака его хватает за полу снизу, а во дворе Рю орёт по-южному. И собаки лают.
Теперь надо быстро, пока братец перезаряжается. Сдергиваю верхнее платье и кидаю вперед. Синему на голову и на руки. А то он же Урасаку добьёт! И туда же к порогу прыгает мой муж, только я успела первая. Молодой господин Асано и гость наш сцепились, выкатываются во двор.
Братец наконец-то бросил лук. Госпожа плеснула из ковша на самую большую кучу углей, оттуда дым теперь валит ещё гуще. А что раскатилось, на то накинула покрывало и затаптывает. И только батюшка так с места и не сдвинулся. У него к столбу рукав стрелой прибило. Через все слои платьев, не оторвёшь — и руку не вытащишь. Но крови вроде не видать.
Во дворе лай и вопли ещё громче. Урасака пробует сесть. Вот он-то весь в крови. Батюшка ему кричит:
— Не лезь во двор!
Я его тоже подержу, а сама выгляну наружу.
Во дворе толком ничего не видно. Вроде бы собаки обе у ворот, уже не брешут, а грызут. И Таро с колом: то ли их разгоняет, то ли им помогает. А синий-то где? Убежал?
Нет, вот. У меня прямо под носом, на земле внизу лестницы. Наполовину замотан в мое платье, и там, где голова, по ткани расплывается пятно. Супруг навалился на него сверху, держит руки. Но тот, кажется, уже и не вырывается.
— В доме, — муж поворачивает голову ко мне, — верёвка есть? Хоть одна?
Ещё бы не было верёвки в доме Намма! Рю уже тащит.
Молодой господин Асано, не выпуская лежащего, неловко сдвигается:
— Крути, только осторожно. Меня не задень. На мне скверна.
В доме батюшка всё-таки выдернул стрелу. Помогает Урасаке перетянуть рану. Кивком посылает брата пособить Рю.
— И к лекарю потом, срочно.
Огня уже нет, только дым. И две переборки новые ставить придется. И циновки менять. Хорошо, что у нас не лощёные полы!
Но молодец батюшкина жена! Пока мы все преступника ловили, она одна весь дом потушила! Даже повести уцелели.

Скоро утро. Дождь пошёл. На рассвете прибудут люди от Конопляного господина, заберут наших пленных. Один, который слуга, сам идти точно не сможет, Таро его едва не насмерть колом забил. Господин Хокума на ногах держится, но мы батюшку не пустили его в дом Асано сопровождать. Тот больше ничего не говорит: муж мой ему головой под подбородок двинул, что-то с языком. Или с челюстью, я не смотрела.
У батюшки рука стрелой поцарапана, кровь шла, но теперь уже ничего страшного. Только братец сокрушается. Во-первых — едва отца не застрелил! Во-вторых, лук отобрали. Выдавать будут, когда на стрельбище пойдёт. 
А вот с Урасакой скверно. Лекаря среди ночи привели, он так до сих пор и сидит при раненом. Говорит, ножом лёгкое задето. Непонятно, что будет.
Батюшка ни с кем не разговаривает и от советов отмахивается. Да я и не знаю, что тут посоветовать. Ему же сегодня днем всё объяснять главе дома.
Мужу требуется большое очищение. Пролил кровь, ему ни по жреческим правилам этого нельзя, ни по монашескому Закону. В дом не заходит, топчется во дворе. Я ему кинула зонтик. Приближаться нельзя, он сказал. И ещё говорит: ему за такое дело особый и сугубый позор. Его ведь нарочно учили — хватать и держать, если кто при обряде в буйство впадёт. Сработал бы он так, как нынче, у себя на службе — опоганил бы всю Обрядовую палату… Я ему сказала: при первом задержании всегда что-нибудь не так идёт. Но он, кажется, не утешился.
Хорошо, что я к знамениям не особенно внимательна. А то — ничего себе начало для семейной жизни!

Веер
Намма, средний советник Полотняного приказа
Господин Асано, глава Обрядовой палаты, старший в доме Конопли

Дождь до полудня так и не перестал. Мокрый сад дома Асано выглядит почти по-весеннему, хотя до Нового года ещё больше месяца.
На этот раз Конопляный господин одет в должностное, в белое. Прибыл из Палаты, когда узнал о семейных неприятностях.
Средний советник Намма только что дал ему полный отчёт. Прежде, чем главе своего Приказа: по родству глава дома старше. Смиренно попросил об отставке и ждёт теперь, что скажет старик. Головы не поднимает, перевязанную руку прячет в рукаве. Вообще-то с этой царапиной он не должен был приближаться к жрецу, но тот сам затребовал.
— Ну, хорошо, — говорит Конопляный господин. — А дети как?
Знает он уже, как. Внук господина Асано готовится к очищению: когда Намма отбыл сюда, из святилища ещё не приходили. Но старик, видно, спрашивает о другом.
— Обсуждают свои просчёты в ходе следствия.
Просчёты — на последнем шаге. В розысках-то молодые толком и не были заняты. Утром догадались, да слишком поздно: Намма хотел отпустить своего младшего советника живым. Хотя Хокума — изувер, поджигатель и убийца. Хотя слуга его тяжело ранил Урасаку. Хотя и непонятно, куда бы Хокума подался. Всё равно — Намма бы дал ему уйти. Дети помешали.
— Достойное занятие, — кивает господин Асано. — Хорошо, когда новобрачным есть о чем поговорить. И когда они разбирают собственные ошибки, а не дела старших.
Намма почтительно дожидается, когда глава дома перейдёт к этим самым делам. Старик нарочито медлит. Расправляет белые рукава. Перебирает веер: одну перепонку за другой развертывает, складывает, разглаживает. И наконец молвит:
— Об отставке забудь, конечно. Я не могу так подвести своего сына, твоего начальника в Приказе. И без того — Хокума, такая потеря… Его в Столице оставлять никак нельзя. Поедет в имение, а на дорогах сейчас неспокойно… Жаль.
Не поспоришь.
— Как сложно с этой молодёжью, — вздыхает Конопляный господин. — У тебя в Приказе, у нас в Палате… Подумай, присмотрись: если ты найдёшь, что твой зять на что-нибудь годен по части сыска, я возражать не буду.
Внука он, стало быть, из Палаты Обрядов уже уволил. И называть его предпочитает родичем Наммы, а не своим.
— Раз бумаги найдены и возвращены, с ними пусть Ведомство Календарей разбирается без нас. Всё равно переделать календарь они уже не успеют. — Старик разводит ладонями. — Сдадут, какой есть. Не думаю, что Властителя Земель следует беспокоить этим происшествием.
И смежными — тем более. Глава дома доволен, что дело с Хокумой решилось семейным порядком. Государю незачем знать, как младшая родня его матери ругается и дерётся во внеслужебное время.
А когда Конопляный господин чем-то доволен, он милостив:
— Что до людей твоей жены… Беззаконные молельни, разумеется, недопустимы. Так отчего бы и не узаконить? За городом, недалеко. Там и для хозяйства простора больше… Поставят своё изваяние, развесят эти цветы… Рюкэин, Молельня Драконовых цветов. Чем плохо?
Тут Намма отвечает, хотя вопрос ответа и не требовал:
— Плохо, господин мой, что в Столице и в державе невесть что делается. В каждом ведомстве свои «последние времена»… Боюсь я, вот-вот всё вразнос пойдёт. Тяжко это.
— Легко не бывает, — откликается старик сразу, словно ждал этих слов, — но ты не бойся. В мои молодые годы тоже говорили: последний век. И четыре столетия назад, когда к нам этот монашеский Закон впервые пришёл, тоже жаловались: конец времён! И тысяча лет пройдёт, и люди то же будут повторять. И вспоминать наш век покоя и процветания…
Намма хотел было ответить, глава дома его остановил — одним мановением веера. Продолжает:
— Вот, смотри. Планки легко сломать, но ткань останется. Рушится то, что хрупко. Что у нас в Облачной стране самое тонкое, самое хрупкое, самое главное? Державный обряд. Если бы я, сосед мой Полынник, Обезьянец и остальные жрецы не сумели служить Властителю Земель, как всегда служили… Но ведь мы служим. И это — очевиднее всех монашеских знамений. Ошибёмся мы — уже некому станет кричать про последние времена… 
Разворачивает веер:
— И ткань цела. Разве старшие родичи не заботятся о младших? Разве младшие не стараются для старших? Разве равные сцепились между собой? И боги родовые ухожены. И помогают нам. — Складывает планки, забирает веер в ладонь. — Пока есть обряд и есть род, держава никуда не денется.   
И правда. Куда ж тут деться…
-------

0

24

Урра!!! Вот оно счастье - много и сразу. Жаль, что прямо сейчас читать некогда. Но вот разгребу срочную работу и припаду. Спасибо за подарок!

0

25

Да на здоровье!

0

26

Начала читать, уже наслаждаюсь. Как та барышня!

Кладжо_Биан написал(а):

Ещё никого не убили, а она уж рыдает. Ну, разве не дура?

:D

0

27

Прелесть что за штука! Всю первую половину ржали с матерью, как лошади. Потом поуспокоились, но всё равно здорово. Филигранная работа! Интрига задумана интересно и глубоко. Ничего лишнего, всё на месте с точки зрения выразительных средств и персонажей.
За персонажей отдельное спасибо. Такое харизматичное семейство. И зрительный ряд в этом рассказе выстроен прекрасно.
Получила громадное удовольствие!

0

28

На здоровье! Семейство это нам самим нравится (а потом оно ещё прирастёт...) А вот с друзьями у Наммы небогато - а после этого дела уже совсем небогато.

0

29

А продолжение? *умильно заглядывает в глаза и виляет хвостом*

0

30

Скоро будет.

0

31

Только не сворачивай!
Садако, она же госпожа Хатидзё, урождённая Намма

— И ни в коем случае не сворачивать!
Да говорили уже. Наш проводник трижды повторил, теперь этот господин — и тоже не в первый раз. А ещё в Столице предупреждали: ой, там в Отрадных горах слева пропасти, справа скалы и всюду вишни… Видно, не совсем так, коли будет куда свернуть? 
— …Ибо сбиться с дороги в нашем случае опаснее, нежели благородному мужу утратить Путь Добродетели. Возможно забрести в иные миры! В области, разумею я, населенные демонами, либо хищниками, крылатыми псами, не говоря о худшем…
Господин длинный, тощий и образованный, одет по всем горным правилам: веревочные подмётки, поножи, штаны по колено, безрукавка, одеяло через плечо, белая рубаха. И посох выше головы, на две трети исписанный: названиями святынь, которые этот паломник успел посетить. Не монах, но держится бывалым странником.
Посох у меня тоже есть, и пока он мешает больше всего. Может, всё дело в росте. Вот супруг мой с ним выглядит совершенно непринуждённо.
Дворик здешний храмовый — как на картинке со свитка. С двух сторон крытые помосты, а где их нет, просто забор с воротцами. За ними — невысокие горки, верхушки вишен, вид на две соседние долины. Посередине храм и паломничий дом, двери раздвинуты, там монах как раз наставляет моего супруга. Напутствие каждому дают наедине, подслушивать не велели.
Через забор вишнями любоваться — это только для начала. Вообще всё это весеннее паломничество — ради них. Мы уже на высоте, но отсюда начинается дорога в настоящие горы. А деревья и тут не такие, как в Столице: огромные, кряжистые, и все в цвету!
А по двору прохаживается этот зануда бывалый.
— Из книг святых известно: как люди, так и клещи, вкупе с иными кровососущими, равно осиянны милосердием Просветлённого. Следовательно, меры защиты от вредоносных насекомых надлежит принимать самостоятельно.
Слушают его вполуха. Нас вообще-то не очень много, хотя сколько точно — пока не понятно. Большая семья пререкается вокруг носилок: может, сами ещё не договорились, кто идёт в горы, а кто остаётся. Там старая бабушка в середине, её понесут непременно. При ней внуки, один примерно моих лет, второй помладше, и слуг человек десять. Со старшим внуком, кажется, что-то не так: чуть он куда направится — за ним тотчас вскакивает челядинец, хватает сзади за пояс, провожает или усаживает, как маленького.
Ещё два чиновника из Столицы: один отставной, недавно обритый и в монашеском платье, другой при должности, из податного ведомства. Монах всё время ёжится, потирает то ладони, то щёки, мирянин его успокаивает.
Отдельно от всех сидит воин при сабле. Сам по себе, никого не охраняет.
Я — на помосте под навесом сижу. Если не считать старушку, то кроме меня тут только одна женщина. Она тоже с мужем, и тоже — молодожёны, хотя им уже под тридцать. Эти двое с нами ехали из-под самой Столицы, так что мы уже немножко знакомы. Только она не дама — простолюдинка из небедных горожан. Чьи они люди, я так и не поняла, а прямо спросить неудобно. Решат, что мы перед ними чванимся: как же, младшая родня дома Конопли… У них-то господин, похоже, не самый родовитый.
А женщина, по-моему, славная. И ничего не смешно, что влюблена.
Их так и зовут теперь: Уточка и Селезень, как в песнях про неразлучную любовь. Кавалеру её как раз имя подходит: смуглый в рыжину, одет ярко, волосы хохолком и нос приплюснут сверху вниз. Он, конечно, тоже не кавалер, по походке я бы сказала — из торговцев беспошлинными заморскими товарами.
Уточка сидит со мной. Муж её подходит, становится у столба. Учтиво: к нам спиной. Переборок-то тут нет. Правда, мы в шляпах. Почему-то в паломничество нельзя обычное покрывало, только особую шляпу с занавесочками. Очень пока непривычно.
— А у него, — кивает Селезень на воина, — саблю так и не отобрали…
— Так нам уже объяснили, — говорит Уточка. — Он её наверняка в храм должен посвятить, потому что зарекается. Насчет человекоубийства.
— На кой монахам-то сабля?
— Это уж я не знаю. А всё в дороге спокойнее.
Косится на мужа:
— Вот и тебе бы…
— А чего? У меня ничего убийственного с собой нет, — разводит он руками.
Оружия и впрямь не видно. А вот бутылок — две. Одна у пояса, другая под полою. Была бы в ней вода — зачем прятать?
— Ну ладно… — тянет Селезень.
А Зануда, как всегда, по сторонам поглядывает. Нельзя же пропустить повод для назидания:
— На постоялых дворах надобна осмотрительность во всём, что касаемо пищи и питья. Свойства воды значимы!
— Дерзну заметить, — вставляет чиновник, который с монахом, — первостепенно значимы: браги ведь в святом паломничестве нельзя…
— А вот тут и ошибка! Нам предстоит посетить святилище Светлого Царя, Набухшего Страстью. На пятый день пути, после водопада Узорного. Сей бог, как известно из преданий, дал обет не выпивать в одиночестве. Потому покровительствует благочестивым собутыльникам. В селении возле святилища готовят отменный напиток. По окрестностям предлагают угощенье будто бы из тамошних бочек — но не полагайтесь на слова потчующих. Встречаются подделки!
Такому и слушателей не нужно: говорит и сам собою наслаждается. Даже не замечает, что мы у него перед глазами, и стоило бы отвернуться от чужих жён. Ну и пожалуйста, я и сама могу отвернуться.
Эге, а на стене сзади нас — что-то написано. Похоже, стихи!
В теплых предгорьях
Уже облетели вы,
Сельские вишни.
Выше по склону пущусь,
Следом за беглой весной.
Написано не в этом году, но никто не стёр. Читаю.
— Вот как? — заглядывает на галерею Зануда. — Беглой, значит? А ведь рука-то знаменитая…
Я не узнаю. Спрашиваю: чья же?
— Царевича покойного. Выходит, и вправду путь песен достигает даже ада…
Не понимаю. А тут и мой супруг возвращается. Показывает рукою: теперь, мол, монах тебя приглашает для беседы.
Под вишнями и чучело красиво, — так говорят. Вот и муж мой: хоть на человека похож в этой горной одежде. Волосы почти до низа ушей отросли, из-под паломничьей шапки даже неплохо смотрятся.

* * *

Вообще с этими Отрадными горами всё получилось неожиданно. Я, конечно, не из тех дам, которые кроме Столицы ничего не видели в Облачной стране: батюшка, следователь Полотняного приказа господин Намма, меня ещё с детства возил во всякие свои деловые поездки. А потом всё это кончилось.
Во-первых, батюшку повысили, и теперь у него должность невыездная. А во-вторых, меня выдали замуж за очень знатную особу. Муж мой — внук самого господина Асано, главы нашего Конопляного дома и Обрядовой палаты. Прежде молодого господина всё тянуло в паломничества да в побеги, куда не велено: голову себе зимой остриг, чуть монашество не принял… Затем его и женили на дочке сыщика: чтоб под присмотром был.
И с самого начала всё пошло не как у людей. У всех знакомых муж живёт у своей родни, а к жене наведывается. Но мой супруг своих родичей так прогневал, что ему в усадьбу Конопляного господина больше ходу нет, кроме как по службе. Так что нас с ним поселили вместе, на Восьмой улице, в доме моей мачехи. Там было недавно расследование, дом запустел. И теперь мы так и зовёмся — господин и госпожа Хатидзё, «с Восьмой улицы».
Попутчице нашей Уточке на самом деле очень хотелось потолковать про своего супруга: какой он удалец и умница. Но чтоб не одной хвастаться, спрашивала и про моего. А что про него сказать? Хороший муж: не бабник, не пьяница, не задира. С дюжину «не» набралось… А в остальном? — А я женщина добродетельная и в остальном не имею с кем сравнить! Получилось как-то заносчиво, но Уточка не обиделась.
Но вроде бы тогда, зимою, всё было, что должно меж супругами. И кровь, и голова кружилась. И жалко было до смерти: вот уж точно, муж, один-единственный на свете, потому что — второго такого чучела нигде нет! Спросила у него: так оно и бывает? «Насколько я знаю, да.»
Дитя заведётся, тогда уж убедимся: да, так. А пока дитяти не намечается.
Усадьба у нас большая. Челяди мало — прежняя после следствия или разбежалась, или была умышленно рассредоточена. А новую быстро не подберёшь! Я хозяйничаю, супруг мой всё время пропадает во Дворце, у Властителя Земель, своего двоюродного брата. Порою и ночует там. Советник самого Государя! Не по должности, правда, а так. Служил муж, конечно, в Обрядовой палате, при деде, но там он от дел отстранён — и теперь ждёт, когда освободится место при тесте, в Полотняном приказе. У него там, кстати, и дядя начальником, средний господин Асано.
Так полгода и живём. Всё у нас в основном ладится. Только скучно. Новый дом — это всё-таки совсем не то, что иные края. А уезжать никуда нельзя, да как-то и незачем было.
И вдруг: возвращается муж однажды домой. На закате, по нашим меркам — раненько.
— Пойдём — спрашивает, — в Отрадные горы?
И не знаешь, как спросить: прямо сейчас? Насовсем? Пешком?
Вообще-то я давно предлагала, ещё до женитьбы. Точнее, по ходу сватовства. Тогда совсем всё плохо складывалось: то ли к горным подвижникам бежать, то ли жених, чего доброго, прямо в комнате у меня — того… Станет буддой или в Чистую землю вознесётся. Тогда — обошлось. С тех пор речи о горах не было, супруг занят во Дворце.
— А как же, — говорю, — Государь?
Посмотрел на меня. Лицо непонятное. Ответил:
— Властитель Земель благоволил меня выгнать.
Сначала дедушка, потом Государь… Трудно живётся на свете непьющим, не гулящим добродетельным мужам.
— Так вот прямо: вон из дворца?
— «Шёл бы ты, братец… в горы!», изволил молвить.
Это ещё ничего. По крайней мере, не ссылка. В Отрадные горы, весной, на вишни поглядеть — каждому бы царедворцу такую немилость. И очень удачно, что к службе у батюшки моего в Приказе муж не приступил пока.
— А надолго ли эта опала?
— Думаю, не очень. Но месяца два у нас есть.
Не похож был господин Хатидзё на убитого горем. Тем лучше. А что надоел он Государю — так надо ещё учитывать, каков сам Государь. Может, это и не беда на нашу голову, а вовсе даже наоборот.
Так что мы собрались, простились с батюшкой и отбыли.

Монах в обители при входе в Отрадные горы — толстый, довольный. Весеннее время, много паломников, все с дарами. А особенно он, кажется, рад был, что мирно сговорился с главою той семьи, где бабушка в носилках. Глава — монах из Южной столицы, даже я вижу: светильник учёности и какой-то важный общинный начальник. В итоге в наше паломничество идут бабушка, трое слуг и оба внука, причём старший — с поводырём. Хотя и зрячий.
Мне монах разъяснил значение странствия. Десять храмов, считая здешний, означают десять миров. Здесь — людской мир. Потом идут три дурных: области ада, голодных духов и зверей. Дальше — благие области: небесных демонов, учеников Будды, вольных подвижников, милосердных подвижников, богов и самого Просветлённого. В каждом храме по пути нужно предаваться сообразным размышлениям. Чтобы не запутаться, там в помощь мирянам вывешены картины.
Выдал дощечку с чертежом моего пути. Рисунок похож на чётки, коротенькие и крупные: десять круглых зёрен, между ними ниточки. Подписи материковыми знаками, я их не прочту. Дощечку эту никому нельзя показывать, потому что тайна. И на каждой стоянке с нею надо подходить к настоятелю храма, он там что-то будет отмечать.
Про разные миры мне муж рассказывал. С примерами, кто чем заслужил себе рождение среди зверей, среди богов… С одной стороны — любопытно. С другой — не знаю, как он с такими мыслями будет служить в Полотняном приказе. Ему же скучно будет: зачем чьи-то дела расследовать, ежели воздаяние всё равно неизбежно…
Зато нас с ним не упрекнёшь, что мы по ночам засыпаем молчком, будто бы чужие. Есть о чём поговорить. В последнее время даже до утра — весна, светать рано стало. 
— И главное, — напутствует монах, — с дороги не сходи! Тут у нас такие места… Свернёшь в долинку, а обратно не выберешься.
Кланяюсь, выхожу.
Как все паломники свои дощечки получили, так мы и отправились. Проводник, мы с мужем, Уточка с Селезнем, монах с чиновником, воин с саблей и бабушка с родичами. А ещё Зануда, как же без него!
— Также необходима тщательность в омовении. Особенно — за ушами! Иначе защита, даруемая святыней, не будет полной…
И всё-таки: что он имел в виду, когда сказал про песни и про ад? Царевич. Покойный. В аду. Только большие праведники, говорит мой супруг, могут знать, кто где переродился. Бывает, конечно: кто-то прямо на глазах у свидетелей возьмёт и провалится под землю. Но по такому случаю учинили бы следствие. А я от батюшки ничего подобного не слышала. Разве что дело было давно, в древности.
Только вышли, а уже красиво. Вдоль дороги вишни будто бы сплошной стеной. Цветы над головою, под ногами. Не совсем белые, а такого цвета, когда под двумя слоями белого шелка лежит третья, красная ткань, и слегка просвечивает.
Посмотреть вперед — кажется, дорога круто вверх ведёт, не ступенями, а ровно. Но идёшь, и пока не чувствуется, что на подъём. Если б ещё не этот посох…

Асано Иэнори, он же господин Хатидзё, её супруг

Каждый раз, когда путешествуешь, заново приходится привыкать к ночёвкам под чужой крышей. Даже не столько к виду заезжего двора — всё равно темно, — сколько к звукам и запахам. В Столице особы нашего ранга не ложатся спать так близко к скотине. И к людям, чья работа — до поздней ночи, а потом с самого утра.
Супруга моя, хоть и держится бывалой странницей, тоже ворочается, не спит. Вообще-то да: в паломничестве влюбленным положено страдать от воздержания. Мы такого обета не давали, но спутники всё равно сочувствуют: по обычаю полагается…
Нет, не уснуть! Садако решительно садится. Думает, куда пристроить волосы: то ли на лицо, то ли за спину перекинуть. А, ладно! — закрутила совсем не дамской, нетерпеливой хваткой, зажала в кулаке. Говорит:
— Слушай… а что у тебя на дощечке написано?
Если про что-нибудь можно задать нескромный вопрос, нечего сомневаться: госпожа Хатидзё его задаст непременно. Отвечаю:
— Названия святынь по нашему пути. И роспись их по десяти мирам.
— Ну вот. Мне монах сказал — на моей то же самое. Я думала, у каждого что-то своё…
— На каждого, боюсь, не напасёшься надписей. Особенно весной.
— А тайна тогда зачем?
— Чтобы паломникам занятнее было. Чтобы наставления про миры не сразу забылись. И потом, всё равно ведь получается своё. Что такое мир богов или скотский мир — это все по-разному воображают. Не говоря уж про мир людей…
— В общем, для рассеянных, — ворчит моя супруга.
Обидно? Считают нас за городских пустышек. Будто нам разницы нет, что паломничество, что просто гулянье под вишнями, лишь бы развлечься.
Добавляет:
— Но любопытно посмотреть, что у других. Вдруг у кого-нибудь иначе?
Усаживается поудобнее. Совсем проснулась, собирается расспрашивать дальше.
Любопытство у неё непредсказуемое. И никогда не знаешь, чего ей больше хочется: ответ услышать или подловить. Ага, мол, не ожидал! А тебе откуда это известно? Или: как так может быть, что тебе это не известно?
— А что это за древний царевич? Ну, чьи стихи на стенке были.
И правда, вопрос не из простых.
— Не древний. Ему сейчас было бы… сорок три года, да.
Она выжидательно смотрит. Придётся продолжать.
— У прежнего государя, деда нынешнего Властителя Земель, было двое сыновей. Оба рано умерли, ещё при его жизни. От старшего остались сын и дочь, и этот сын — наш нынешний Государь. А от младшего — тоже сын, вот этот самый царевич Кандзан. Девятнадцать лет назад, когда старый Государь скончался…
— А ты того Государя видел? — перебивает Садако.
— Я не помню. Говорят, он меня маленького благословил. Он тогда всех благословлял, кого ни встретит: придворных дам, кошек, младенцев… Из-за этого и произошла… некоторая заминка.
Чтоб не сказать — склока. Когда стали выяснять, кто из внуков наследует. Годами старше сын младшего сына, по родовому счёту выше — сын старшего, и никто толком не знает, кого предпочитает дед. И даже — различает ли дедушка внуков. Правого сановника с Левым он точно путал.
— Царевич Кандзан уже тогда славился как искусный стихотворец. И как блистательный кавалер, в том числе — поклонник дочери господина Копейщика.
— Это сестра нашей нынешней Государыни?
— Да нет. Это она сама и есть. Копейной барышне всяко предстояло стать Государыней, по уговору между семьями сподвижников Властителя Земель. И когда на престол восходил наш нынешний Государь, брат его, царевич Кандзан, огорчился — не из-за царствования, а из-за этой дамы. Так во Дворце говорят. Учёные люди добавляют: подобно тому как у Будды был завистник, злодейский брат его Дайбадатта… В общем, царевич учинил невозможное: перед обрядом царского посвящения проник в Обрядовую палату — и осквернил священную кущу.
Не уволили бы меня из Палаты, я бы такого безобразия не поминал в разговоре с женщиной. Но раз уж я теперь не жрец…
— Что осквернил? — с подозрением переспрашивает Садако.
— Нельзя рассказывать. В общем, она из белого шёлка. И на этом шёлке царевич записал свою якобы поздравительную песню. Непристойную, если вникнуть.
О чём была песня, супруга, к счастью, не уточняет. Этого я уж точно вслух повторять не стану.
Не в похабстве дело. У Государя в юности и за старшего, и за друга, и за наставника был брат его Кандзан. Всё самое лучшее и самое больное пережито вместе с ним… И вот, по больному-то брат и ударил. Песенным словом, самым острым, что знал.
Но как бы там ни было — святотатство. Возле такого древнего обряда письменам не место.
— Вникли, разобрались. Кандзана сослали в запроливные земли, в край Тоса.
— И он там затосковал и умер? — понимающе кивает жена.
— Хуже. Он попытался бежать. Воспользовался, говорят, суматохой в пору большой бури. Помнишь, когда в Столице с Южных ворот кровлю сорвало?
Что, я опять не к месту что-то ляпнул? Жена усмехается:
— Мне рассказывали. Только самой меня тогда ещё вообще не было.
— Ох, ну да…
Вечно я преувеличиваю ее возраст. Рассудительна не по летам, вот почему.
— Так вот, царевич там, на острове, попытался угнать лодку, как раз в самую непогоду. И погиб. Не каждый Государев родич в наши дни падает жертвой донного землетрясения. Очень плохое было знамение.
Садако что-то прикидывает про себя. Спрашивает:
— А все, кто так погибает, попадают именно в ад?
— Нет, что ты. В ад попадают за злодеяния. Впрочем, под донную волну тоже...
— А откуда тогда все знают про ад?
— Тело не нашли. А через некоторое время стали появляться стихи. И знатоки твердо говорили, что это Кандзан их сложил.
Сначала некий чиновник Надзорной управы, проездом из Восточных земель, заметил строки на столбе — на постоялом дворе, примерно как мы вчера. Но это бы ещё не страшно: списали на поклонников Кандзана. Потом раз или два похожие песни слышали в Столице. Как водится, от несмышлёных детей. Это уже настораживало. Потом одному учёному господину некстати привелось похвалиться: приобрёл, мол, целый сборник, изящно переписанный и совсем новый…
— Палата Обрядов провела гадание, чтобы пресечь слухи. Вещунья в одержимости сказала: Кандзан в аду.
Меньше надо слушать монахов-проповедников, — сказали вещунье. Где это видано, чтобы родные наши Облачные боги в речах своих поминали ад? Десять миров, конечно, едины, но обряды-то разные! Впрочем, девица-жрица попалась умная. Ничего из сказанного её устами честно не вспомнила, как одержимой и положено.
— Решено было проверить. Ведомство Темного и Ясного тоже погадало — и подтвердило. Хотя уж по их-то вычислениям ад никак не может получаться.
«В аду на небе что? Ничего! Вместо неба дым и пламень. Ваши расчёты на чём основаны? На расположении небесных светил. Где ад — и где светила?» Наставник Тёмного и Ясного сам был в растерянности. Ну вот, смотрите, говорит. Сопоставляем день рождения царевича и нынешний день. Получаем умозрительные числа. Переносим их на чертеж Облачной страны. Направление — низ, расстояние — предельное, первоначало — огонь, звёздная обитель — Возмездие. Складываем. Получаем Подземные узилища, то есть ад.
— Этим гадальщикам и мы с батюшкой не доверяем, — жена задумчиво потирает нос. — Но раз жрица вещала...
— Только ты, пожалуйста, об этом особо не вещай. Это государственная тайна.
— Обижаешь!
Вот я чем обижаю. А не тем, что лежу себе поодаль: как дома, так же и тут, ничьего целомудрия не нарушаю. Да не ко всякому разговору идут супружеские ласки.
«Государыня…» — вымолвил однажды мой Государь. И дальше: «Ненавижу». Не её, не брата-стихотворца, не всё своё правление, омрачённое с первого же дня. Себя, прежде всего, он ненавидел. И ещё — весь тот расклад, где ясному надобна тьма, облаку земля, мужу жена. А если вдруг не надобна, то найдётся старший брат: объяснит младшему братишке, чего тот на самом деле желает и боится.
Нет, когда собеседнице нужен собеседник и наоборот — это куда как лучше. Хорошую невесту мне дед нашел.

Садако, она же госпожа Хатидзё, урождённая Намма

Всё-таки — горы. Под ноги смотреть приходится, а не на дальние вершины глазеть. Идёт-идёт ровная тропинка, и вдруг — обрыв впереди. Говорят, надо прыгать, кто храбрый. Или на веревку привяжут и будут спускать, как тюк.
А прыгать — выше, чем с крыши у нас дома. И все смотрят. Так что я нарочно замешкалась. Помогала старушку увязывать.
Её до половины спустили, а она за голову хватается. Вернее, за шляпу:
— Где мой парик?!
Монах, который бывший чиновник, тихонько бубнит:
— Зачем парик в святом странствии? Будто бы Просветленный не видит, как кто из нас выглядит на самом деле…
Ну и правильно он сделал, что в монахи пошёл, раз таких простых вещей не понимает!
А глухонемой сам спрыгнул. И смеётся. Это старушкин старший внук, за которым поводырь присматривает.
Меня муж, конечно, поймал. Но всё равно страшновато.
Зато посох потерялся!
И имя придумалось. А то супруг до сих пор не знал, как меня называть, если не госпожою Хатидзё. Служил бы он — я была бы какая-нибудь советница, а пока… Но вот теперь — Белка. Потому что:
Подскочила, прыгнула — белкой летучей.
На широких рукавах — падаешь? Летишь!
Старушка ворчит и на внука, и на поводыря. Громко, так что теперь все поняли, что с этим глухонемым такое. Прошлой зимой его устами подал знамение какой-то бог. С тех пор он ни слова не говорит и не всё понимает. Наш Зануда подхватывает: о да, именно поэтому ещё в старинные времена Властитель Земель постановил — да будут вещуньями девы. И только девы!
Часа два прошли — опять обрыв. Только тут не спрыгнешь. И глубоко, и на другую сторону вверх пришлось бы лезть по отвесной почти скале. Так что здесь мостик сделан — из верёвок и досок. Довольно хлипкий, на ветру качается.
Проводник распорядился: переходить по одному, вниз не смотреть ни в коем случае. И не сворачивать! То есть вправо-влево даже головой не вертеть, иначе мост перекосится. Госпожу бабушку понесёт на спине самый худой из её слуг, потому что вообще-то мост на двух человек не рассчитан.
Было бы даже не так уж страшно, но господин Зануда, конечно, не промолчал:
— Будемте осторожны! На этом месте каждый год бывает пять-шесть несчастных случаев!
— Сорок путников себе шеи свернули, — поёт Селезень, издевается.
— А на дне той пропасти вишни всё цветут, — соглашается мой муж, заглядывая вниз.
Старушка с внуками и слугами двинулись вперед. Перебрались по очереди. Так уверенно, что все приободрились. Следующий — Зануда. Идёт, посох наперевес, как у плясуна, каждый шаг выверен.
За ним — монах. Очень медленно, цепляется за боковые верёвки. Треть моста прошёл и встал. Опустился на четвереньки, пополз. Весь мост ходуном ходит.
Ой! Доски посыпались! И в дыру монах провалился, повис. Сейчас упадёт!
Вот почему было не предупредить, что так ползти нельзя?! Проводник, тоже мне! Зануда с той стороны что-то кричит. Наверное, советы, не разобрать — ветром относит. 
Чиновник, который с монахом вместе, дёргает проводника за рукава: сделай же что-нибудь! Супруг мой ставит на землю наш дорожный короб. И не спеша разматывает верёвку. Как иначе? Конопляная верёвка у людей из рода Асано всегда с собой. Только докинешь ли её отсюда? И как монах её поймает?
Уточкин муж тоже скидывает поклажу. Ни слова не говоря, подхватывает один конец верёвки и бежит на мост. Нельзя! — рявкает ему проводник. Да поздно.
Добежал. Мост туда-сюда мотается, как качели, ещё две доски вниз улетают. Селезень продевает веревку монаху под мышки, затягивает узел. Возвращается:
— Тянем, так-перетак!
Ну, тянем. Нас хоть и много, но друг другу мешаем. От середины моста мало что осталось. Но вытащили!
Монах сидит, глотает воздух: ему верёвкой грудь придавило. Друг вокруг него хлопочет. Селезень бранится неучтиво, Уточка расплакалась. «А если бы мост не выдержал, если бы ты разбился…»
Господин Хатидзё сворачивает верёвку. Молится. Проводник побежал в деревню. Вообще-то тамошние жители должны за мостом смотреть и чинить вовремя, а не когда всё разлетится…
А воин молчит и к Селезню присматривается искоса. Хмыкнул, отошёл в сторону, отвернулся.
Пришли поселяне. Полдня чинили мост. Мы пока закусываем.
Уточка уже не плачет, а шёпотом ругает Селезня:
— Зачем? Это наше, что ли, дело? Может, его затем и отправили сюда…
Чтобы бывший чиновник из паломничества не возвращался? Погиб в опасном месте, которое всем известно, никаких подозрений? Но тогда надо было, чтоб он первым шёл. По-моему, всё-таки случайность. Селезень, кажется, тоже так думает:
— Кабы так, нас бы предупредили. А товарищ его — всё равно скотина. Самому поспевать надо, а не ждать, пока за тебя твою зазнобу уделают.
Уже за полдень — переправились. Мост только что починен, идти не страшно. Хотя лучше бы он был покороче…

(Продолжение будет)

0

32

Только не сворачивай! (продолжение)

Паломничьи дворы на дороге все друг на друга похожи. Ворота, за ними пустая площадка, храм с башенкой, позади него покои для постояльцев, по бокам — кельи для монахов. Правда, теперь, на высоте, уже ни волов, ни собак не слышно, только человечьи голоса.
И ещё какой-то посвист. Неприятный, между прочим: как железом по воздуху. Не со двора и не из дома, а, кажется, вот отсюда, с храмовых задворок. Я сквозь щель в переборке глянула — там садик. Ветка с цветами прямо перед глазами качается. Каждый лепесток отдельно видно, хотя ещё и сумерки. Дальше несколько деревьев вишнёвых, кусты и камни, а через пять шагов — уже горный склон поднимается и на нём дикая поросль.
По этим пяти шагам кружит наш спутник, который воин. Перед рассветом с оружием упражняется. Я в сабельном бое не разбираюсь, но, наверное, хорошо получается: пока все ветки целы. Даже цветов лишних не нападало.
Долгое прощание? Саблю скоро отдавать, а расстаться жалко? Или тут иначе всё? Храму в подарок ценное оружие, а к нему в придачу искусный боец? Вот он и старается, чтобы как следует себя показать перед новым начальством?
Остальные наши паломники все спят. И супруг мой тоже. Если сейчас вылезти из нашего покоя на общее крыльцо, а оттуда заглянуть к соседу, пока он занят, — так никто, должно быть, и не заметит…
Меня батюшка чему-то да научил. А в обыске, как все знают, господин старший советник Намма не знает себе равных. Когда в полутьме обыскиваешь, это даже лучше: наощупь. Меньше тянет переложить что-нибудь из вещей с места на место. У нас досмотры — тайные!
Ничего особенного. В мешке у служилого господина — мягкий тюфячок, обшитый поскониной. Тоже в дар монахам? Им обычно жёсткие сиденья подносят, но там, может быть, настоятель старенький. А поверх лежит подорожная дощечка. И вот на ней знаки почему-то не такие, как у нас с мужем. И кружок только один, и какие-то кривые полосы, и похоже, западные буквы, как в заклинаниях.
Оберег? Тогда обидно, почему нам не дали. Или у нас стольких врагов нет, как у этого вояки? А может, особый путь паломничества: в один из миров, а не по всем десяти по порядку? Или вообще тайнопись. Ведь очень удобно: в дощечки чужие заглядывать не принято, самое место, куда записывать важные сведения, чтобы никто не догадался. А даже если и найдут, скажешь: не знаю ничего, в храме такую выдали. И допрашивать будут не тебя, а монахов и проводника.
Жалко только, что я тайнопись читать не умею. Просила батюшку показать, он всё — потом, потом, а там и замуж выдал…
Спутники наши потихоньку зашевелились, просыпаются, так что я вернулась назад. Но когда собрались выходить, и проводник начал нас строить и после вчерашнего ещё раз давать все указания о том, как надо быть осторожными в пути и особенно на мостах (и не сворачивать!), я с Уточкой заговорила. Спросила так, между прочим: а не знает ли она случайно, кто, собственно, такой этот воин?
Ей, похоже, и самой любопытно стало:
— Так давай спросим!
Есть всё-таки свои удобства в простом звании: вот так сразу повернулась к нему и полюбопытствовала: это из какого же дома такие знатные рубаки? И не поймёшь: то ли потому просто, что он с саблей, то ли Уточка утром тоже его упражнения заметила.
Воин, однако, особой любезности в ответ не выказал: буркнул, что он, мол, из земли Тоса, и отвернулся. А там нам уж и выходить пора оказалось.
— Тоса, стало быть… — говорит Уточка уже через пару сотен шагов. — А по выговору и не подумаешь…
И верно. У дяди моего имение в том краю, за проливом. Знаю я, как там говорят: лягушачьими такими голосами. Подделаться непросто, а этот воин даже и не пытался. Стоило бы, пожалуй, за ним приглядеть…

Асано Иэнори, он же господин Хатидзё, её супруг

Всех вишен Отрадных гор хватило, чтобы занять сердце моей супруги от силы на три дня. Правда ведь: мало в их стволах дупел с тайными донесениями, а на ветках — гнёзд для разбойных стрелков. И даже учёный наш собрат по странствию не о каждом дереве готов поведать, как столько-то лет назад меж корней его нашли отрубленную голову некого чиновника не ниже седьмого ранга… Только по шапке и опознали…
Госпожа Хатидзё стала искать себе других развлечений. Выбрала — неведомо почему — паломника с саблей. Давай, говорит, вычислять, кто он такой.
Тоже занятие, конечно. И не самое скучное. Вот у новообритого монаха с мирянином-провожатым лица всю дорогу такие напряжённые, будто они стихи слагают — о вишневом цвете, желая соблюсти все правила изящной речи. А у отроков и престарелой дамы — вид то и дело озадаченный, словно бы недоумевают: куда это мы попали? А какая у меня самого мина, лучше и не думать.
Мне-то вишни тоже не в прок.
Следом за беглой весной… Когда-то Государь мне велел: «Если заметишь, что я подражаю братцу моему Кандзану, дай мне знать немедленно».
Царского родича можно отправить в ссылку. Можно даже там сгноить — брата, наставника. На послания из ада, в конце концов, можно не обращать внимания. Да меж них и подделок много… А вот куда деть из собственных глаз эту братнюю усмешку? «Не хочешь властвовать — так и не надо, кто ж тебя-то неволит?» Тебя, несмышлёного… «Боишься идти к Копейной барышне? Так не ходи, я сам за тебя схожу, и девушка в обиде не останется…» И если бы ещё только это. Бывало и хуже: идти-то ты иди, в уголок к возлюбленной или в совет к сподвижникам Облачного рода — да не страдай заранее, как бы что-нибудь не напортить. Ну, напортишь — а брат на что? Брат всё потом поправит… 
Нелегкую задачу мне поставил мой Государь. Я-то царевича Кандзана самого помню плохо. На моё счастье, наверное, он меня не замечал. Знаю его только по рассказам.
По Государю же и знаю. Приказ: докладывай немедля, коли я вдруг поведу себя так… Как? Как Государь мой каждый день себя ведёт — только так и умеет, если не с богами, а с людьми. И сам себя за это ненавидит. Вот где ад-то…
Можно ли бросить человека, когда он это доверяет тебе? Не усталость, не слабость, а злость и грязь, что уж вовсе не подобает Облачному Властителю. И я хожу во дворец, хотя и без должности.
Ходил. Слушал. А теперь…
Нет уж, воин — так воин.
Полдня присматриваемся, потом обмениваемся наблюдениями.
— Конечно, не из Тоса. Бывать там мог, но не более того. Изъясняется вполне по-столичному. По походке я сказала бы, что конник. По одежде — ничего не понять. Нарочито невыразительные вещи.
— Оттого ли, что он, направляясь сюда, вынужден был полностью сменить платье в доме у кого-то из друзей? И там ему подобрали всё приличное, но строго без родовых знаков и прочих явных примет?
— С чего бы это?
— Подрался, изорвал, извозил в грязи… Но если у меня ещё что-то осталось от жреческого чутья, так я сказал бы: за последние лет пять этот рубака никого не убивал и не ранил. И сам ранен не был. Кровавой скверны на нём не заметно, как и следов очищения.
— Очень любопытно… — это она не из любезности, а взаправду, потому что опять стала покусывать край рукава. — Может, прежнее платье у него и с собою, в тючок зашито. Чтобы монахам отдать на одеяния. Или самому переодеться, когда явится к настоятелю того храма, куда наметился. Кстати, а что же это за храм? Судя по его дощечке — что это может значить?
— Почти что угодно. Настоящие обереги обычно пишут на бумаге. Но это может быть узор, срисованный с оберега. Чтобы найти, в котором храме здесь в горах такие раздают. Допустим, Общинное Собрание или Обрядовая Палата подозревают: среди горных подвижников распространилась некая неподобающая проповедь. И злотворные обряды. Посылать на проверку монаха — значит сразу себя выдать. Все грамоты попрячут и молиться при нём будут исключительно о защите державы. Конечно, глава Палаты мог бы отрядить на такое дело своего внука… Но внук, чего доброго, сам подпадёт под пагубное влияние. Ему не впервой.
— Или решит лично сокрушить лжеучение, — понимающе кивает жена, — устроит прения с нечестивцами и допрёт до чего-нибудь ещё худшего…
Вот что значит — женщина из родного Конопляного дома! Как скажет, так хоть сквозь землю провались. Сквозь толщу гор.
— Несколько раз, по-моему, этот воин по-настоящему молился у придорожных святынь. Не вид делал, не благодарил, а просил о чём-то. Скорее, об успехе в будущем деле, чем о спасении вообще.
— Хорошо. Что у нас ещё на него есть? Стихов он не возглашает и, кажется, не сочиняет. Разговаривает мало и в основном — с проводником и с этим Занудой: про дорогу. Какие святыни уже миновали, какие урочища оставили в стороне. Куда какая боковая тропа ведёт. То ли правда любопытствует, то ли им головы морочит — не знаю.
— Мне почему-то не кажется, что морочит. По крайней мере — разговорами.
Но вообще-то, конечно, горные раскольники — не единственные, к кому дед мог направить соглядатая. И если так, то соглядатай, наверное, хороший — потому что совершенно незаметно, чтобы он за мною или за нами обоими наблюдал.

Садако, она же госпожа Хатидзё, урождённая Намма

Молодцы, конечно, горные жители, что устроили тут паломничьи дворы через каждый дневной переход. Но никакие же ноги идти не будут, если днём не передохнуть! Отчего бы не поставить какой-нибудь настил с навесом посередине между стоянками, чтобы днём пообедать можно было как следует? И самую жаркую пору переждать в тени. И не думать каждый раз, на что бы сесть и где подол расправить и штанины.
Расположились просто на обочине под деревьями, над обрывом. Он вдоль дороги последние два часа уж как тянется, и дальше вперед уходит, огорожен слегка каменной кладкой. Неровной и с просветами; защиты никакой, только для предостережения, чтоб не упасть. Из-за камней видны верхушки вишен. И между ними — голова. Тоже каменная, от высоченного изваяния, что стоит где-то там внизу под обрывом. Бритая, без кудрей, так что не сам Просветлённый. И венца с личинами нет: значит, и не заступница Чуткая ко Звукам.
Мужа пока не спрашиваю: может, сама соображу? Но тут меня с вопросом опередил наш воин, не замешанный в кровопролитиях.
— Не поводырь ли это голодных духов? — обращается к проводнику. С самого утра впервые голос подал.
Голодные — это те, что с раздутыми животами, на тонких ножках? На картинке во вчерашнем храме были такие. Да я и раньше видела.
Господин Зануда отвечает:
— Именно он! Имеется ровно шесть подобных истуканов, по числу неблагополучных миров. Оный подвижник, величаемый Утробою Земляною, являясь в разных обличиях, выводит грешников из миров адских, голодных, скотских, демонских…
— Мы к изваянию спускаться не будем, — перебивает проводник. — Склон крутой, а помолиться и отсюда можно.
Носильщик носильщику говорит:
— Эк поставили-то! Подношения ему сверху, что ли, кидать?
— А из людских и божеских миров этот поводырь тоже выводит? — спрашивает новопостриженный монах.
— Да, хоть порою их и не причисляют к дурным… — говорит Зануда.
А зря, во всяком случае, насчёт людского мира, — читается на кислом лице монашеского спутника.
— Дурных миров всегда шесть! — проводник опять начал злиться.
— Ах нет же, во многих книгах — три!
— Шесть!
— Три!
Это надолго.
Воин к спору не присоединился. Опять умолк, а вскоре отошёл в сторонку. И довольно далеко. Понятное поведение для учтивого человека — но не со всею же поклажей!
Если бы он налегке пошел, следовать за ним было бы, конечно, неприлично. А так — может, у него тут-то встреча и назначена?
И на табличке у него размечены эти изваяния? Значков было не шесть, а больше. А кружок только один — вот эта голова? А волнистые черты — дорога и тропинки? Вот тут, например, проём в каменной загородке, вниз по склону идёт тропа. И ничего не крутая. Местами даже ступенечки.
Воин впереди, не бежит, не озирается. Прогуляться отошёл, снизу рассмотреть вишнёвый цвет поближе. Меня не замечает, и это, конечно, удачно.
Сверху казалось, статуя гораздо ближе. Но это потому, что тропинка не прямо ведёт, а петляет. Как бы он от меня за следующим поворотом не оторвался.
Мы, пожалуй, так и отстанем от спутников. Все, наверное, уже доели…
— Садако!
Ох уж эти дворцовые привычки: бегать, не топая! Муж. Догнал. Окликнул — хорошо хоть, шепотом. Но зачем по имени-то звать?!
Показываю глазами: вон он, наш подозреваемый, почти у самого истукана. Остановился и вроде бы молится. Можно отсюда посмотреть, кто к нему туда подойдёт.
Обидно будет, если никто.
— Говорили же: не сходить с дороги!
Это уже не муж. Уточка и Селезень подоспели, запыхались. И оба такие сердитые!
— Не беспокойтесь, — шепчу, — мы сейчас!
Супруг мой на них глядит тоже неласково:
— А вы-то двое здесь зачем?
— Да мы… За вами! — выдыхает Уточка.
Ну, какая слежка при таком шушуканье? Воин услыхал. Идёт к нам. Хмуро говорит:
— Шли бы вы обратно, дорогие спутники.
Нехороший у него голос. Но не робеть же, раз сами прибежали! Спрашиваю:
— А у тебя тут что?
— Вас четверых это не касается. Дальше я с вами не пойду.
Стоит на тропе, расставив ноги. Рукава поддёрнул. За спиною — каменный Поводырь среди цветов. А из-за цветов, откуда-то снизу — белые струйки дыма. Наверное, там, в долине, живёт кто-то.
Селезень, поглядывая на руки воина, говорит:
— Вы, господа, идите. И ты тоже, — это он Уточке.
Потому что на этот раз может и кровопролитие всё-таки получиться. Воин взялся за рукоять сабли, а у Селезня откуда-то большой нож появился, который он всю дорогу прятал.
Очень глупо и досадно так уходить — ничего толком не узнали, да ещё и оставили почти незнакомого попутчика прикрывать отступление. Оглядываюсь через плечо — нет, пока не дерутся, уставились друг на друга и стоят: воин — прямо, Селезень — пригнувшись и ощетинившись. Ждут, наверное, пока мы совсем уйдём, за поворот.
Ну. Ушли. Только поворот оказался какой-то неправильный. Вроде бы тропинка должна уже вверх пойти, к лесенке и дороге. А никаких ступенек нет. Камни, деревья — и опять вниз.
Селезень нас нагнал — похоже, обошлось-таки без драки, но он всё равно мрачнее тучи и на Уточку шикнул, когда она что-то спрашивать начала.
Вот тут был склон, я точно помню. А теперь склона нет — отвесная скала. Но не прыгали же мы все с такой высоты сюда!
Вперёд движемся, а подъёма всё не видно. Шум за деревьями: то ли ручей, то ли даже водопад.
— Что-то там поминали насчёт Узорного водопада…
Мы, получается, утром должны были пройти мост над этой речкой, раз она поперек нашей дороги течёт. Так не было моста!
— Проскочили, что ли?
Повернули обратно.
Пожалуйста, если кто хочет: вот дальше вниз тропа есть. Эти ступеньки в тот раз были? Или другие? Попробуем пройти пониже?
— Только, господа, — молвит Селезень совсем понуро, — об одном прошу: давайте не врассыпную! А то совсем потеряемся.
Вишни впереди. И какое-то здание на каменной насыпи? Ох, нет. Это подножие того самого истукана, мы ему со спины зашли.
Приближаться не будем, на всякий случай. Отсюда никого живого не видно.
Может, подследственный уже и дождался своего свидания. И удалился. Чтобы проводника не тревожить…
Но дорога-то где?
Очень неудобно, когда на местности все приметы похожие. А некоторые так вообще одинаковые. Если не те же самые. Мы, кажется, кругами ходим.
Тут зато не так жарко, как наверху. Или это потому, что уже смеркается?
Походили ещё. Вечереет. Но из этого котла каменного даже не видно, в какой стороне закат. Просто сверху. И деревья не белые уже, а синюшного противного цвета.
— Ну, вот что, — говорит муж, когда мы в очередной раз набрели на изваяние. — Ночевать придётся здесь. В темноте мы точно не выберемся. Внизу там есть какое-то жильё, утром спустимся, попросим нас вывести.
А что остаётся?

* * *

Нет, я понимаю, что можно идти, идти — и заблудиться. Но всю ночь мы просидели на одном месте, перед изваянием, где Селезень костёр развёл. Не могли же за ночь все склоны так перекоситься? И ведь землетрясения не было — я бы услышала, я вообще сплю чутко! Особенно сидя, под открытым небом и не поужинав. И не пополдничав, кстати, потому что тогда днём этот воин слишком быстро свернул с дороги, мы ещё и подкрепиться не успели. А жаль.
Ночью тут не то что не жарко, а прямо-таки холодно. Очнёшься, оглядишься, посмотришь на эти вишни бесконечные, на унылые лица спутников — тоже теплее не становится. И роса на рукавах, как в песнях. И, что хуже, не только на рукавах.
Не зря, наверное, нас предупреждали: нельзя сворачивать…
Раз уж нет дороги вверх — надо бы поискать вчерашнюю тропку вниз, к жилью. Только подниматься и идти — это ещё собраться надо. Сидим, собираемся… Супруг мой, надо признать, с достойным видом размышляет. Бывают же у знатных господ вроде него и без пудры такие лица — ничего не прочтёшь. Блюсти невозмутимую видимость, когда по-настоящему влипнешь.
Селезень с Уточкой шепчутся, шепчутся, шепчутся… а потом она как запричитает!
— Если мы тут надолго застрянем, ох, что скажет Конопляный господин!
Господин Хатидзё морщится. Не повернувши головы, спрашивает сквозь зубы:
— Который Конопляный господин?
— Так главный! Дедушка твой!
Муж мотнул было головою — а, мол, нашли о чём… И вдруг глаза открыл, выпрямился:
— Вы ему служить нанялись?
Что-то сообразил, продолжает со вздохом, уже ничего не спрашивая:
— Соглядатаями. Это дед мой вас в горы отправил. За нами присмотреть.
— Да уж, присмотрели… — отзывается Селезень.
— Дурак я, раньше не понял.
Селезень в сердцах чуть ли не кричит уже на него:
— Нашел же ты, барич, время в монахи постригаться! И место!
Муж тихо, якобы терпеливо, начинает в сотый раз свою погудку:
— Это не я. Это господин главный Конопляник решил за меня, чего мне хочется. И вот уже год настаивает на своём мнении. Даром что я в монахи отнюдь не собираюсь. Женился вот. Вишнями любуюсь. Забыл путь Просветлённого ради… это… мирских удовольствий.
Соглядатай даже сплюнул:
— У вас — мирские удовольствия! Молодая госпожа — за прохожим кавалером. Молодой господин — за молодою госпожой. Мы — за вами, что остаётся? А у нас, между прочим, дети в Столице!
Пожалуй, в чём-то матушка была права, когда говорила, что я не всегда думаю о том, как выгляжу со стороны. За кавалером…
Господин Хатидзё кивает:
— Дети в Столице. В Конопляном доме оставлены. Так?
— Так…
— Сколько им?
— Старшей десять, сыну восемь, — всхлипывает Уточка.
— А я вас там и не помнил, — говорит мой супруг.
— То-то и оно, что мы не прирождённые ваши слуги, а нанятые. И спрос с нас иной.
Это значит, они и правда крепко влипли. Оставить у себя заложников, да потом на них отыграться, если соглядатаи дело провалят, — дело обычное. И для Конопляного дома тоже.
Впрочем, если уж их послали следить за нами:
— Тогда у вас, наверно, чертеж дороги есть настоящий, а не как на храмовой дощечке?
— У нас все чертежи в голове, — говорит Селезень.
— Только там сказано, куда идти, — добавляет Уточка. — А всех мест, куда не ходить, нам не назвали… Рядом храмов нету, разве что какие-нибудь отшельничьи хижины.
— Значит, хижины пока и будем искать, — говорит мой супруг решительно и поднимается на ноги.
И остановился. Потому что ему навстречу выходит из-за цветов тот самый воин.
По его виду, кстати, тоже не похоже, чтобы он ночевал под гостеприимным кровом. Цветочные лепестки — и на одежде, и на лице, а он их и не стряхивает.
За оружие на этот раз не берется. И прежде чем Селезень заходит так, чтобы встать между ним и нами, — кланяется. Учтиво произносит:
— Прошу простить за вчерашнюю непозволительную грубость.
Спохватился… Супруг мой, однако, склоняет голову, смотрит выжидательно.
— Вынужден просить вашей помощи, — молвит воин.
— Ты тоже, — говорю, — не вполне знаешь здешние места?
Ну, да, издеваюсь. Потому что сама виновата, и это-то глупее всего.
— Увы, хуже, чем предполагал, — серьёзно сознаётся он. — Пробовал справиться о дороге у поселян. Но, к сожалению, они изъясняются на наречии, мне не знакомом. Может быть, кто-нибудь из вас сумеет разобрать, что они говорят?

Асано Иэнори, он же господин Хатидзё, её супруг

Мало я видел деревень в Облачной стране, кроме как в столичной округе и вдоль паломничьих дорог. Но эта, кажется, самая бедная из тех, что до сих пор попадались. Или самая древняя. Исполнена старинной простоты: три землянки и амбар, крыши камышом покрыты. Соломе неоткуда взяться, полей вокруг нет, только огородные грядки. А камыш — с озерца посередине этой впадины. Вокруг — вишни.
Святилища или храма поблизости не видно. Не считая статуи Земляной Утробы — вообще никаких мест поклонения. Или я не понимаю здешнего обряда.
Крестьяне вылезли наружу, когда мы подошли. На вид — обычные мужики в посконном платье. Хотел бы я понять, где у них тут коноплю сеют. На грядках же?
Не похожи эти люди на курчавых дикарей. Бороды бреют или выдирают. Ни столичной речи, ни южной, ни восточной, ни западной не поняли. Китайской тоже. Впрочем, понятия не имею, как бы я сумел объясниться с настоящими китайцами, если вслух, а не на бумаге. Три с половиной слова, какие я знаю на наречии Просветлённого, пользы также не дали. Смотрят неподвижно, даже не кивнут. И по-своему не отвечают. И меж собой не переговариваются.
Выселки тут, что ли, для больных, заражённых каким-то недугом? Тогда бы я, наверное, всё-таки почувствовал скверну… 
Показываем знаками: нападать не будем. Хотим гостями быть. Подходим ближе — поселяне отступают. Прибавляем шага — шарахаются. Догоняем — хватаются за колья. Железных мотыг у них в руках не видно. Да нам вашего добра не надо, покажите только, как наверх выйти!
Один вроде бы понял. Туда? — тычет. Мы все киваем: туда, туда! Он скалится, отдаёт деревянный заступ соседу — и замахал обеими руками, как крыльями.
Издевается? Диким горцам не чужда шутка?
Пробуем ещё раз обойти долину. Тесная она, примерно три столичных квартала в ширину и чуть побольше в длину. В озеро впадает та речка, на которой водопад. А вот куда из этого озера вода стекает, непонятно. Разве что там расселина в толще земли. По руслу отсюда не выйти: ни вниз, ни вверх. Рядом с водопадом скалы совсем отвесные.
Кто-то шуршит в прошлогоднем камыше. То ли птица, то ли зверёк водяной. Соглядатай дедушкин говорит: уже неплохо. Значит, рыба водится. Только удить нечем… Пока что.
Если он сообразит, как рыбы наловить, это будет очень кстати. Я-то ничего, но тут не все к посту привычные. А ели мы в последний раз вчера утром.
Впредь надо будет припасы носить с собою всегда, что бы там ни говорил проводник. На постоялые дворы не рассчитывать.
Вернулись на место ночлега, к изваянию. Решили тут и разместиться.
Я бы ещё прошёлся.
— Куда?! — окликают хором соглядатаи и супруга.
— Не потеряюсь. Тут негде.
— «Только не сворачивай»…
Я ведь помню это место. Жителей не помню, но в долинке этой я уже был когда-то. Иначе невозможно: любой из нас в прежних рождениях успел пожить в каждом из мест во всех мирах. Потому что время бесконечно, а пространство ограниченно. И кажется, в прошлый раз отсюда выход был. То есть я не помню, чтобы я здесь умер. Да и сейчас нам в долине могил не попадалось, никаких. Если же мёртвых относят выше в горы — значит, должен быть подъём, чтоб залезть с тяжёлой ношей.
Окружение прежнее помнить можно, это не чудо. Дела свои собственные забываются, поскольку их нет смысла помнить: их и так будешь избывать в следующей жизни. А горы, деревья, речки — помнятся. Особенно если их опять увидеть, въяве или на картинке.
Брожу кругами. Около истукана соглядатай с воином о чем-то спорят. Садако цапает меня за полу:
— Слушай, а мы точно в Облачной стране? Или…?
— Если б я знал.
Властители Земель стягивали воедино разные острова, и могло так случиться, что между нашими землями случайно попал ничейный клочок, куда Копьё не вонзалось и Вервие не дотягивалось? Потому и поселяне чужие нам, хотя вишни и похожи на наши? Или в Отрадных горах на самом деле есть незримые тропы в иные миры — к подземным узникам, голодным духам, к демонам и богам?
Про голодных духов лучше не надо. Животы у здешних, деревенских… Ну, нет, всё-таки не такие раздутые, как в книгах изображают. И шеи вовсе не тонкие.
Да был же я здесь! И должен помнить: озеро, водопад, нижнее кольцо вишен, уступ, огород, второе кольцо, пошире… Изваяние. Точно было. Отчего бы ему не быть даже и в ином мире, Земляную Утробу всюду чтут. И от изваяния надо… Сколько-то шагов в какую-то сторону. Там… Тропа? Клад? Потайная молельня, чтобы царёвы люди не догадались? Ибо правил Поднебесной в ту пору государь Беспощадный, и не ценил Закона Просветлённого, не отпускал подданных в монахи… Нет, это книжное уже. А надо не сочинять, а вспомнить.

Садако, она же госпожа Хатидзё, урождённая Намма

Когда мужи совещаются, достойная женщина должна быть скромна и молчалива. Особенно при обсуждении ратного похода. Потому что воин и Селезень уже именно об этом толкуют: раз местные добром угостить не хотят, можно бы у них кое-что и силой забрать. Не так уж, мол, их и много. К тому же — безоружные, тёмные, непросвещённые людишки…
Жить мы, что ли, тут остаёмся? Пропитание ищем, а заодно и подданных? Просвещать их будем, да?
Может, и стоило бы предупредить наших спутников: а вдруг деревенские — это вовсе не дикари, а духи? А если поверят, а потом окажется, что это никакие не духи? Будет очень обидно. Если ещё останется кому обижаться. Жалобный рассказ во вкусе моей мачехи: благородная дама, скончавшаяся в глуши от отчаяния и голода, блуждает среди камышей и воет… то есть горько стенает.
Оба двинулись к деревне — один с саблей, другой с кинжалом. А за ними и Уточка — камень какой-то подобрала и бочком-бочком. Ну, не оставаться же мне тут одной, пока они будут драться!
Пока супруг мой свои круги нарезает. Что-то ищет и молчит. А могли бы и вместе поискать! Нет, не разговаривает он со мной. Злится?
Пошла и я следом за вояками, без особой поспешности. 
Крестьяне тут всё-таки явно не такие уж дикие — речей не разумеют, но оружие признали сразу, разбежались по хижинам. Даже любопытно, что наши вояки предпочтут: приступ или осаду?
— Каждый дом потрошить — смысла нет, — говорит Селезень. — Посмотрим, что в амбаре.
Воин согласился — видать, и впрямь избегает кровопролития. Зашагали к амбару. Хорошо, что когда поселяне опять полезли из землянок наружу, то с криками! Плохо, что ещё и с луками. С минувшей зимы я лукам совсем не доверяю.
Их, конечно, не много, но гораздо больше, чем хотелось бы. Или это они стреляют так проворно? Пришлось всем отступить обратно к истукану.
Там уже не ходит, а сидит мой супруг. Бровью не ведёт, слова не говорит.
Так я и знала, что этим кончится! Сосредоточился. Накрепко и надолго.
Ох, а мужики эти, оказывается, не только стреляли, но и дострелили! Селезень вытаскивает из себя стрелу, Уточка причитает пуще прежнего, он ей гаркает:
— Цыц! Одёжку зашьёшь, а во мне дырки нет. Слабые у них луки!
Стрелу он отбросил, а я прибрала. У горцев не только луки слабые: наконечник не железный, а костяной. И, что любопытно, кость — не птичья. А скотины тут никакой вроде не видно. Или сюда дикие звери с гор по ночам спускаются? Или, что ещё хуже, в землянках людоеды обосновались. Заманивают, а потом… Нет, заманивать они нас, если честно, не пытались, это мы сами.
Сами. Гуськом. Я за воином, муж за мною, соглядатаи — за нами… А воин с чего сюда полез, ежели не на тайную встречу? Встречаться-то, получается, тут не с кем.
Стрелки нас отбросили, но преследовать, к счастью, не стали. Сидим, дух переводим. Стрелу у меня, как водится, отобрали — учтиво и настойчиво. Обсуждают, чьи это на ней перья. Самый насущный вопрос!
— Не иначе, орёл.
— Или сокол.
— Да где ж ты, барин, таких здоровенных соколов встречал?
Только не хватало, чтобы они между собой теперь сцепились.
Селезень и сам наконец сообразил, что незнамо чем занимается. Оставил стрелу сабельнику, встал, сплюнул:
— Эх, знали б раньше — сами бы припасли не стрелы, так дроты! А тут — не камнями же кидаться! Ладно, если снова на вылазку — то уж ночью. А пока попробую-ка я силок смастерить. Авось что и попадётся.
— А я вершу сплету! — подхватывает Уточка, явно с облегчением. Тоже драки не хочет, понятное дело.
К озеру я с ними не пошла, только вслед смотрю. Нет, оттуда местные не гонят. Но наверняка следят незаметно — им легко, они округу знают наизусть.
А супруг мой Иэнори как сел, так и сидит. Как перед свадьбой. Тогда он в сосредоточении трое суток просидел. Что ему-то? Он при молитве в еде и питье не нуждается. И мыслей умных не подаёт, что дальше делать. Это-то и раздражает.
Господин Хатидзё когда-то в горы насовсем перебраться хотел. Сделаться праведным отшельником. Изучал, небось, как тут можно выжить. Мог бы и поделиться. Или понял уже, что всё без толку?
Уточка вернулась с тростником. Плетет какую-то корзинку и плачет. Дети, дети… Загубили мы детей… Самое неприятное, что Селезень её не одёргивает. Крутит верёвку из прошлогодней травы, молчит.
— Может, обойдётся, — говорю ей. — Наш глава дома, конечно, крут, но и у него сердце есть. Наверное. Вы же не нарочно, вы из-за нас…
— Да хватит врать!
Воин из-за спины у меня выскочил, встал перед нами. Кричит уже в голос. И куда только его спесь невозмутимая подевалась…
— Глава дома! Сердце есть! От таких господ, как ваш Конопляный, будете ждать любого злодейства — не ошибётесь! Для него люди — что солома. И не только ваша ровня, а и те, кто познатней его самого будет!
Ой… Знатнее дома Асано в Облачной державе только один…
Смолчать нельзя. Орать на него в ответ, как матушка моя, не очень уместно сейчас. Цежу сквозь зубы — с самым мерзким, самым зловещим присвистом господина следователя Наммы:
— Благородный воин изволил забыться.
Матушка. Батюшка. Батюшка…
Как скоро Государев сыск начнёт нас искать? И сколько дней займут поиски по Отрадным горам? И что от нас к тому времени останется?
Воин кричать перестал, но смотрит упрямо и в упор:
— Отнюдь нет. Я не забываюсь, я вспоминаю.
Селезень вдруг вскакивает:
— Глядите!
Тычет пальцем куда-то вверх. Задираю голову — нет, это он не чтобы отвлечь. Там, наверху, летает громадная птица. По крайней мере с телёнка. Чудная, неуклюжая, с длинным клювом, с толстыми лапами. Не кружит, не парит, а перепархивает с утёса на утёс. Таких я ни в жизни, ни на картинках не видела. И остальные, похоже, тоже.
— Никакой не сокол! — кричит Селезень. — И не орёл, да. Вот из чьих костей они наконечники для стрел ладят. И мотыга костяная была, помните? Я-то гадал, зачем здесь мужикам луки.
Сел. Бормочет уныло:
— Было б у нас, чем её подбить — с полмесяца бы жарили и ели, жарили и ели…
Подбить, однако, нечем. Жуткая птица преспокойно скрывается. Хотелось бы знать: она хищная или как?
Уточка докончила свою корзину, начерпала на озере воды с какой-то мелкой живностью. Я не стала разбираться, с какой именно. Ещё удалось надёргать ростков непонятной травы. Хоть что-то, и всё равно очень невкусно. И очень мало!
Так бестолково день и прошёл. Пристроилась я спать, привалившись к супругу своему, как к истукану. Спать всё равно получается только вполглаза. Потому что вокруг — и дикари с луками, и птицы саженные, и по крайней мере один крамольник, если не изменник.
За ним я приглядываю.
Среди ночи вижу: воин опять отошёл от нашей стоянки в сторону, хоть и недалеко. То ли молится, то ли ругается, то ли горюет – кричит что-то стоном. Или он мужиков так пугает?
Трудно в таком состоянии вести следствие!

(окончание будет)

0

33

Только не сворачивай! (окончание)

Асано Иэнори, он же господин Хатидзё
Что бы я мог поднести тебе, Земляная Утроба? Походное платье, посох с надписью, конопляную верёвку? Книгу для тебя почитать, из тех, какие я помню наизусть?
Утроба Земли, поводырь всех страдальцев на путях людских, скотских, божьих, демонских… Единственный, кто выведет из пламени ада и из тумана голодных земель. Первый, чьего милосердия хватает даже на самых лютых убийц, на всех бесчестных лжецов и гонителей Закона… 
Всё не то. Я до сих пор жрец, а не монах, и тебя меряю по меркам божества. А ты подвижник, тебе дары не нужны. И величания тоже. Тебе самому вовсе ничего уже не нужно. Желания исчерпал до конца, осталось только милосердие.
И ты видишь, о чём страдают вот эти люди.
Садако. Ей страшно, потому и злится. Стоило жить на свете шестнадцать лет, чтобы сгинуть ни за что? И отцу даже никак не передашь, что за дело расследовала, пока сюда не провалилась. А господин Намма, скорее всего, догадается: дело было, какое-то да было, иначе с какой бы стати дочке его пропадать так по-глупому… И будет себя винить, своё воспитание.
И ещё того хуже: если выходит, что он заранее с нашим теперешним провалом согласился. А как же не согласился, раз выдал её замуж, да не за сыщика, а за кого глава дома велел? И не надо было, с самого начала не надо было во всём ему доверять, а кто же знал, что даже батюшке — нельзя?
Двое родителей: их ребятишки в заложниках у Асано. Что сделает старик? Скажет спокойно: эта семья доказала свою неспособность к службе. И отдаст детей в невольники, куда-нибудь с глаз долой, в имение. Только ещё в Столице, на подворье Конопли найдётся немало взрослых и обиженных служивых, кто для начала на этих двоих сиротах злость свою выместит. Такою кровью и грязью усадьбу поганить разрешается. Иногда. Чтобы стариковы ученики имели случай применить навыки распознания скверны и лишний раз поупражняться в обряде очищения… Родители, сколько уж им жить осталось, так и будут себя винить: не сообразили, а ведь это не их двоих, а всех четверых отрядили в охрану младшему Коноплянику, и надо было детей брать с собой. Или бежать вместе с ними. Лучше вовсе без господина, чем с таким… Или было задумано, чтобы барский внук так и сгинул вместе с охраной. И тогда ещё поди пойми, на кого эти родители сейчас работают, с точки зрения Асано. Дети негодных слуг — или дети изменников сидят там в усадьбе. И что будет с ними, если Конопляный дом пойдёт — прямо там, в Столице — квитаться с врагами?
Воин. Недопонял приказ своего господина? Что-то перепутал по дороге? Теряет время сейчас, хотя пришёл на нужное место, только притащил с собою длиннющий хвост, и почему-то до сих пор от него не избавился? Тоже тяжко и страшно. Кажется, не смерти — а вот этой загадки, что он до сих пор не решил. Тошно думать, что господин переоценил своего человека.
Жалко их всех. А если уж мне жалко — то каково тебе?
Помоги, Земляная Утроба! Им. Нам. Выведи. Выведи отсюда! Я не верю, что здесь безопасное место. Оно и в прошлый раз не было хорошо для жизни, и тогда мы отсюда куда-то подались. Куда, а главное, как, — я забыл. Это грех, но мой, а не их.
Ты-то помнишь. Напомни!

Садако, она же госпожа Хатидзё, урождённая Намма

Если бы не вчерашняя еда, я, наверное, вообще бы не уснула. А так всё-таки подремала, всё в порядке, только тошнит. Даже сон видела: шёлковую кущу, белую, с дом величиной. И на ней стихи: Государеву хрену расти и расти десять тысяч лет… Очень красивый почерк! И рядом красавица рыдает.
Селезень с Уточкой привалились к изваянию и тоже подремали. А воин, похоже, вообще всю ночь не спал, а всё ходил дозором. Что, надо признать, к его чести. Хотя выглядит он с утра мрачнее прежнего.
Муж мой, господин Хатидзё, всё в прежней сосредоточенности. Я уже знаю, что расталкивать его бесполезно. Ну и ладно, всё равно, пусть даже он и не ответит:
— А мне, кажется, снились стихи царевича Кандзана. Те, из-за которых он пострадал…
Вроде и тихонько говорю — а наш ночной страж сразу встрепенулся:
— Так вы тоже к нему?
«Тоже»…
— Так царевич же в аду!
— А мы где?
В аду, если не в мире голодных духов. Никогда не видела, чтоб в этаких мирах было столько вишен. На картинах либо пламя, либо какие-то унылые пустоши… Но с вишнями даже обиднее.
— И где тут царевич? — спрашиваю.
— Вот это я и пытаюсь понять. Но должен быть здесь.
— «Должен» — по твоей дощечке?
— Да по всему.
Самые худшие объяснения — вот такие. И не поймёшь: то ли он отвечать не хочет, то ли правда всё очевидно, а это я такая дура.
Воин помолчал. Кивает на господина Хатидзё:
— От его молитвы может быть какой-то толк?
— Знала бы я, о чём он молится.
— Нетрудно догадаться, о чем сейчас люди молятся, — воин словно бы усмехнуться хотел, но только скривился. — Теперь, когда друзья нашего будущего монаха потянулись из Столицы…
— Этого монаха? Шиш!
— Да нет, я о другом.
— О ком?
— Не важно. Об одном из близких родичей дома Асано, который всё-таки решился на постриг. Большего, увы, сказать не могу.
Ну вот, опять!
— Не можешь — не надо. Поговорим о другом. Ты-то сам кто такой? Что не южанин, мы уже поняли. И зачем тебе в ад?
— За господином.
Везёт же мне на этих добродетельных…
— Твоему господину пора скоро переродиться?
— Можно и так сказать. — Воин присел на землю, смотрит непонятно куда.
Я думала, он решил окончательно замолчать, но нет — снова заговорил:
— Тебе, наверное, понятнее будет так. Были в давние времена два друга и родича. И старший из них любил прекрасную столичную даму. А её родня выдала за младшего. Старший кавалер огорчился. С горя написал прощальные стихи, удалился в скитания. Много лет минуло, а прежнее чувство живёт в его сердце. И вот получает он весть, что родич его… ну, в общем, больше не женат. И может он к той даме воротиться — пусть оба они уже и не молоды, но хранят преданность друг другу. Так понятнее?
Ох, как трогательно.
— А прощальные стихи тот кавалер написал на белом шёлке?
— Ну вот, ты ведь всё понимаешь — так чего зря спрашивать?
И тут, в самый неподходящий миг, вчерашние головастики дали о себе знать.
Но не настолько, чтобы уж и все мысли из головы вон. Присела я в кустиках и размышляю: это что же получается? Если царевич Кандзан не утонул, а скрывается здесь, в нашем местном аду, тогда ясно, почему гадания его распознают. И кажется, ясно, почему мы так срочно снарядились в паломничество. Допустим, Государь действительно услал моего мужа с глаз долой. Но не просто так, а с поручением! «Найди нашего с тобою негодяя брата и передай, чтоб тот не возвращался в Столицу, потому что я ухожу в монахи, и его появление поймут как притязание на царство, могут убить». Или наоборот: «Пусть он возвращается, место Властителя Земель скоро освободится, а сын мой еще молод, так что я хочу, чтоб мне наследовал брат». Это не значит, что царевича Кандзана не собираются убить: может, выманивают. Ну, а такое поручение, выездное, да в горы, конечно, господина Хатидзё обрадовало. Хотя мог бы и рассказать мне всё заранее.
Возвращаюсь — что-то не так! Вроде все на прежних местах, возле изваяния… только на сухую траву падает какая-то новая тень. Гляжу вверх — неужто вчерашняя птица? Уселась на скале и шуршит.
Соглядатаи наши тоже проснулись, смотрят вверх. Уточка охает:
— Крылатый пёс!
На собаку он, по-моему, ещё меньше похож, чем на птицу. И ноги у него почему-то в поножах и соломенных лапоточках, одна прямо надо мною свесилась. Голосок тонкий и сварливый, человеческий:
— Кому говорили не сворачивать?
Тут уж все мы, кроме супруга моего, не стали отмалчиваться:
— Виноваты! Выпусти нас отсюда! Пожалуйста!

Встретились бы мы в городе или на дороге — я бы его, скорее, за человека приняла. Спрыгивает к нам сверху монах. Руки человечьи, одет, как горный странник, на макушке шапочка, в руках посох. За спиною вроде бы паломничий короб. Лицо, правда… Да в общем ничего, не всем же монахам быть красавцами. Длинноносый, с круглыми глазками, действительно, какими-то собачьими. Щёки румяные, в обе стороны торчат. При таких щеках обычно ещё двойной подбородок бывает, а у этого, кажется, подбородка почти и нет. А в остальном дюжий малый, пошире и Селезня, и воина.
Осмотрел нас всех придирчиво:
— Ничего не выйдет.
— Как?!
— А может быть…
— Нет уж, — говорит он. — Извольте объясняться перед Горным Созерцателем. Следуйте за мной. И не сворачивайте, не сворачивайте!
Мы подхватились, я трясу мужа, хоть и знаю, что бесполезно. Неужели нести его придётся?
Монах толкнул его посохом в спину. Совсем легонько, но подействовало!
— Подымайся, — ворчит. — Ты всех задерживаешь.
Супруг мой, не задавая лишних вопросов, надевает наш походный кузов. Монах шагает вперед, мимо изваяния. По тропинке вдоль скалы. Только вчера тут точно никакого подъёма не было, один обрыв. А сейчас появляется дорога. Не та, по которой мы спускались, но даже более удобная.
А за плечами у монаха не короб, а плащ из перьев, как в сказках. Тщательно сложен и подвёрнут, ни за что не цепляется. Перья, кстати, те самые.

* * *

Дорога — это хорошо! Но не то чтобы она прямо наверх вела. Воин шагает сразу следом за монахом, мы за ним, а Уточка с Селезнем — сзади. А то вдруг мы опять сбежим?
Спрашиваю у мужа:
— Что ж ты мне не рассказал? Ничего не рассказал?!
Он после своего сосредоточения ещё не совсем проснулся. Говорит глухо:
— Прости. Я не знал, что так будет. С этой долиной. Прости меня.
— Да я не про долину! — отмахиваюсь. — Что царевич Кандзан тут живёт. Что Государь в монахи уходит. И вообще: что мы послы!
Он даже остановился:
— Кто уходит? Куда?
— Государь. Двоюродный брат моего достойного супруга. В монастырь. От царства отрекается. Как ты и обещал.
Для него это, кажется, правда новость.
— С чего ты взяла?
— Да все уже знают! Даже наши телохранители. Вот скажи, Уточка: в Столице про отречение Государя толковали?
— Да уж несколько лет, — подтверждает она. — А что?
— Вот видишь!
— А при чем тут царевич Кандзан? — хмурится мой супруг.
— Так наследник!
Селезень кивает вперёд: отстанем, мол, потеряемся снова! Но мы их с Уточкой пропустим вперед, а сами договорим.
Муж нагибается ко мне:
— У Государя вообще-то наследник — сын. Утвержден всеми сподвижниками.
— Так тот еще маленький!
— Твой ровесник.
Без гадостей нельзя? Но я буду спокойна:
— Хорошо. Ты один не считаешь, что Государь собирается отречься. Тебя благословляют в путь. В Отрадные горы. Куда сейчас стягиваются сторонники Кандзана. Не утверждённого, и вообще бунтовщика, кому место либо в ссылке, либо уж в аду, но никак не в ряду притязателей на царство. Не кажется ли тебе, супруг мой, что от тебя во дворце решили избавиться насовсем?
Молчит. Потом спрашивает, совсем тихо:
— Ты можешь как-нибудь срочно связаться с господином Наммой?
— Да то-то и оно, что нет! — Всплескиваю рукавами, и от этого лепестки опять сыплются с вишен.
Как это «срочно», по-твоему? Говорящее зеркало я, что ли, с собой ношу? Вещую птичку за пазухой?
Муж сам понял, что глупость ляпнул. Помрачнел.
— Я бы тебе сказал: беги. Но… Ты представляешь хоть как-то, куда отсюда бежать, чтобы попасть в какое-нибудь… человеческое место?
— Понятия не имею, — ворчу. — Так что давай уж это… не сворачивать.
Двинулись вперёд. Догнали остальных. А те далеко и не ушли. На воине уже новая одежда. Видимо, из тюка. Вся в узоре из облаков. Знаки служилого человека, чья семья присягнула Государеву роду.
А скоро уже показалась и хижина отшельника.

Домик Созерцателя — не у паломничьей дороги, а в стороне, над водопадом. Крыт тоже камышом, сам крепкий и добротный. Во дворе толпится челядь: и миряне, и монахи в пернатых плащах. А скотины никакой не слышно и тут.
На крыльце появился Созерцатель. Понятно, что он: вся толпа во дворе начала кланяться. Монахи подпрыгивают и плащами машут, как крыльями. И по-дурацки же это выглядит! Наш воин сразу падает ниц. Чуть помешкав — Селезень с Уточкой. Мы тоже поклонились: даже если перед нами смутьян, это не повод быть неучтивыми.
Похож ли Созерцатель на Государя? Не разберёшь: у него лицо не накрашено совсем. На мужа моего не похож — ну да тот-то в свою Конопляную родню выдался куда больше, чем Государь. Созерцатель собою видный, крупный мужчина. Уже не первой молодости. Будь он иного происхождения, можно было бы даже сказать, что несколько пузатый. Лицо румяное, мясистое, голова гладко выбрита. Посох в руке увесистый. Одет, как горные монахи: в короткие штаны, белую рубаху, со скатанной накидкой через плечо. Спрашивает участливо:
— Ну что, заблудились?
Голос у него вроде и ласковый, но звучный, на всю долину.
Воин первым откликается:
— Я Кацура Сабуро, сын Кацуры Сандая из Озерной земли, из рода твоих служилых. Прибыл к господину с важными вестями из Срединной Столицы.
Кацура, Кацура… Что за род? Не помню.
— Ну, раз уж прибыл, говори. При них можно, у меня от них тайн нету. — Отшельник обводит рукою всю свою братию, или свиту, в общем, всю толпу своих присных.
Воин объявляет:
— Отец мой передает: Властитель Земель принимает монашеские обеты, если еще не принял, и удаляется от царства. Супруга Государя остаётся в миру. Почтительно просим пожаловать в Столицу и занять место, подобающее господину!
Горные монахи шуршат перьями. Люди переговариваются вполголоса.
Поверили? Или тоже, как я, ловушки испугались?
— Как отец-то? — спрашивает Созерцатель.
Воин в первый раз улыбается:
— Здоров. Ждёт решения господина. Вместе со всеми твоими людьми.
Созерцатель склоняет голову набок. Чешет в затылке. Неприличная повадка для царственной особы! Говорит неторопливо:
— Так Государь — принял или не принял? Обеты-то? Или он хочет, чтоб я его побрил?
Муж мой морщится. Похоже, вот теперь он узнал: да, царевич, не самозванец.
Кацура растерялся:
— Не знаю. Я долго был в пути.
— Ну и ладно. Тут в горах братец мой всё равно бы не прижился… Ты заходи. И попутчики твои пусть заходят. Голодные, небось?
Это он кстати!
Келья у него не то чтобы тесная. Хотя кому бы я очаг не доверила, так это монаху в перьях. Или это монахиня, не разберёшь. Дыма полно, но настряпано много и вкусно. И рис откуда-то есть, и коренья, каких я не знаю, и грибы, и даже выпивка.
Садимся с Уточкой в сторонке. Женской выгородки тут нет.
Царевич закусывает с удовольствием. И молча. Поевши, утирает лицо, молвит:
— Насчёт решения… На подобающее место, значит? А по-твоему, здешнее место чем плохо?
Воин отзывается:
— Судить не берусь, однако… Ад…
— Ну, и кто из нас в аду не рождался? Или в животном мире, или в божеском? Подходящее место всюду можно найти.
Вроде бы оправдывается, но голос самодовольный:
— Я понимаю: я вам в Столице нужен. А разве здесь я никому не нужен?
Кацура сначала молчит. Решил, что это для красоты речи спрошено? Но отшельник ждёт ответа. Воин говорит:
— Мы двадцать лет верны тебе и ждем тебя…
— Я очень люблю твоего отца, — вздыхает Созерцатель. — Но есть у Сандая один недостаток: он не слушает, что ему говорят. Если я кого-то освобождаю от клятв, это не стоит пропускать мимо ушей.
— Если бы мы от тебя получили службу… Но мы ее унаследовали.
— Ну, да, — кивает царевич. — Наша связь предопределена указами позапрошлого царствования. Так указы-то — поменялись. По закону у меня сейчас земли нет. И людей нет, Сабуро. Кстати, за кем теперь записаны Озёрные имения?
— Это не важно, — говорит Кацура упрямо.
Мне показалось — или Селезень выругался тихонько?
Супруг мой опускает глаза. Потому что очень уж всё это знакомо. От услуг преданных людей в Государевом дому все отказываются одинаково. И этот царевич, и Государь. И прежние государи, наверное.
Созерцатель не отвечает. Кушает дальше.
—  То есть мы тебе не нужны, — хрипло говорит воин. — А как же Государыня?
— А что государыня? — поводит плечами отшельник. — Если она меня и помнит, то совсем не такого, каков я сейчас. А прежним я уже не буду. Не смогу, да и не хочу.
Что и сама Государыня не такова уже, как двадцать лет назад, он, конечно, не уточняет. Разлюбить — пожалуйста, а признаться в этом почему-то неловко.
— Что до тебя, Сабуро, до твоего отца, до остальных, кто с вами… — продолжает Созерцатель задумчиво. — Я ж от вас не отказываюсь. Перебирайтесь сюда. Долина невелика, но место для вас найдётся. Раз уж вы за мною — хоть в ад.
— За вишнями смотреть, — бурчит Селезень.
Гостеприимец наш не обращает на него внимания. Говорит Кацуре:
— Так что — жду твоего решения.
Тот долго молчит, грубо уставившись на собеседника. Потом кланяется:
— Прошу прощения у наставника. Я понял. Конечно же, ты не Кандзан.
Отшельник расхохотался совсем не по-придворному, весело:
— Сообразил! Наконец-то!
Не простившись, воин встает и выходит.
Ну, да. Раз тут не царевич оказался — что ещё остаётся? Искать настоящего.

Асано Иэнори, он же господин Хатидзё, её супруг

Кацура выходит: стремительно, едва не сшибая рукавами и сабельными ножнами угощения с подносов.
— А вы зачем пожаловали? — обращается Созерцатель к нам.
Отвечаю:
— Твой посланец всё верно сказал: мы совершали паломничество по Отрадным горам и, увы, отклонились с пути. Почтительно просим указать нам дорогу.
И жена, и соглядатаи наши выдохнули с облегчением. Ждали, что я пущусь в разговоры об учёных предметах? Или о горных чудесах? Очень оно мне нужно…
А царевич Кандзан ничего такого и не опасался. Кивает:
— Вам как: прямо указать или с уподоблением?
— Рады будем и тому, и другому.
— Как выйдете отсюда, так спускайтесь к истукану: его видно от ворот. И оттуда прямо вверх по тропиночке. Выйдете на паломничью дорогу:

Верно, не долго
Цветенье вишневое —
Час — и опало!
Краток наш срок меж людей,
Краток наш срок и в аду.

Хорошие стихи. Но для стены ближайшего постоялого двора вряд ли годятся.
Постоялый двор, ближайший — это возможно? А ведь, кажется, да!
Оставлю подношение здешней обители: веревку. Конопляную, из дома Асано. Один из служек пернатых её хозяйственно прибирает.

Движемся, как указали.
Только сейчас я сообразил, чем странно это изваяние Земляной Утробы. Если считать, что оно стоит в замкнутой долине, то получается — задом к поселению. Никакие святые места так не обустраивают. Но перед ним в самом деле начинается тропа наверх.
Спасибо!

По пути не разговариваем. Спутники мои всё сомневаются: так выйдем или нет? Или этот отшельник нас тоже надул?
Но вышли. Добрались до паломничьей стоянки. Ещё издалека слышим крик:
— Имеются многочисленные примеры! Неисчислимые, говорю я вам! Свидетельства, что порою даже спустя много лет… Столетий! Тот, кто однажды потерялся, потом неожиданно находится!
Самый просвещённый из наших попутчиков. Надо бы и его поблагодарить. А то бы, может, нас и не дождались…
— … И обнаруживают на родине у себя разительные, я бы сказал, перемены!
О, да. Главное потом ящичек запретный не открывать, как тот рыбак. А то полезут оттуда всякие чудеса иных миров…
Или вишнёвые лепестки — облаком.
И старуха с внуками тоже тут, и чиновник с другом-монахом. И проводник: весь багровый. Его просвещённый господин так довёл страшными рассказами, что он обиделся и сказал, что дальше не пойдёт. Пока перед ним не извинятся.
Мы извинились.

В путь всё равно отправляться только утром. Брага, как и было обещано, здесь отменна: мысли отшибает начисто. Страсти остаются.
Старуха за пологом громогласно вопрошает:
— Что они говорят? Где они гуляли?
— Ничего, бабушка! Помалкивают!
— Ну, дело молодое…
Ночью Садако прижимается ко мне. К пьяному — можно, как и к сосредоточенному. Тут-то уж ясно: не отвечает за себя человек, что с него возьмёшь.
За неё тоже не отвечаю, как оказалось. Иначе смотрел бы лучше и в ад бы не пустил, даже ненадолго.
Государев брат сделался отшельником. Счастлив. Сумел всё бросить. Может быть, Государь, как и хотел, пострижётся в монахи. Только ясно же: не бросит он ни одного из своих несчастий. Вот чему его на самом деле брат научил: нас двое, ты и я, удачливый братец и братишка-неудачник. Неразлучная пара, даже если десятки лет не видеться. Каждый любит свою долю. И — как же Государь мой презирает любого, кто своею долей доволен!
Мы бы тоже так могли. Умница-жена и муж-дурак. Тоже жили бы парой…
Садако тихонько шепчет:
— Вот что любопытно. Нас тут встретили и отругали. Но никто, даже Зануда, не спросил, куда делся тот воин.
— Ну, уж такой-то пустяк царевич мог сделать для своего человека. И на том спасибо.
Больше мы об этом не говорим.

А в последнем храме на нашем пути все паломники уже рыдают. Монахи читают заунывное и тоже в слезах. Стихи готовы: вот, дескать, белым погребальным цветом опадают нынче вишни. Весть пришла: отрёкся Властитель Земель…

0

34

Отпраздновала выход в отпуск - добралась, наконец, до клада. Ещё долго обдумывать буду. Есть, что обдумывать. Спасибо!

0

35

Пожалуйста!

0

36

Истории про Намму и компанию сочинялись не подряд. Вот эта, наверное, будет самая раняя по идзумской хронологии.

Письмоводитель и зайцы

Ответственное задание
Ответственное задание — поручено человеку совсем незначительному. Как это понимать? То ли задание не такое уж важное? То ли скромный письмоводитель значит больше, чем кажется? Или дело необходимо провалить. Письмоводителя Намму, младшего родича дома Конопли, на выходе из Дворца одолели сомнения.
Ты едешь в Западную столицу, сказали ему. С грамотами из Полотняного приказа. Так написано в подорожной, никто не удивится. Конечно, все Государевы указы из Срединной столицы рассылаются по стране со срочными гонцами. Но столица Западная, она же Исконная — место особенное: оттуда пошла вся Облачная держава. Объявить волю Государя устами гонца там недостаточно: нужны подлинники бумаг за собственной печатью Властителя Земель. Их туда доставляют не каждую отдельно, а подборками за полгода-год, без большой торжественности — во избежание излишних слухов. Ларец с грамотами вполне подобает послать с письмоводителем из того самого Приказа, где эти грамоты готовятся и хранятся. Пусть даже чиновнику всего двадцать лет, и прежде он в одиночку вовсе не ездил.
Впрочем, двадцать лет — не так уж и мало. Намма за это время успел: выучиться грамоте и счёту в родных южных краях за проливом; дважды переехать, сначала из отцовского имения в Южную столицу, где осваивал книги древних мудрецов, а потом из Южной — в Срединную. А там готовился к службе и прошёл испытания — поступил сразу на должность письмоводителя, по праву младшего родича Конопляного дома. Ещё успел едва не погибнуть от стрелы мятежника в год смуты, дважды переболеть, но выжить в годы поветрий, влюбиться, жениться, завести двоих детей, отслужить пять лет и трижды удостоиться чести приветствовать Государя. В Исконной столице на западе он тоже уже бывал, но совсем мальчишкой, и сейчас её почти не помнит. Только смутно: плотное марево над заливом, толстые сваи святилищ и постоянное в те дни чувство, что объелся, но очень уж много вкусного… Устрицы, морские раки, свежие водоросли, никогда больше не доводилось отведать такого. Другие-то столицы от моря далеко.
От дворцовых ворот до намминой городской усадьбы — треть часа неспешным шагом. А быстрее в должностном облачении и не походишь. По Главной площади, что простёрлась от Дворца до самой Южной заставы, а шириною эта площадь — в хороший выстрел. Потом свернуть направо, на Шестую улицу, меж заборами соседских усадеб. Из-за оград виднеются старые деревья и крытые серебристой дранкой высокие крыши. Наммина усадьба — не из самых больших, конечно, но есть и поменьше.
Жарко и сыро, как всегда летом. Ни ветерка.
Даже приятно было бы сейчас съездить к морю, если бы дело сводилось к доставке указов. Но есть ещё одно, главное поручение, которое ни в каких подорожных не значится, а именно: найти Хранителя Государевой Тайны. Который тоже отправился в Западную столицу — и перестал подавать о себе вести. Каких именно вестей ждёт от него господин Асано, глава Конопляного дома, Намме знать не положено. И розыски нужно провести по возможности негласно.
Вообще такими делами Полотняный приказ тоже занимается, наряду с подготовкой Государевых грамот: если какой чиновник ведёт себя необычным образом — его поведение надлежит расследовать и объяснить. И потом принять меры, буде окажется необходимо. Потому приказных чиновников все так и боятся. Но самому Намме такого розыска прежде ещё не поручали. Опытных сыщиков он уже сопровождал. В том числе и под прикрытием — под видом паломников, или родичей и челядинцев направляющегося к месту службы господина, или под иными личинами. Но теперь он сам себе — главный сыщик.
Плохо, что Хранителя Государевой Тайны Намма, кажется, ни разу не видел своими глазами. А если и видел, то не знал, кто это. Описание есть, только не очень полезное: почтеннейший старец, приближающийся к столетнему возрасту, седовласый, благородной осанки и с сердцем чистым и прямым.  Ну, как выглядит должностное платье Хранителя, тоже сказали — благо оно приметное, подобрано было покойным государем нарочно для его друга и сподвижника вместе с новой небывалой должностью. Прежде никаких Хранителей Государевой Тайны в Облачной стране не было: священные тайны хранили жрецы, военные — воины, деловые — приказные люди, а особого человека для Особой Тайны не полагалось. Хорошо, если старец по Западной столице в должностном наряде ходит — а если нет? А если, хуже того, вообще уже не ходит?
Лета его, как говорится, внушают трепет; но если бы старик скончался в пути или по прибытии на место, об этом бы должны были сообщить во Дворец. Если, конечно, не умер он при таких обстоятельствах, что свидетели перепугались: не поставили бы эту кончину им в вину! Тогда могли бы и разбежаться, и бросить Хранителя. Надо проверить.
Всё это удобно обдумывать по дороге домой. Потому что когда придёшь, будет не до того. Сборы!

Когда Государев чиновник приходит со службы
Вообще-то, когда Государев чиновник приходит со службы, дома его подобает встречать многочисленной челяди и красавице-жене. Однако навстречу Намме на крыльце появляется только его дочь. Растрёпанная, чумазая, на платье какие-то подозрительные пятна, в одной руке тряпичный заяц, в другой – кисть для письма, уже сломанная, на лице — полный восторг.
— Где лошадка?
Что письмоводитель отправится в путь, стало известно ещё вчера. С тех пор Садако ждёт, что приведут прямо в усадьбу казённых лошадей. Похоже, уже искала их по всем самым грязным закоулкам.
— Скоро будут лошадки, — успокаивает её письмоводитель, и вместе они входят в дом. Совершенно незаметно: госпожа увлечённо препирается с кормилицей, слуга Урасака громыхает чем-то на заднем дворе, сын и наследник вопит как юный демон, и только кроткая Урасакина жена кланяется и тут же убегает на кухню. А посреди комнаты громоздится…
— Что это? — вопрошает потрясённый Намма.
— Твой дорожный припас! — хором отвечают супруга и кормилица.
Письмоводитель осторожно подходит к горе узлов, свёртков и коробов. Осматривает. Пробует один из узлов развязать посмотреть.
— Не  трогай! — строго говорит кормилица. — Я там уже всё сложила, чтоб не помялось. Это твоё запасное казённое платье. Кроме шапки, та отдельно.
Без запасного платья, конечно, и впрямь нельзя. По дороге кому только не придётся представляться, пока доберёшься до Западной столицы, весь измараешься. Но занимает оно изрядный объём, даже без шапки.
— А это что?
— Ну ты же едешь искать Хранителя Тайны, — терпеливо поясняет госпожа Намма. Вообще-то ей об этом знать не положено, но письмоводитель ещё накануне вечером проговорился. — Он старенький. Может быть, уже не очень следит за собою, раз потерялся. Ему всяко нужно сменное облачение.
— Это не берём, — твёрдо заявляет Намма. — Господин Хранитель — служилый человек, в случае нужды одежду, носилки и прочее ему предоставят местные власти. А его должностного наряда у нас всяко нет. И вообще, у нас только три казённые лошади, из них две — верховые.
На второй лошади поедет Урасака, это уже решено. Вот он выглядывает из-за перегородки, строит сочувственную мину. Но не вмешивается.
С платьем кое-как разобрались, сели обедать. Госпожа Намма потчует супруга, кормилица продолжает давать наказы, Урасака присматривает, дочка хватает всё со стола, а сын примолк, но подозрительно зыркает: не стоит ли вновь напомнить о себе. Разговор идёт самый застольный — про снедь в дорогу. Уложены: скромная посуда, котелок для воды, варёный сушёный рис на месяц, приправы, дюжина бутылочек лучшей столичной браги…
— Рис — это вот тот огромный куль? — спрашивает Намма. — Не берём. Пропитание у нас идёт за казённый счёт.
— Знаю я этот казённый счёт! — негодует кормилица. — Накормят на станции абы чем, а потом до следующей нести будет так, что вся лошадь провоняет.
— Я уже не первый раз в пути, — упорствует письмоводитель, — и как-то обходилось.
— А тебе обязательно надо, чтоб на этот раз не обошлось? — всплескивает рукавами жена. Дочка ей подражает, с двух подносов чашки разлетаются во все стороны.
Но в конце концов количество риса удаётся скостить почти втрое. Сложнее с выпивкой.
— Ты же будешь по пути и на месте заводить полезные знакомства? Вот пусть и примут гостинец! Они, небось, давно такого не пробовали у себя в глуши.
— Я предпочёл бы обойтись без взяток.
— Так какие взятки — это знак уважения!
— Если дозволено будет молвить, — вмешивается Урасака с видом опытного сыщика, — оно может быть полезно. Надо будет всех расспрашивать, куда тот сановник запропал? Вот выпьют, у них языки-то и развяжутся.
— Ладно. Одну бутылку и одну большую баклагу.
— Как — одну? Одну ты господину наместнику поднесёшь, само собой, а в храм Великого Властителя? Туда даже лучше бы бочонок…
— Я вообще-то не в паломничество отправляюсь, а по Государеву делу.
— То есть ты хочешь сказать, что даже в святилище не зайдёшь? За семью, за детей не помолишься? Ах, знала бы я, за какого бессердечного человека выхожу замуж…
И пошло, и пошло… Младший отпрыск тоже требует, чтобы за него вознесли молитвы — нечленораздельно, но очень громко и убедительно. Дочка успела куда-то исчезнуть.
Отдельный вопрос — лекарский припас. Обычного сундучка недостаточно — путь дальний, мало ли какую гадость предложат местные знахари. Тем более что и разыскиваемый старец наверняка болезнен, в его-то годы.
— Западная столица славится своими врачевателями и снадобьями. Вы мне лучше дайте список, что оттуда привезти!
— Так одно другому не мешает! И туда, и оттуда. От живота, от головы, от глазной усталости, и побольше успокоительных порошков…
— Можно подумать, это я тут беспокоюсь! Я-то как раз совершенно спокоен! Это вы!...
Тут выясняется: успокоительные порошки все вышли. А ведь совсем недавно запасались, и было их премного. Начинаются поиски по всему дому. Некстати вспомнилось, что два дня назад Садако была непривычно тихой и сонной — неужели дитя добралось до лекарств и всё сожрало? Заболеет же! Где рвотное?
— Поздно. Через два дня уже не нужно.
— И ты так спокойно об этом говоришь?!
— Дитя носится без присмотра весь день, вот потом и сонное!
— Это ты ей разрешаешь!
— Да я… Меня дома нет целый день!
— Вот именно! А теперь ещё и уедешь надолго… И хоть бы слезинку пролил… О доме-то… О Столице…
Нет уж! — думает письмоводитель. Ни слезинки! И ни строчки о покинутой Столице, моё дело служба, а стихи пусть пишет кто-нибудь чином повыше.
Супруга закрывается рукавом, утешать бесполезно. Намма спрашивает у кормилицы:
— Кстати, что с девочкой опять? Прихожу, а у неё на подоле какие-то пятна?
Госпожа Намма отвечает пылко:
— Садако не виновата! Это не она, это ей кое-кто давал маленького подержать! Другой няньки нет!
— А переодеть потом?
— Так некогда, — объясняет кормилица. — Тебя же в путь собираем! Колчан и лук сам увяжешь, это — не женское дело!
Ах да, ещё ведь лук…
Намма удаляется в свой рабочий закуток, задвигает перегородку. Письменный прибор, конечно, никто и не подумал уложить. Главное, не забыть служебный дневник, а то голова кругом идёт, и всё не о том. И ещё помнить: придёт провожать лучший друг, человек образованный, наверняка вручит на дорогу какую-нибудь китайскую книжку. Её тоже нужно будет куда-то приткнуть.
Скрипит перегородка, с поклоном появляется Урасака. Смотрит сострадательно:
— Эх, господин, тяжко? С женщинами всегда так. Кучу ненужного напихают в охапку. Я зачем пришёл-то: нужно обязательно прихватить запасные подковы. Кто его знает, как там на дороге-то с железом…
— Сколько? — безнадёжно спрашивает письмоводитель.
— Ну, не меньше дюжины. Что их оставлять дома — тут-то у нас всё равно лошади нет.
Это намёк. Уже не первый. Намма предпочитает пропустить его мимо ушей. Урасака, конечно, прекрасно разбирается и в лошадях, и в волах, но свой выезд в Столице Намме пока не по средствам. Ладно, возьмём и подковы. Хорошо хоть, не запасное седло.
И так — до самого вечера. Дорожный припас проходит строжайший отбор, всё лишнее отсевается, но куча клади почему-то становится только больше. Вот так всегда. Когда письмоводитель тайно выполнял задание в составе отряда якобы паломников, на него, как на самого молодого, навьючили походный алтарь, с изваяниями. Но там это было решение начальства, а домашние могли бы и помилосердствовать!
Уже к ночи, когда всё более или менее стихло, под бок письмоводителю пробралась дочка.
— На!
— Что это?
Тряпица не сшита, просто завязана замысловатыми узелками, два угла торчат наверх.
— Зайчик. Тебе нужно!
Ну, нужно так нужно. В конце концов, Исконная Столица — дом родной Великого Властителя Земель, а сей бог и впрямь любит зайцев…
Среди ночи пробудился в поту. Привиделось, что подъезжает к Западной столице с целым караваном клади на лошадях и носильщиках. И вспоминает, что забыл ларец с Государевыми указами.

Накануне отъезда
Накануне отъезда письмоводитель побывал в Приказе. Глава сыскного отдела его напутствовал словами:
— Увы! Расчётов тебе не будет. Гадателя опять нет на месте, у него дни затворничества. Так что вот тебе послужной список господина Хранителя, остальное попробуй добыть у его родни.
Следствие по делам ослушников государевой воли Полотняный приказ ведёт строго по науке. Ведь если знать день, месяц и год рождения человека, можно определить почти всё: в какие дни что он будет делать и насколько преуспеет. Или от обратного, как при одном из недавних расследований: под какими звёздами должен был родиться казнокрад, чтобы безнаказанно совершать хищения в таком-то краю в такие-то дни? Не наобум же он действовал, а даже если и наобум — везло ему ровно тогда, когда к тому были благоприятные обстоятельства, они же наступают закономерно. Расчёты знатоков Тёмного и Ясного начал запрашиваются по каждому делу, на службе в Приказе для этого состоит особый гадатель — чтобы было кому перепроверить выкладки Календарного ведомства. Беда в том, что этот учёный — человек добросовестный, и сам для себя дни удачи вычисляет с сугубой тщательностью. Дескать, что толку в измерениях, когда неточно само мерило? В неудачные дни он затворяется дома, и напирать на срочность задания бесполезно.
Службу свою искомый Хранитель Тайны, господин Каратати, начал семь десятков лет назад не где-нибудь, а тут, в Полотняном приказе — только не в сыскном отделении, а работая непосредственно с указами. С детства обладал прекрасным почерком, впоследствии прославился искусством стихосложения — как по-китайски, так и на Облачном наречии. Будучи дальним родственником Государя, поступил сразу на должность делопроизводителя. Затем был переведён в Податную палату, много там преуспел, дослужился до старшего советника. Наместничал в Озёрном крае. От Срединной столицы это не слишком далеко, туда уже сгоняли гонца, но никаких следов старика там не обнаружилось. По возвращении в Столицу отличился на состязании стихотворцев и привлёк к себе милостивое внимание покойного Государя. Вот тогда-то, уже более двадцати лет назад, для господина Каратати и была учреждена небывалая должность Хранителя Тайны, в которой он и вышел в отставку после кончины Государя. С тех пор последние семь лет жил частной жизнью. За десятилетия службы ни в чём неподобающем замечен не был. Пережил и жён, и двоих сыновей, внук его, господин Каратати-младший, служит ныне средним советником в той же Податной палате.
К нему-то и направляется письмоводитель Намма.
Усадьба среднего советника недалеко от Дворца, на Второй улице. Тем не менее сегодня в присутствии его нет — придётся посетить дома. Лишь бы господин Каратати сам не отправился на поиски деда. Или не прятал его сейчас в дальнем имении у верных людей. В любом случае, от самых дворцовых ворот и до усадьбы за Наммой следует соглядатай. Судя по всему, не слишком опытный — письмоводитель его заметил почти сразу. Ражий малый, одет, как челядинец из хорошего дома. Намма сбивать его со следа не счёл нужным, продолжил свой путь. У ворот Каратати соглядатай отстал.
Внук Хранителя оказался дома и Полотняного чиновника, разумеется, принял с готовностью. Уже далеко не юн, где-то за тридцать; одет, набелён и накрашен не по-домашнему, на веере — рисунок в виде плетей бутылочной тыквы. А жаль: если он пошёл в деда, то не помешало бы разглядеть его черты в подробностях. Ростом где-то на голову выше Наммы, уши большие, что обычно свидетельствует о счастливой судьбе их обладателя. Но ныне сей обладатель — в глубокой печали и тревоге.
— Рад бы я был отправиться с тобой… Но к сожалению, дела службы держат меня в Столице, — молвит Каратати.
Поспешить на помощь деду, как почтительный внук? Или проследить, как бы неопытный сыщик не напортачил? А то прислали юнца, да ещё и коротышку…
Средний советник занят по службе, однако во Дворец не ходит. Что бы это значило?
Намме надо учиться лучше владеть лицом. Каратати отвечает на его мысли:
— Я опасаюсь худших вестей. Избегаю бывать на службе, дабы не осквернить присутственное место.
Да, смертная скверна ложится и на родичей покойного, даже если они находятся за тысячу вёрст. Иное дело, что во Дворце на внешних воротах дневальный жрец всегда проверяет скверну, и Каратати просто не впустили бы. Хотя и такое возможно: прибыл чиновник в свою палату, взялся за бумаги, а тем временем родич его скончался неведомо где — и очищение пришлось бы проводить над всеми сослуживцами, посетителями и помещением.
Бумаг казённого вида и здесь разложено много. И всё-таки видно, что в дедовом рабочем покое внуку ещё непривычно. А свой угол у него, должно быть, тесен и не подходит для приёма посетителей.
Календаря с выкладками судьбы господина Хранителя на нынешний год здесь в усадьбе нету — увезён в Западную столицу. Дорожный скарб старика внук подробно описал, этот перечень у него уже готов. Хранитель отбыл с восемью носильщиками и двоими слугами третьего числа четвёртого месяца, три с лишним месяца назад. То есть в начале пятого месяца должен был прибыть к святыням Великого Властителя Земель.
— Господин средний советник, возможно, уже сам принял какие-то меры по части поисков? — осведомляется Намма.
— Разумеется! Получив тревожные вести из Западной столицы, я немедленно послал туда челядинца на розыски. Недавно тот вернулся — увы, не преуспев. Господин Хранитель Государевой Тайны благополучно добрался до цели своего паломничества, остановился у нашей младшей родни, это семья  Кудзу; пробыл там три дня, а на четвёртый бесследно исчез, и следов его нашему челядинцу обнаружить не удалось.
— На четвёртый день — это, получается, когда именно?
— Девятого числа минувшего месяца. С тех пор его никто не видел.
— Могу ли я побеседовать с вашим посланцем лично?
— Увы, он занемог, опасаемся заразы. Парня пришлось удалить из города.
Нет так нет, хотя и жаль. По времени всё вроде бы сходится. От Срединной столицы до Западной — тридцать станций по Закатной дороге. Тридцать дней путешествия в носилках, если нигде не задерживаться, но как следует отдыхать каждый вечер. Гонец на сменных лошадях скачет пятнадцать дней, срочный гонец — десять. Кто смел, может эти же десять дней потратить иначе: доехать до моря и дальше идти к Западной столице водой. Но сколько при этом придётся прождать попутного ветра — заранее не угадать. Так или иначе, господин Хранитель двигался в носилках.
Намме очень бы хотелось осмотреть дом почтенного старца, но полномочий на это у него нет. Пришлось удовольствоваться образцом почерка — действительно изящнейшего. Свитков с собственным изображением Хранитель не заказывал, а жаль.
На прощание господин Каратати предупреждает, воздев сложенный веер:
— Просил бы иметь в виду: несмотря на преклонные года, мой почтенный дед нимало не утратил быстроты ума. И, если позволительно так выразиться, предприимчивости. Если исчез он по собственной воле — это может осложнить поиски.
— А куда бы он мог в этом случае направиться?
Средний советник закатывает глаза: не имеет, мол, ни малейших предположений.
Откланиваясь, письмоводитель смиренно просит дозволения удалиться иным путём, чем пришёл — не через главные ворота усадьбы, а через боковую калитку. Хозяин удивлён, но не возражает. У Полотняного приказа могут быть свои странные обыкновения… Очень осторожно Намма крадётся вдоль забора, выглядывает из-за угла. Соглядатай тут, ждёт, задумчиво ковыряя в зубах щепочкой. Бесшумно подойдя поближе, Намма окликает его из-за плеча:
— Не меня ли изволишь поджидать?
Детина разворачивается на месте, проворно кланяется:
— Истинно так! Рад оказаться обнаруженным.
Не слишком ли изысканный слог для простолюдина?
— Ты кто такой?
— К твоим услугам — Сюра Гэнгоро, воин дома Конопли. По распоряжению господина Асано буду сопровождать господина письмоводителя в предстоящем путешествии.
— Зачем?
— Для порядку, — со значением отвечает Сюра.
— Лишних лошадей у меня не будет, — сообщает Намма. — Выбрал всё, что по чину положено.
— Об этом не беспокойся, всё улажено.
И показывает дощечку. Запрос на двух сменных лошадей для поездки по Закатной дороге. От Обрядовой палаты, которую как раз и возглавляет господин Асано, старший в Конопляном доме.
Что тут поделаешь…

Не так-то просто выехать
Не так-то просто выехать из Срединной столицы утром, в нечётный день, благоприятный для путешествий. А срочному посланцу из Полотняного приказа — особенно. Потому что его пропуск и прочие бумаги рядовые привратники освидетельствовать не решаются, ждут начальства. А начальство — во Дворце, когда будет — неизвестно. Знал бы Намма — поспал бы подольше и попрощался с домашними помногословнее. А то супруга опять обиделась. Сказала ему, что он, бесчувственный, может и не возвращаться: всё равно она его видеть больше не желает. Никогда.
Сюра Гэнгоро с двумя лошадьми прибыл вовремя, в полном великолепии: из-за спины лук торчит, стрелы веером, на голове шлем, на поясе — меч, на плечах — синий стёганый панцирь. Поклонился, поприветствовал, и дальше до самого выезда обсуждал с Урасакой достоинства, а пуще того — недостатки предоставленных им коней. Большие знатоки. Уши вянут!
Наммин друг, Дзёкэй из дома Полыни, к воротам не успел бы — служба. Зашёл проститься накануне вечером, рассказал много полезного про Западную Столицу, где был сравнительно недавно, и про дорогу. Для других Исконная столица — край Великого Властителя Земель, Государева первопредка. Оттуда Великий Властитель разные земли Копьём зацеплял и на Вервии притягивал, чтобы получилась Облачная Страна. А для Дзёкэя Западный город — средоточие всего китайского. Море там узкое, переселенцев много и с каждым годом всё больше, ибо в заморской земле То сейчас нехорошо: смута. Куда же китайцам и бежать от бедствий, как не к нам? А Дзёкэй про них знает чуть ли не больше, чем кто-либо из Намминых знакомых. И так говорил, что казалось: кабы не служба, поехал бы Дзёкэй с Наммой и на каком-нибудь беззаконном корабле сам бы переправился к своим любимым китайцам. Конечно, такое немыслимо: он человек ответственный. Но, похоже, очень хочется.
Книгу Намме он на дорогу, как и ожидалось, вручил. В ожидании воротной стражи письмоводитель даже пожалел, что та упакована куда-то вглубь корзины, и уже не вспомнить, которой именно. А то можно было бы скоротать время. 
А может, и старый господин Каратати уже в Китае? Не сам уплыл — так похитили и увезли. Чтобы выпытать нашу Государеву Тайну. Это, конечно, пустое дело: на то она и Тайна, чтобы никому, кроме Государя, не могла оказаться понятна и полезна. Но понимают ли это китайцы? Намма не очень представляет, какие в земле То боги и что за морем знают о наших здешних богах и святынях. Может, и вовсе ничего.
Государи Облачной Страны — все прямые потомки Великого Властителя. А в Китае и императоры непонятные: сто лет из одного рода, двести — из другого, пятьсот — из третьего… Как так можно? Пока их прозвания выучишь — уже голову сломаешь. Хотя в Училище, конечно, будущий письмоводитель тамошние летописи изучал, и порой не без удовольствия. Там не только родословные, есть и занятные рассказы.
Начальник Воротной стражи прибыл, наконец. Рассыпался в извинениях, проставил печати, занёс в списки и выпустил из Столицы. Всех дел оказалось меньше чем на полчаса — и это при том, что у Сюры бумаги свои, отдельные. А времени уже за полдень. И даже в дорожном платье очень жарко. Груз получился всё равно большой, ехать быстро не выходит.
— А что это за тюк у тебя, Сюра?
— Шатёр! Вдруг где по дороге станцию пожгли — не под открытым же небом ночевать!
Урасака себе под нос излагает всё, что думает о тех, кто в пути бедствия накликает. Сам Сюра тоже что-то бормочет беззвучно, только губы шевелятся. Внезапно натягивает поводья, останавливается, разворачивается, произносит:
В мареве знойном ворота Столичные медленно тают…
Вслед за светилом и я тоже к закату клонюсь!
А вот письмоводитель не сложил песню на свой отъезд. Даже неловко. С другой стороны, песня хороша, когда идёт из сердца, а он не о том думал. То ли дело Сюра: голос искренний, с дрожью, на ресницах слеза блестит.
Всего в Облачной стране шесть больших Государевых дорог. По четырём из них Намме уже доводилось ездить, пусть и не из конца в конец. Эта зовётся Закатной, устроена, как и все остальные: насыпь, вдоль неё канавы и деревья по обе стороны высажены. Здесь пока — в основном шелковицы. Шириной дорога такова, чтобы свободно разъехались два тяжёлых воза, сопровождаемые всадниками.
Главное, чтобы нигде на нашем пути местное начальство не перекладывало камень, не чинило мост, и чтобы никакую заставу не закрыли по случаю заразы.
Через каждый перегон обустроены станции, они же заставы, со всеми удобствами для проезжающих. Сменные лошади, баня, ночлег, еда, проводники для сложных участков с мостами, бродами или горными перевалами. Либо на самой заставе, либо неподалёку должны быть: кузнец, лекарь, коновал, гадатель. И конечно, дорожный смотритель. Перед тем как ему представляться, нужно вообще-то переодеться в должностное платье, но иногда этим можно пренебречь, особенно — если подъезжаешь к заставе вечером.
Вблизи Срединной столицы станции образцовые. Отъедешь на сто вёрст — у смотрителей уже и половины нет того, что положено. И хорошо, если есть сами смотрители, а не кто-нибудь на замену им из местных жителей, плохо разумеющих столичный выговор.
Но пока дорога хороша. И толпы большой на ней нет, и на казённых конях навстречу никто не скачет — то есть ждать на заставе, авось, долго не придётся, лошади не все в разгоне. Будем надеяться.
За деревьями блестят на солнце рисовые поля — между холмов, что несколькими грядами ограждают Столицу с запада. То справа, то слева на обочине попадаются зазывалы: перекусить, платье переменить, запастись бумагой, конской сбруей, гостинцами в деревню, заказать монахам моление о благополучии в пути, посетить на прощанье красотку в лучшем столичном вкусе…
Если знать места, то на первом перегоне от города можно стать совсем другим человеком: сменить лошадь, переодеться, перекраситься, приобрести поддельные бумаги на чужое имя. Кто собирается бить на жалость, может нанять на время старушку-мать и нести её на плечах — обычно это вышедшая по годам в отставку столичная красавица, они женщины крепкие. С дряхлыми отцами хуже — есть один, одноногий, но его все в Столице уже хорошо знают. Все эти места письмоводителю известны, благо в каждом из них имеется осведомитель Полотняного приказа. Потому и не прикрывают всё это безобразие: лучше ведомые беззакония, нежели тайные.
Промешкав утром, к первой станции путники подъезжают уже затемно. После бани Сюра делает письмоводителю знак: надо переговорить. Выражение на лице у него мрачное.
— Что такое?
— Должен предупредить господина: в случае нападения мне придётся спешиться.
— Зачем?
— С таких лошадей — не стрельба, а одно расстройство. Приспособиться, конечно, можно, но вернее — на своих двоих. Я ж за тебя отвечаю!
Намма кивает. Сам он с седла вообще не лучшим образом стреляет. А Урасака в очередной раз желает телохранителю типун на язык.

Хлопотное дело
Хлопотное дело — быть самым главным среди своих спутников. С одной стороны, за всё в ответе письмоводитель: и за то, с какой скоростью продвигаемся и не опоздаем ли, и за то, как удастся договориться на станциях насчёт лошадей и отдыха, и уж тем более — за встречи по дороге с местными чиновниками либо за уклонение от таких встреч. А с другой — даже Урасака на добрых семь лет старше Наммы, а Сюре и вовсе за тридцать; родом они, конечно, не вышли, но опыта у них за плечами явно больше. Урасака, например, был в Западной столице в прошлый раз одновременно с Наммой — но уже взрослым парнем со множеством обязанностей. И забывать об этом не даёт.
— Ты, господин, главное, помни: в этой Исконной столице — всё по заморским обычаям, на самом-то деле! На одёжку или на рис ничего не сменяешь, как у нас в Срединной — денег спрашивают! Позор!
Деньги у Наммы есть, целая связка монеток с дырками в середине. До этого ему и впрямь нечасто приходилось ими расплачиваться, но в дорогу взял, по личному настоянию главы Конопляного дома. Десяток монет — должно хватить.
Урасака не только лично пересчитывает все сумы и узлы при выезде с застав — но и на въезде напоминает господину сменить дорожные шаровары на парадные: а то смотритель не проникнется должным почтением! Впрочем, от последнего письмоводитель вскоре отказался. У этих парадных штанины — длиннее ног, во Дворце не страшно, а на станциях всё-таки лошадей держат и прибирать за ними не успевают. Этак штанов не напасёшься!
Зато дорога красивая. Поля, деревни, лес на холмах. Кое-где храмовые башни виднелись, но к счастью, спутники Наммы не настолько благочестивы, чтобы в каждую обитель заезжать молиться. Правда, днём, в самую жару, то и дело взывают к милосердию господина письмоводителя: дай коням отдохнуть, вон лужок какой хороший! И дружно убегают: либо купаться, либо по ягоды. Приносят и Намме, почтительно подают — полными горстями, — только он помнит, как ему в своё время кормилица про такое говорила: плюнь бяку. Мне казённой еды хватает, отговаривается он. А Сюра в ответ:
— Так это не для сытости. А порадоваться изобилию Облачной страны!
Держава в самом деле изобильна, раз никто эту лесную и луговую снедь ещё не оборвал, даже сельские дети. Письмоводитель предпочёл бы обойтись отрадным зрелищем, а на зуб не пробовать. Но и тут до Сюры ему далеко. Как увидит телохранитель пруд какой-нибудь или одинокую сосну — натянет поводья и любуется, пока не сложит подобающую песню. Уже не раз Намма возблагодарил богов, что сейчас не весна, не то бы мы точно так же мешкали возле каждой вишни. А осенью — возле клёна.
— Должен же я оставить что-то по себе в этом ненадёжном мире, когда сложу за тебя голову, господин!
— Вот этого не надо, — прерывает его письмоводитель, а Урасака в очередной раз рычит:
— Типун!
Один раз верный слуга даже начал подговаривать Намму убраться со станции ещё до зари, а Сюру с его песнями оставить досыпать. Авось не догонит. Но господин Асано подобного поведения не поймёт. К тому же Сюра — единственный из троих, кто знает и помнит в лицо Хранителя Тайны. Да и сам Урасака отходчив: рассветёт, и они с телохранителем в две глотки начинают в добром согласии ругать да хулить предлагаемых лошадей — словно соревнуются, кто в них больше пороков отыщет. Притом видят же: других коней нет, что уж тут разоряться?
— Так тебя, господин, иначе уважать не станут!
Поначалу Намма на станциях пробовал расспрашивать. Помните, как в начале лета тут проезжал на запад престарелый сановник в носилках, с восемью носильщиками и двумя слугами? Отвечают: как же, как же, помним! А не видели, не проезжал ли или не проходил ли мимо вас по дороге старик похожего возраста, с запада в сторону Столицы?
— Было дело! Стирают девушки однажды у нас на речке. Явился старичок, сел на берегу, отдыхает. Все прачки ушли, осталась одна, самая неказистая. Он ей и говорит: помоги на тот берег перебраться. Она ему: дедушка, да ты сам перейдёшь, тут мелко. А он: не могу, слаб стал. Она его подсадила на закорки, старичок-то лёгонький, пошла. Глянула в воду и видит за плечами у себя — молодого красавца. На себя посмотрела — и тоже ведь отражается писаная красавица! Тут-то и поняла девка, что это — сам Великий Властитель! И что ты думаешь: года не прошло с тех пор, как посватался к ней аж начальник уезда. Хорошо живут, и внуки у них такие крепенькие…
Или:
— А то как же! Точно, точно: богатые носилки, восемь носильщиков, впереди глашатай, сзади скороход, всем, кричат, падать ниц! Ну, мы что, кланяемся. А как они проехали, я глаза поднял — и вижу: у них у всех, и у носильщиков, и у скороходов, сзади — хвосты!
— Какие хвосты?
— Длинные, пушистые! У господина-то небось не видно, он в длиннополом наряде, да и носилки закрытые, но уж какие слуги, таков и хозяин…
Или:
— Древний старец? Вы с ним поосторожнее, столичные господа, потому как он только с виду такой благостный. А на самом деле это — наш тутошний монах-людоед! Вон, видите развалины старого храма? Там он и является каждую шестую ночь. Не желаете там переночевать, храбрый господин? Внукам потом рассказывать будете, коли уцелеете!
Тут Сюра загорелся, совсем было решился усмирить людоеда, но, к счастью, до его явления ждать было нужно ещё двое суток, а такое промедление было бы непростительно. Но постепенно Намма понял: здешние придорожные свидетели ему ничего полезного не поведают.

Так и добрались до Киноварной заставы. Спутники письмоводителю твёрдо заявили: надо отметить! И принесли прекрасную дыню — большую, душистую!
— Это кто же нам преподнёс? — осведомился Намма, не найдя при дыне никакой записки от дарителя. Парни мнутся:
— Да так… местные жители…
— Показывайте, какие именно, — потребовал письмоводитель, которому всё это начало надоедать.
Помешкав, Урасака отвёл его на чей-то огород. Похоже, дыня и впрямь отсюда — самая крупная. Намма позвал хозяев, извинился за потраву, снял со своей связки одну монетку и вручил потрясённому поселянину. И даже объяснил, что это такое.
— Бедные горцы! — сетовал потом нимало не устыдившийся Сюра. — И так тяжела их доля, а тут ещё столичные господа приезжают, о сложных вещах говорят, вконец запутывают!
Урасака господина знает лучше, примечает, когда тот сердится, и помалкивает. Но по роже видно: тут он с телохранителем согласен.
А дыня была вкусная.

(Продолжение будет)

0

37

Письмоводитель и зайцы (продолжение)

Когда говорят «перевал»
Когда говорят «перевал», представляется, будто это место опасное, но непротяжённое. А тут он занял три дня. Конечно, видно, как дорога забирает всё выше, но не круто, а петлями по склонам. И верно звучит название: «вход в горы». Въехали в лес на Киноварных горах — и неба над головой стало не видно.
Станция есть и тут, похоже, не перестраивали её с тех самых пор, как проложили Закатную дорогу. В первый раз пришлось стряпать ужин из своих припасов, да ещё угощать смотрителя и конюха. Со снабжением у нас худо, объяснили они. И в помещении для путников мох растёт прямо на полу. Сюра его воспел, а вычищать не стал: не наша забота.
Зато как выехали из леса — тут-то и поняли, как высоко забрались. Впереди, далеко внизу — равнина, дорога вьётся, а дальше как будто бы даже море видно. Вид сразу на две области: Нижнюю Киноварную и Табунную. И даже словно бы заметен шов, небольшая гряда холмов — в том месте, где одна земля пришита к другой. Страшно глядеть! Такой широкий обзор — не для человека: для государя или для бога.
Бог тут и правда хаживал — сам Великий Властитель Земель. Самый главный в Облачной стране, которую он собрал некогда воедино своим Копьем и Вервием. Вервие то — святыня для Конопляного дома. Всё главное на свете — от Великого Властителя: и земля, и любовь, и песни. Земли стянул вместе, первую песню сложил, и вторую тоже, а уж возлюбленных у него — не перечесть. Солнечный жар, морская зыбь, грома и бури — от других богов, им всем — почёт, а Великому Властителю — ещё и любовь. Он ближе к людям, чем иные боги: те не умирали, а он был убит завистливыми богами-братьями, и морские девы его вернули к жизни.
Сам Великий Властитель к чужой жизни ласков: дальше по дороге, в краю Заздравном, он исцелил зайца с содранной шкурой, и оттуда пошло всё лекарское искусство в Облачной стране. И все зайцы тоже. Здесь их почитают, при встрече кланяются, а сами они никого не боятся, толстые и круглые. А Исконная столица выстроена в том месте, где к Великому Властителю по морю в ореховой скорлупке приплыл бог Выродок — самый древний из первородных богов, о ком даже думать страшно. Древнейший и самый малый, это он открыл Великому Властителю и всему его народу, что и смерть — не последний предел, что есть за краем моря Страна вечной жизни. Монахи, ученики заморского Будды, потом подтвердили: точно, есть.
Государи Облачной страны в Исконной столице давно не живут. Но тамошние жрецы — Государям родня: остались блюсти святыни, когда остальной Облачный род со сподвижниками двинулся на Восток. Считаются с древних времён поколениями: бывает, что Великий жрец Государю числится дядей, или братом, или, как сейчас, племянником. И мирская власть тут — не наместник, как всюду, а нарочитый Государев Посланник, царевич.
Говорят, что Великий Властитель Земель — он же и Владыка Душ, так что все мы божьи люди. Но вот вопрос: где кончается святое служение и начинается мирское? Глава Конопляного дома — бесспорно, жрец, он же высший сановник в Обрядовой палате. Все его ближние родичи, кто носит прозвание Асано, — тоже в общем жрецы, хотя служат в разных ведомствах, в том числе и в Полотняном приказе. Что сказать о младшей родне — о тех, кто зовётся Намма, Тома, Сайма, Хокума, все со знаком «ма» — Конопля? Письмоводитель себя жрецом не чувствует, да и не учился обрядам сверх тех, какие каждый знает. Служилые люди, казённые чиновники на средних и низших должностях. Ещё ниже — если брать воинов, наподобие Сюры, — получается, ещё дальше от богов? А крестьяне Конопляного дома — совсем далеко? Но на землях, что собрал Великий Властитель, трудятся они. И послушать их — так с богами, и с самим Владыкою Душ, встречаются они почаще чиновников и воинов. То же и в других домах, идущих от сподвижников Великого Властителя — Копейном, Колокольном, Обезьяньем и иных.
Народ здесь, в божьих краях, гордый и благочестивый. На очередной станции кони — отличные, но их, увы, только два. Где третий? Смотритель его посвятил в Великое святилище. Уж больно хорош был конь, даже имя у него было, не в пример прочим — Белогривый. Как же так, казённого? А вот так. Пришлось ждать целые сутки.
Близ перевала встречались горные монахи-отшельники, а здесь, ближе к Западной столице, пошли святилищные паломники. Целыми семьями или выборные от деревни, в белом, с подношениями. На тачках везут слепых, хромых и расслабленных в поисках исцеления. И что печально: среди них за один день письмоводителю попалось больше древних старцев, чем он в Срединной столице за три года встречал. Если Хранитель Тайны пожелал бы скрыться среди себе подобных — без труда затерялся бы.
Когда вдали показалась городская застава, Намма помолился, Урасака хлопнул над головою в ладоши, а Сюра прослезился и сложил ещё одну песню.

Как положено городу
Как положено городу, Западная столица обнесена стенами о четырёх углах, но всё главное находится вне их: Святилище Великого Властителя, храм Просветлённого при нём, пристань и даже палаты царевича. Их письмоводитель посетил в первую очередь, чтобы со всей почтительностью вручить ларец с Государевыми грамотами. Не самому царевичу, конечно, а его доверенному чиновнику.
Внутри стен — усадьбы старых семей. Включая ту, где останавливался Хранитель, и ту, где предстоит проживать самому Намме. Потому что у Конопляного дома родня есть везде, и западная ветвь, Сайма, испокон веку живёт в Исконной столице. Старый господин Сайма радушно принял гостя, угостил приморскими яствами: водяными улитками двух пород, свежими водорослями, осьминогом. И отвёл Намме просторную пристройку для жилья. Урасака немедленно начал распаковывать и раскладывать вещи, словно собрался тут навеки поселиться. Господину намекнул, что тот только мешает, и Намма воспользовался этим, чтобы начать расследование. Сюра, однако, последовал за письмоводителем, по-прежнему при мече, хотя и без лука.
Стоило бы осмотреть здешнее жилище Хранителя, но прежде надо узнать, что там обнаружили и чего не обнаружили при предыдущем обыске. Так что местному родичу Каратати, господину Кудзу, Намма написал любезное письмо, а сам отправился к начальнику стражи. Тот соизволил принять незамедлительно. Оказывается, храмовую охрану возглавляет тоже он, по совместительству.
В белом жреческом облачении, с круглым белым лицом и вообще весь круглый, ростом лишь чуть побольше Наммы — приятен обликом был бы господин Усаги, если бы не его повадка. Должностную дощечку, вручённую ему письмоводителем, начальник стражи поднял куда-то к уху и стал читать одним глазом. Другим пристально вглядывается в посетителя. Такого косоглазия Намма ещё не видывал, тем более у жрецов. При этом всё пухлое лицо господина Усаги пребывает в движении — нос подёргивается, губы беззвучно что-то бормочут, даже уши шевелятся. А по упитанному телу то и дело пробегает мелкая дрожь.
Недугом это быть не может — болезнь дело нечистое, в святилище недопустимое. Или божья одержимость, или начальнику стражи настолько не по себе, что он даже не пытается этого скрыть.
Опустив дощечку, господин Усаги говорит:
— Воистину прискорбно и воистину отрадно. Прискорбны — сложившиеся обстоятельства; господина Хранителя Государевой Тайны у нас помнят и любят ещё по его предыдущему посещению, вся Столица ныне пребывает в волнении за него. Отрадно — что в помощь нашим скудным усилиям прибыл молодой, многообещающий чиновник со свежим взглядом и прямым сердцем.
Не время решать, лесть это или насмешка. Письмоводитель почтительно уточняет:
— Не упомню по молодости, в какую пору состоялось упомянутое предыдущее посещение?
— Да тому уж лет тридцать будет. Господин Каратати в то время, хотя года его были уже немалыми, показал себя гостем исключительно любезным, весёлым, исполненным приятной живости и лишённым восточного чванства.
Тридцать лет назад Хранителю шел шестой десяток. Любопытно, в чём выражалась его приятная живость.
— Исчезновение господина Хранителя внесло смятение и в Срединную столицу. Иные уже предполагают худшее…
— И зря! — решительно взмахивает рукавом Усаги. — Единственное, в чём сомневаться не приходится — наш почтенный гость жив. Здесь место святейшее, самомалейшую скверну немедленно бы почуяли. Что уж говорить о внезапном успении.
Слово «смерть» ему, как жрецу, произносить нельзя.
— Не сомневаюсь, что спутники вельможного старца были тщательно расспрошены, а оставленные им вещи — просмотрены?
— А как же! Только, посмею сказать, без малейшего толку.
По данным начальника стражи, Хранитель провёл в Исконной столице на виду у всех три дня. Расположился у местной своей родни, в усадьбе Кудзу, посетил святилище и храм, засвидетельствовал почтение царевичу, присутствовал на скромном пиру, заданном по случаю его приезда. Был учтив, словоохотлив и блистал образованностью. На здоровье не сетовал. По городу и округе перемещался в собственных носилках, но, конечно, носильщики и скороходы на приёмах его не сопровождали — званием не вышли. На четвёртое же утро отведённый ему покой оказался пуст.
— Что может быть любопытно, — замечает Усаги. — Я попытался составить почасовую роспись его перемещений в эти дни. И вот незадача: каждый день один-два часа куда-то пропадают. Никто не помнит, где пребывал в ту пору господин Хранитель, чем занимался и с кем встречался. Побуждаю вспомнить — путаются. Правый передний носильщик припоминает, что господин в час Лошади отправился побеседовать с храмовыми грамотеями, левый задний — что, напротив, пожелал полюбоваться заливом, а скороход заверяет, что Хранитель в тот час изволил отдыхать дома. Прочие же пребывают в растерянности. И так каждый день.
— Каждый день — именно в полуденный час?
— Нет, по-разному. Да вот у меня запись есть, изволь посмотреть. Объяснений подобному пока не вижу.
Придётся искать их самому. Приятно, однако, что господин Усаги хотя бы изъясняется на внятном, правильном Облачном наречии, как в Срединной столице. За предыдущие полдня, в беседах с Саймой и даже в царевичевых палатах, письмоводитель понимал едва ли две трети из того, что ему говорили. Мало того, что к западному выговору он не привычен — все тут вставляют в свою речь множество заморских слов, да ещё и произносят их не так, как учат в столичном Училище, а по-своему. Один раз Намма осмелился переспросить — господин Сайма добродушно пояснил, что на самом деле по-китайски именно так и произносится: «инфоомасия». В смысле — «сведения». Которые предстоит собрать. При этом пишут здесь все сплошь буквами, а не заморскими знаками. Даже служебные записи, которые сейчас вручает Намме начальник стражи, сделаны именно так: будто женщина писала или дитя. Надо будет потом внимательно вчитаться.
— Могу ли осведомиться: что ещё удалось установить в ходе поисков?
Усаги отводит взор — сразу в две разные стороны:
— Достоверно — увы, ничего. Имеются сомнительные слухи, если любопытно.
— Был бы признателен.
Слухи стоят того, чего Намма наслушался по дороге. Якобы не далее как полмесяца назад близ города три разных свидетеля видели господина Хранителя. В гавани, в беседке Чистого Созерцания и на дороге к храму. Выглядел он совершенно здоровым и более того — даже моложе, чем когда приезжал в Исконную столицу в прошлый раз. Волосы чёрные, стан прямой, полон рот зубов, взор сияет.
— Один из свидетелей даже настаивал, что над господином Хранителем неотступно кружил журавль. Впрочем, это может быть уже и чистым домыслом.
— Но при таких переменах в обличье — как эти свидетели смогли столь уверенно опознать старца?
— Проще простого — по должностному наряду. Один, правда, утверждал, что поверх казённого платья господин изволил накинуть плащ из пятицветных перьев.
— Это тот же наблюдатель, что журавля в небе видел?
— Увы, другой.
То есть главное, в чём письмоводителя хотят убедить, — это что хранитель жив. И даже бессмертен — ибо именно святые бессмертные носят пернатые плащи и путешествуют, сидя на журавлях. При всей несомненной святости здешних мест, такая настойчивость внушает мрачные предположения.
В это время служка с поклоном приближается к начальнику стражи и что-то шепчет ему на ухо. Тот подпрыгивает на месте, в свою очередь отвешивает поклон Намме:
— Прошу простить. Призван. Служба не может быть помехой служению.
И внезапно исчезает. Белые одеяния комом опускаются на циновку, сверху — пустая шапка. Ком некоторое время шевелится, потом оттуда высовывается ушастая морда и сильная лапка. Крупный белый заяц выпутывается из шелков, на миг садится столбиком, потом, словно в поклоне, опускается на все четыре лапы и удирает из казённого присутствия.
Письмоводитель, конечно, знал, что род Усаги происходит от того самого Зайца, которого исцелил Великий Властитель. Но не ожидал, что это так наглядно выражается…

Свидетели и улики
Свидетели и улики, — говаривал начальник Наммы, — самое необходимое для любого расследования. Переведя дух после разговора с господином Зайцем и поклонившись Великому Святилищу, письмоводитель направился в усадьбу Кудзу.
Челядинцы Хранителя Тайны так там до сих пор и сидят. Несколько опухли, но, похоже, не от выпивки, а от угощений. Повторяют слово в слово всё то, что Намма уже записал со слов начальника стражи.
Если и не было сговора между этими молодцами, что именно врать, то многократные допросы привели их показания к единообразию. Удручающему. Пробелы в памяти у них действительно есть, ничего нового не вспомнилось.
В день приезда Хранитель отдыхал, писал письма и знакомился с теми Кудзу, кого знал только детьми или кто народился после его предыдущего паломничества. В первый день — молился близ Святилища, имел беседу со жрецом, потом выпал из внимания своих молодцов около часа Обезьяны, затем обнаружился подъезжающим в носилках к усадьбе царевича. Где и провёл весь вечер и ночь. Утром второго дня долго спал, потом в час Лошади пропал, чтобы объявиться в храме Просветлённого и совершить щедрые подношения общине. Вечером любовался морскими видами, прогуливаясь по берегу в сопровождении господина Кудзу. На третье утро поднялся рано — и снова двинулся в храм. Любопытно: монахам он успел уделить больше времени, чем жрецам. Не значит ли это, что старец решился принять постриг — чем и объясняется его нынешнее безвестное отсутствие? Позже осматривал ещё одну местную достопримечательность: ту самую беседку Чистого Созерцания. Наблюдал рыбачьи лодки в лучах заходящего солнца. В этот день с ним снова был господин Кудзу, почти всё время — не считая промежутка между храмом и беседкой.
— А далеко ли до этого достопамятного места?
— Отсюда ходу около часа, а от храма — часа полтора.
После ужина в третий день Хранитель обсудил со своим гостеприимцем китайских мудрецов и лёг спать. Больше его никто не видел. В покоях, где разместили старца, ночевали также его слуга и скороход, но они крепко спали и ничего не слышали.
Почти наверняка они следуют приказу своего барина: вот до этих пор смотрите и слушайте, можете даже запоминать, но с этих пор — вы ничего не знаете. Добиваться правды силой — было бы глупо: все десять челядинцев выросли в доме Каратати, да и родители их вскормлены там же, при этом господине. Пока самому Хранителю в вину ничто не вменяется, пытать его людей не подобает. Иное дело – если бы он нашёлся мёртвым…
Беспокоятся ли они о господине? Или твёрдо уверены, что ему — где уж он там сейчас — ничто не угрожает? По лицам не определишь: спокойствие это, или самообладание, или просто жара и обильная пища. Сам Намма в доме Кудзу обедать не стал, но попросил разрешения осмотреть покои вельможного гостя.
Он, конечно, не первый — местные сыщики тут обыск уже провели, и не единожды. Если начальник стражи что-то скрывает, улики могут быть скрыты, или подброшены, или подменены. Знать бы, какие именно. Да и слуги господина Каратати, и семейство Кудзу — могли любые следы замести.
Сейчас всё бережно разложено по местам — надо будет свериться у слуг, по прежним ли.
Что нужно посмотреть: здесь ли дневник, должностные грамоты, печать. Веер, лекарства и всё, чего не мог не взять с собой столичный сановник, направляясь в паломничество. Нет ли затёртых или смытых мест в записях, не видны ли на одежде пятна — или следы стирки.
Должностной наряд, право на который было даровано покойным Государем Хранителю, на месте, тщательно сложен. То есть те свидетели, которые полмесяца назад видели помолодевшего господина Каратати в этом платье, или выдумывают, или им диковинный наряд так врезался в память, что они и представить себе не могут старца в чём-то ином. Или он запасное казённое платье с собою прихватил? Письмоводитель вновь требует челядинцев.
— Нет, это — единственный такой наряд, в смысле — тут. В Срединной, конечно, у господина ещё есть. Да вообще всё из одежды, что мы привезли, цело, ничего не пропало.
Так. То есть Хранитель ушёл из дому без ничего? Или переодетым? Или вообще перекинулся кем-то четвероногим, как тут у них принято? Только этого не хватало.
Впрочем, выясняется: царевич одарил почтенного гостя целым сундуком, набитым всякой всячиной, в том числе и платьем. Сундук стоит тут, но челядинцы в нём не рылись и не знают, вся ли дарёная одежда на месте. Просить у такой особы список его подарков, разумеется, невозможно.
Урасака прав, что сам разбирает вещи! И хорошо бы Сюрины тоже. И письмоводителю следовало бы всё просмотреть. А то исчезнет внезапно Намма, или слуга его, или охранник — а оставшиеся и вспомнить не смогут, что из скарба пропало вместе с ним….
Казённые полотна и бумаги Хранителя все на месте, печать тоже. Дневник лежит — но не служебный, а личный, дорожный. На каждый день пути — по краткой записи и по стихотворению. «Услышал предание о монахе-людоеде. Выказал любопытство.» Удовлетворил ли кто это любопытство — не сказано. На въезде в Западную столицу записи обрываются. Лечебных снадобий много, но в мешочках и узелках, а не в изящной шкатулке, подобающей такому господину. Значит ли это что-то — или случайность?
Книги во множестве. И китайские учёные сочинения, и свитки со стихами на Облачной речи. Чего нет — так это монашеских книг, что не стыкуется с походами в храм. Или эти письмена он забрал с собой.
Ещё нет дощечек для записи. Точнее, есть одна, но странная. Явно не служебные заметки.
— Это что, не знаешь?
Слуга смотрит:
— Господин в своих преклонных летах стремился ничего не упустить. Всё записывал, для памяти. Куда остальные досточки делись — не ведаем.
«Четыре версты к югу. Холм-черепаха. Заяц.»
Не тот «заяц», что Усаги, имя зверя и рода, а другой знак — обозначение утреннего часа. Вся запись — материковыми знаками. Странно. На выписку из древних книг или на набросок стихотворения не похоже.
— Обычно твой господин буквами или знаками памятки писал?
— Почём я знаю, я неграмотный…
Вмешивается господин Кудзу — он всё это время торчит в дверях и следит за ходом обыска:
— Так у вас же на Востоке все только знаками и пишут. Это у нас письмена — Облачные, исконные.
Это не ошибка, это явная ложь. Ошибиться мог бы какой-нибудь местный поселянин или даже жрец, но господин-то Кудзу — человек служилый, в Срединной столице бывал. Должен знать, что это — полная чушь. Или просто такой вид местной спеси.
Дощечку Намма прибирает. Больше ничего примечательного обнаружить не удалось. Прощается с хозяевами, покидает усадьбу. Ожидавший всё это время на крыльце Сюра с готовностью вскакивает.
— Куда теперь, господин?
— Как ты думаешь, Сюра: а есть ли в Исконной столице питейные дома?
— Не может не быть! Только, похоже, уже по ту сторону стен.
Потому что если уж в определённые часы челядинцы хранителя не видели и не слышали своего господина, это не значит, что их самих никто из местных не видел и не слышал. Стоит проверить.

Не следует забывать
— Не следует забывать, что расследование ведётся тайно. Хорошо бы выяснить, весь город уже знает, кого мы тут ищем, или ещё нет?
— Ясно, — деловито кивает Сюра. — Разберусь.
В загородной харчевне Намма, как и подобает заезжему господину, расположился на широком крыльце с видом на море, чтоб ветерок обдувал. Сюра зашёл внутрь, говорит громко, с крыльца всё слышно.
— Барин-то молоденький. Ничего, смирный: надо мне куда сходить — не мешает. А то и способствует. Вот, приехали, а тут — земляки мои. Своего господина дожидаются. У этих, здешних Кудзу. Ну, мой записочку настрочил — и в гости. А я к ребятам. И как-то они… Не знаете, чего это с ними? Опоили их там в усадьбе, что ли?
— У Кудзу-то? А они тебе не сказали? Пробегали они своего господина!
— Как это? Из носилок выпал?
— Выпал — не выпал, а нет его. Вот ведь оказия! Этих его парней два месяца уж на допросы таскают, скиснешь тут…
— Эге… Уж не монах ли людоед до него добрался? Я по дороге про такого слыхал.
— Что ты несёшь! Тут святые места, людоедам сюда ходу нет!
— Что ж они мне прямо-то не сказали?
— Это у вас там, в  ставке, нравы простые, болтай что хошь. А тут — блюдут тайны! Господин-то был не простой. Государево заветное слово знал!
— Что за слово?
— Так он же знал, а не я.
Ставка, значит. Срединной столицы для здешних кабацких завсегдатаев просто нет — Столица одна, Исконная. А Южная, Срединная — это все дорожные ставки, где Государь вроде как проездом останавливается. Уже лет триста-четыреста.
Письмоводителю тем временем поднесли бражки, резаной зелени и что-то вроде морского ушка. Только не морского, а, похоже, из теста. И как это положено есть, хотелось бы знать? Рядом в отдельной лаковой коробочке — две пилюли для лучшего пищеварения.
На другом конце просторного крыльца расположилась личность вида примечательного. Рослый, ражий, смуглый, усы густые, как не у всякого вояки, а одет неподходяще: куцая, густо вышитая курточка, нарядная, но полинялая, и дурацкая островерхая шапочка на голове поверх платка. Сидит, ест. Ага: эти кусочки теста просто макают в подливу — и в рот! Вкусно, кстати. Только внутри там — крошёное мясо какое-то непонятное. Усатый зыркает из под мохнатой брови на Намму. И, похоже, тоже прислушивается к Сюриным разглагольствованиям.
Надо учиться смотреть и слушать одновременно. А то письмоводитель пропустил часть разговора у себя за спиной.
— И вот, император, рыдая, самолично изволил сообщить возлюбленной своей наложнице: так, мол, и так, отправляйся в подарок варварскому вождю!
— Какому?
— Дикарскому. Которые с бородами вот посюда. И прямо с сёдел гадят!
— И неужто отправил? — потрясённо переспрашивает Сюра. — Или она с горя… того?
— Ничего не того, у неё — долг! Поехала, орошая слезами дорогу в тысячу вёрст. Чахла там у дикарей тридцать лет, тосковала всё по старухе-матери. Потом зачахла-таки.
Телохранитель Наммы, кажется, хватил чаркой об пол. Восклицает:
— Да как же так?! Да я бы…
— А кстати. Есть тут одна красавица, как раз из земли То. Очень тоскует в разлуке с матушкой!
— А как она сюда попала?
— Бурей занесло, бурей. Всё ждёт, кто бы ей денег дал на дорогу домой. Сохнет, бедная!
— Да зачем ему, — встревает другой голос, — у них там на востоке деньги-то не в ходу. А девушки наши местные лучше. Сколько раз бывало: прибудет придворный господин — и пленится! Придёт пора уезжать, сердце своё тут оставит. И не только сердце…
Как бы чувствительный малый Сюра не увлёкся сверх меры. Намма подзывает его.
— Да ты взгляни, господин, — молвит он, утирая слёзы, — какие тут картинки! Бедная китаяночка…
Картинки на переборках прилеплены и вправду занятные. Китаянка — ничего особенного. Зато рядом косматый отшельник в плаще из перьев. И другой, одетый наподобие мудреца, с посохом, и над ним кружится журавль. Третий едет верхом на помеси лошади с зайцем, четвёртый — на спине у вола задом наперёд. Судя по подписям — все бессмертные, кроме девицы.
А усач тем временем куда-то делся. То ли удрал, не рассчитавшись, то ли с него в этом заведении платы не берут.
— Сюра, видел тут парня?
— Что? Да, видел. Чудной. Не поймёшь — то ли войсковой, то ли разбойник. Сам не при оружии, а ножны нащупывает.
В харчевне, как выяснилось, по местному обычаю, плату берут деньгами. Ещё одна монетка ушла. Впредь нужно будет собирать сведения в более дешёвых местах.
А Сюра до самого вечера смотрел тоскливо и вздыхал. Но песни так и не сложил. Тут подобали бы китайские стихи, а их он, кажется, сочинять не умеет.

Великое Святилище и храм
Великое Святилище и храм при нём на самом деле находятся далеко за стенами Исконной столицы. Но видно их отовсюду. Высокий, как гора, дом Великого Властителя — на столбах из древесных стволов в три-четыре обхвата каждый, и наверх ведёт лестница — как широкая улица, жрецы могут подниматься по пятеро в ряд. Над кровлею всегда клубятся пятицветные облака, вокруг на земле — домики других богов и богинь, не только здешних, но и со всей страны. Будто уши множества зайцев, торчат над оградой скрещённые стропила этих жилищ. Никакой краски на тёсаном дереве, никаких цветных одеяний — чистота как она есть. А рядом с внешней святилищной оградой — храм Просветлённого Будды, весь в тонкой резьбе, под черепичной чёрной крышей. Его башня кажется маленькой, хоть и она — в семь ярусов.
К жрецам Великого Святилища так просто не обратишься — одно предварительное очищение займёт больше месяца. А настоятель храма письмоводителя Намму принял утром всего после двухчасового ожидания. Деловито и уважительно — скорее всего, это почтение даже не к Полотняному приказу, а к дому Конопли, глава которого возглавляет и Обрядовую палату. Заверил устно и письменно: никто, хотя бы отдалённо напоминающий Хранителя Тайны, в этом храме и окрестных обителях за последние полгода пострига не принимал.
— Мы посвящение даём молодым. Кто выучится и служить будет, молиться о защите страны и ради блага её жителей. А стариков, кто в монахи уходит век доживать, о собственной доле заботится, мы не привечаем.
Намма осмелился спросить: не предпринимало ли розысков сами Святилище и храм — чудесным путём?
— Не наша наука. Мы исцеления испрашиваем, урожая и потомства. А пропажу высматривать в зеркалах — это не к нам, это в Подгорный край.
Нехорошо, если письмоводитель сказал сейчас что-то в самом деле обидное. Подгорье — это там, где Южная столица, с тамошними обитателями у потомков Великого Властителя некогда была долгая распря. Что до учеников Просветлённого, то из них учёнейшие, как слышно, обосновались как раз в тех краях, и по школярским годам Намма привык, что монаха-ясновидца зовут едва ли не всякий раз, как нерадивое дитя прогуляет уроки незнамо где.
Насколько проще было бы жить, если бы в каждом храме знали и исполняли все обряды! По крайней мере в государственных храмах. Обрядовая палата их содержит одинаково, и вовсе не за то монахам жалованье шлёт, чтобы каждый углублялся в свою науку, наплевав на все прочие. Это горный отшельник может себе позволить привередничать…
Или… Всё-таки здешний настоятель — один из самых опытных наставников в стране. Мог бы помочь, но по каким-то своим причинам не хочет?
На храмовом дворе жарко и пыльно. Какой-то монах, уже не юный, ходит с метелкой и ведром, окропляет дорожки. Увидал мирянина, сунул метёлку в ведро, ухватил Намму за рукав:
— Остерегайся, добрый сын!
У храмовой братии есть эта неприятная черта — распускать руки. Письмоводитель пробует высвободиться, но не тут-то было.
— Воистину горька участь старца, — продолжает монах. — Горька же и смерть!
И тянет за угол какой-то молельни, или что это за будочка у них.
— Не ведаю почтенного имени наставника… — говорит Намма, следуя, однако, за настырным монахом. Краем глаза видит: Сюра подобрался, готов, если что, вмешаться.
— Имя и тело подобны мороку, — сообщает монах, доверительно понизив голос, — Иду к Западу, уповаю на владыку Закатного края.
Это он про того будду, чья страна на западе? Многие надеются после смерти возродиться там, в последний раз перед освобождением из уз жизни и смерти. Иду на Запад — пишется Сайсин, вполне обычное храмовое имя. Этими знаками у него и ведёрко подписано.
— Но чем я могу быть полезен наставнику?
Монах озирается. Шепчет скороговоркой:
— Не ищет пользы странник на Великом пути, ищет сам принести пользу. Ибо сказал Просветлённый ученикам: о, добрые сыны! Боги хранят Праведный Закон, но жрецы их в капищах клевещут на сынов Будды. Враждебны Истине, хулят искренних, нападают на них с верёвками и колодками, с клинками и жалами!
— Ты сам был свидетелем подобного? — любопытствует письмоводитель.
— Не верь свидетелю, но верь претерпевшему! Кто сам не раз пострадал от козней и насилия.
Поди пойми: это выборка назидательных изречений на любой случай — или всё-таки монах пытается что-то рассказать?
— Единственно чудом избежал гибели, — продолжает Сайсин. — Сохранён ли от того же старец чуткий и прямой — не ведаю.
И грустно, уже совсем попросту добавляет:
— Боюсь, что нет.
Старец?
— Пожилой чиновник из Срединной столицы?
— О да. Вместительный сосуд мирского знания.
Теперь Намма уже слушал со всем вниманием и если чего не понимал, то переспрашивал сразу. Со слов Сайсина общая картина получается такова. Господин Каратати, движимый искренним благочестием, посетил храм и, в частности, имел поучительную беседу с самим наставником Сайсином. Тот открыл паломнику из Срединной столицы ужасную правду: святилищные жрецы множатся, коснея в гордыне, всё заполонили, ожесточаясь сердцем, ни во что ставят Закон и общину, тех же, кто смеет поднять против них голос, преследуют беспощадно, порою и до смерти. Какие именно злодейства обличали пострадавшие монахи, письмоводитель пока не понял. Но старец будто бы ужаснулся и обещал известить Государя о том, как страдают храмовые защитники Облачной страны. Сказано ведь: прежде гибнет Закон, а за ним и вся держава… После продолжительной беседы старец простился и ушёл — а на следующий день безвестно исчез. Не иначе, похищен, а может быть, и убит!
Плохо, думает письмоводитель. Вот сочту я сейчас этого монаха сумасшедшим — очень похож! А при следующем посещении храма выяснится, что Сайсин исчез. Или с ним несчастный случай приключился. Или ещё что. И как, хотелось бы знать, потом отчитываться об этом господину Асано? Даже если весь рассказ монаха — не правда и не безумие, а боится он чего-то совсем иного, о чём тут и сказать не решается?
— Долг призывает меня покинуть гостеприимную обитель, вернуться к суетным делам. Не откажет ли почтенный наставник мне в поучительной беседе за пределами этих стен?
— Я-то не откажу, — вздыхает Сайсин. — Но пренебрегать учителем — тяжкий грех! Пойду спрошусь.
Настоятель его, как ни странно, отпустил. Правда, с сопроводительной запиской. Истинно милосердны, мол, миряне, склоняющие свой слух к недужному и слабоумному. Так что, похоже, Намма действительно не первый, кто к нему прислушался.

Не ко времени
Не ко времени, конечно, и вообще не очень уместно было приводить в усадьбу Сайма такого гостя. Хозяин ничего не сказал, будучи человеком воспитанным, но по взглядам челядинцев письмоводитель решил, что слава у наставника Сайсина громкая — и не лучшая. Но что сделано, то сделано. Плохо то, что пересказать в подробностях свою беседу с Хранителем Сайсин, кажется, просто не в состоянии — всё время отвлекается на те дополнительные доводы и свидетельства, которые пришли ему голову уже потом. И помнит больше собственные слова, нежели речи господина Каратати. Похоже, тот в основном кивал и поддакивал, а пространнее высказался лишь однажды — рассуждая о неправомерном противопоставлении должного и чудесного.
— Закономерно воздаяние горем за зло и счастьем за добро, так учит Просветлённый. Каждый в свой черёд получит сполна по деяниям своим. Это — должное. Боги же милуют и карают, не дожидаясь срока, иной раз и заранее являют свой гнев, дабы удержать человека от злодейства. И это чудо. Противоречия в том нет: у богов сущность та же, что у будд, а дела их соразмерны здешнему миру суеты. Вот и старец разумный то же говорил: одно без другого, закон без чуда и чудо без закона, могут и не впечатлить. Вместе же непременно наставляют на верный путь!
Пришлось письмоводителю удовольствоваться этим рассуждением. Сюра с Урасакой тоже прислушались. Когда монах обратился к молитвенному сосредоточению, охранник заявил:
— Чушь он несёт. Не может такого быть, чтобы жрецы Великого Властителя сквернили себя кровопролитием! Немыслимо, немыслимо!
— А ты вот что разумей, — откликнулся Урасака. — Для него же главное — не то, что это святые жрецы. А то, что они — здешняя власть. И боится он их, как у нас в Срединной иные монахи боятся важных сановников. Это всюду одинаково: трепещут перед властью, трепещут, а потом со страху и помешаются…
Поощрять подобные разглагольствования о власти Полотняному чиновнику не пристало. Так что Намма поинтересовался у родича: есть ли в округе некая горка, уподобляемая черепахе? Господин Сайма охотно подтвердил: есть, совсем недалеко, и место это достойно всякого внимания! Вид оттуда открывается восхитительный, и для любителей прекрасного в давние ещё времена на этом Черепашьем холме воздвигнута была беседка Чистого Созерцания.
Это название письмоводитель уже слышал. И решил, оставив монаха на попечение Урасаки, прихватить Сюру и сегодня же полюбоваться с этого холма местными красотами.

Нужно, между тем, сохранять видимость гонца, а не сыщика. Поэтому письмоводитель движется по городу неторопливо, будто бы его дело уже сделано, а возвращаться в Срединную столицу ещё рано.
Во всём мире главные улицы в городах ведут с севера на юг, но не здесь. В век богов Великий Властитель, направляясь к своему дому у моря, проходил по этим краям, и нарёк один из холмов Барабанным, а другой — Медным. Между ними и проложена главная улица Исконного города, а на тех холмах стоят ныне Восточная и Западная заставы. Потому и палаты царевича выстроены вне городских стен: они должны быть обращены на юг, а стоять не на главной улице им не пристало.
Медные ворота от морского берега довольно далеко, и улица продолжается за ними до самой гавани. Вся она здесь занята базаром. По сторонам лавки и харчевни, на самой улице лотки, бегают разносчики с коромыслами. Продают еду горячую и холодную, дыни, арбузы; предлагают ткани местные и заморские, новые и поношенные. Посуду, обереги, сундуки, книги, благовония и лекарства. Один торговец пытался всучить Намме курильницу — медную, увесистую, на длинной ручке. Удобное орудие убийства, если ты сильный человек. А вот что хорошо бы купить в подарок другу Дзёхэю: бруски отличной китайской туши, вдвое дешевле, чем в Срединной столице.
Разнообразие одеяний необыкновенное. Чиновники в казённом, крестьяне в конопляном, рыбаки без штанов, торговцы в китайском и полукитайском платье. Шапки и платки на головах завязаны на самый диковинный лад. А кто-то вон и вовсе по-дикарски простоволосый…
Перед этим прохожим народ расступается. Что за диво? Распущенные немытые волосы, халат нараспашку в заморских узорах, из-под него круглится смуглое пузо. На лице блаженная улыбка. В одной руке бутылочная тыква на верёвочке, под другой — свёрток, небрежно скатанное платье. Линялое, пунцовое с белым, алый шнурок болтается. Как раз такое, какое покойный Государь пожаловал хранителю своей Тайны.
Слишком всё-таки людная дорога. Письмоводитель рванулся было к странному незнакомцу — и сразу на пути оказалось десяток-два нерасторопных прохожих. Извиняются, кланяются, но пока Намма пробился вперёд — простоволосый уже исчез из виду.
— Нос похож. И брови, — молвит из-за плеча у Наммы Сюра. — Но, конечно, не он.
— Не кто?
— Молодой слишком. Хоть и сильно смахивает на господина Каратати. Кабы тот омолодился лет на шестьдесят…
Без особой надежды Намма начинает расспрашивать зевак: а кто это был? Почти уверенный, что ему ответят: «Ты о ком? Не было тут никого похожего! Почудилось!» Ан нет: охотно откликаются, просвещают приезжего:
— Так это же совершенномудрый! Киноварный Старец! Обереги пишет — безотказные! И не только обереги — эй, Дзиро, расскажи-ка господину, как у тебя корешок поник, а Старец его вновь к жизни вернул!
— Это он по посвящению Старец? Так-то вроде молодой, — вставляет Сюра.
— Ну, лет ему эдак четыреста-пятьсот, для своего возраста прекрасно выглядит! Только видеть его способны только хорошие люди, для иных он незрим.
— А живёт он где?
— Никому не ведомо. Иные говорят, прилетает к нам с Киноварных гор. Искать его бесполезно — кого надо, сам находит. Внезапно.
Так. Не про этого ли бессмертного крестьяне на дороге толковали? И не его ли видели в наряде Хранителя Тайны? И как на всё это смотрит Святилище?
Надо обуздывать свою подозрительность. А то Намма уже за каждым словом слышит какую-нибудь гадость. В других столицах святые мудрецы почём зря не гуляют по базарам у всех на виду. А тут — полна улица хороших людей, видите ли!
В таких раздумьях письмоводитель благополучно добрался до Черепашьего холма. Вид отсюда действительно открывается хороший: внизу — зелёный склон, ручей меж дерев течёт на запад, а дальше белеет берег и блестит море. И беседка стоит, резная, изящная, вся в стихах: кто бумажку прилепил, кто прямо на столбе песню начертал. Самые разные почерки, самые разные стихи — и среди них Намма через полчаса обнаружил искомую руку. Хоть и стар господин Каратати, но кисть у него не дрожит.

Словно бы пеплом подёрнулись тёмные листья лимона;
Но лепестки хризантем чистой росою блестят.

Строки на Облачном наречии, написаны явно недавно, этим летом… Летом? Как мог стихотворец, блиставший на придворных состязаниях перед самим Государем, сложить летом песню про осенние цветы? Даже мальчишка такой ошибки не сделает! Да ещё своей подписью засвидетельствовать: ведь «Каратати» и значит «Лимон».
Но, может, и хризантема тут тогда — не просто растение?
Сюра, конечно, тоже уже что-то карябает на столбе с увлажнившимися глазами. Письмоводитель скользит взором вниз по ручью. Что-то шевельнулось в высокой сочной траве, подпрыгнуло, понеслось — заяц. Провожая его взором, Намма вздрагивает. Дальше по берегу, под старой ивой, в расслабленной позе сидит господин Каратати. Не Хранитель Государевой Тайны, а внук его, средний советник Податной палаты. Тот самый, которого неотложные дела держат в Срединной столице.

0

38

Письмоводитель и зайцы (продолжение)

Поистине неожиданная встреча
— Поистине неожиданная встреча!
Намма, конечно, молод и не так уж долго служит в Полотняном приказе. Но уже хорошо умеет произносить самые любезные слова тем зловещим голосом, какого и ожидают от чиновника его ведомства. И на господина Каратати это, кажется, действует — по крайней мере смутился.
Но ненадолго. Ответил столь же учтивым приветствием и сразу перешёл к делу:
— Смею обратиться — а не мог бы господин письмоводитель прямо тут, на месте, забить меня в колодки?
Вот что забыли взять в дорогу! Но, конечно, в случае нужды колодки и в Западной столице найдутся. Только откуда бы у среднего советника взяться таким устремлениям?
Вот так всегда. Хотел ввергнуть в смятение — а сам смутился и уже самым обычным голосом ляпнул:
— А… зачем?
— Причин, полагаю, достаточно, — спокойно отвечает господин Каратати. — Во-первых, я самовольно покинул службу, Столицу, приплыл сюда. Поддельную подорожную готов немедленно сдать. А во-вторых — я, как любящий внук, уповаю на то, что если буду ввергнут в узилище, сие побудит моего почтенного деда объявиться. Или хотя бы подать о себе письменную весть. При всём своеобразии его нрава никто не может сказать, что господин Хранитель — невнимательный и беззаботный семьянин.
Если всё это намёк на какую-то заморскую историю о почтительном сыне, то Намма её не читал. И вообще — дело нешуточное: за всё названное средний советник действительно может лишиться места очень легко. Впервые у Наммы в руках — участь и служебное будущее высокопоставленной особы.
— То есть господин средний советник уверен, что его достойный дед скрывается по собственной воле?
— Если бы я был в этом уверен! В том-то и дело, что нет. Это и не даёт мне покоя.
— Буду рад выслушать подробнее возникшие соображения, — говорит письмоводитель и осторожно опускается на траву. К счастью, не слишком влажную. Сюра остаётся стоять рядом с видом, что колодки у нас наготове, в беседке спрятаны.
Средний советник Каратати начинает:
— Должность деда моего, как тебе известно, не наследственная. После… Перед началом нового правления…
Вовремя поправился, не стал говорить: после кончины прежнего Государя.
— … Дед мой ушел в отставку. И как я знаю, никому не передал дела. До сих пор.
Иначе говоря, новый Хранитель Тайны на смену ему не назначен. Впрочем, должность введена была как чрезвычайная, может быть, теперь её и не будет вовсе. Но тогда последовал бы указ о её упразднении. А такого не было.
— Я опасаюсь вот чего, — мрачно продолжает Каратати. — Не получил ли мой дед в своё время особых, последних указаний от государя Хакусэцу? Предназначенных уже для будущего царствования. И не связано ли нынешнее дедово исчезновение с тем, что он эти указания выполняет… Или ему мешают их выполнить?
— Если уж господин средний советник допускает такое предположение, — отзывается письмоводитель, — то нельзя ли услышать, кому бы, по его суждению, угрожало то, что отставной вельможа исполняет волю прежнего Государя?
Каратати бросает задумчивый взор в сторону моря.
— Не исключаю, что тут возможно… два домысла. Первый: откуда уходят корабли, туда же они и приплывают.
То есть поручение связано с заморскими делами? А почему бы нет? Некий замысел, тайный от Посольского ведомства. А оно прознало и решило перехватить — господина Каратати, если уж неизвестны имя и обличье того китайца, с кем Хранителю предстояло встретиться здесь, в Западной столице?
В таком случае речь идёт о государственной измене, причём не отдельного лица, но целого ведомства. Или о клевете на таковое. И в том, и в другом случае здешних возможностей и полномочий Наммы отчаянно не хватает. Эх, если бы можно было поговорить с Дзёхэем — он служит как раз по посольской части, мог бы что-то знать…
Если всё так — к кому в Западной столице следует обращаться за помощью? К господину Усаги и его святилищной страже? К царевичу-посланнику?
— Второй домысел ещё хуже, — вздыхает Каратати-младший. — Яснее сказать не могу, но вот послушай. Ты, конечно, прекрасно помнишь летописи прежних правлений Облачной страны…
Ну, да, как не помнить, Намма ведь ещё юн, только что из Училища. Это имеется в виду? Ладно, посмотрим, обижаться или нет.
— … И ты как чиновник Полотняного приказа, разумеется, уже сейчас можешь отметить, чем будущая летопись… Чем рассказ о первых годах правления государя Унрина будет разительно отличаться?
Как чиновник Полотняного приказа. Это касается указов — или должностных преступлений? Бывали среди потомков Великого Властителя такие, кто в начале царствования, едва объявив прощение прежним осуждённым, принимался немедленно судить и карать новых. Но никогда это не было обязательным, так что тут нынешнее правление не назовёшь необычным. Указы. Какие бы ещё указы могли иметься в виду? Ох…
— Средний советник ведёт речь не об объявленном, а напротив, о непрозвучавшем?
Каратати кивает ещё мрачнее:

Белые зайцы нередко встречаются в древней Столице…

Если же звери белой масти попадаются в других краях, то о них немедленно сообщают во Дворец, в Обрядовую палату, как о благом знамении.
Так вот о чём речь. Указы о благовещих приметах. В летописях они сопровождают начало каждого царствования. А за шесть лет нынешнего правления ни один такой указ через Полотняный приказ не проходил. Почему? Простейшее объяснение — потому, что знамений просто не было. Более сложное — что они были, но до Обрядовой палаты вести о них не дошли — или за её пределы не вышли. И то, и другое, если вдуматься, очень скверно. Или боги в этот раз не приветствуют нового Властителя Земель. Или доверенные его сподвижники скрывают волю богов. Последнее лучше обдумать отдельно. Измена в Посольском ведомстве — ужасна, но измена в Обрядовой палате — совсем уж немыслима! И даже самый отчаянный средний советник не решился бы намекать на такое человеку дома Конопли.
— …Радостно чудо узреть в этих священных местах! — заканчивает песню Намма самым пристойным образом. Каратати, однако, смотрит прямо на него — выжидательно и совершенно неучтиво.
— В этих священных местах… — повторяет он.
За следующую мысль, пришедшую в голову Намме, ему подобало бы самого себя забить в колодки. А что, если покойный государь Хакусэцу предвидел, что начало правления его внука не будет отмечено добрыми знаками? Вместо этого оно пока отмечено событием не то чтобы небывалым, но редким — новый Властитель Земель отправил собственного брата, царевича Кандзана, в ссылку, где тот вскоре и погиб в бурных водах. По всему, что известно — и уже записано в летописи — о добром государе Хакусэцу, ясно, что это его глубоко удручило бы.
Что, если прежний Государь велел своему Хранителю Тайны: посмотри, как пойдут дела у моего внука-наследника, и если пойдут неважно — тогда позаботься, чтобы его сменил достойнейший. А кто? Сын государя Унрина, трёхлетнее дитя? Царевич Оу, славный песнями и любовными приключениями в Столице? Или… Или понятно, почему мы здесь. Прежний Государь думал о том своём родиче, который здесь, посланником при Великом Святилище. Взять да сменить Срединную ветвь государева рода на Западную.
Не может быть. Если бы речь шла о чём-то подобном — на поиски старика направили бы не двадцатилетнего письмоводителя, а кого-нибудь поопытнее и познатнее. Если, конечно, эти опытные и знатные сейчас не сидят во Дворце и не держат совет о том, что делать дальше. Это к тому же и безопаснее для них.
Хорошо, что перед выходом из дома Намма обновил белила на лице. А то был бы сейчас уродливо красен. Но говорить надо холодно и внушительно по мере сил:
— С колодками повременим. Однако прошу соблюдать величайшую сдержанность. Обо всех новых сведениях и соображениях, господин средний советник, сообщайте непосредственно мне.
Каратати кланяется парню лет на десять моложе и на четыре ранга ниже себя. Неудобно, конечно, но ради сохранения тайны — необходимо. Особенно если потом отыщется другое, более утешительное объяснение происходящему.

Большой был ходок
— А большой, оказывается, был ходок этот господин Каратати!
Каков вождь, таковы и сподвижники, каков господин, таковы и слуги. Урасака, оказывается, не только монаха весь день стерёг, но и собственное расследование вёл. Созвал челядь, здешнюю и соседскую, послушать проповедь. О бедственном нашем житье в мире суеты. А ведь известно, что даже самых немногословных пробирает на разговоры, когда требуется сидеть и молча слушать! И Сайсин доволен, хотя и цыкал на болтунов, — и главное, Урасака собрал немало пересудов. Правда, большинство из них касается не последнего посещения господином Хранителем Западной столицы, а предыдущего, давнего.
— Он, говорят, хоть и тогда уже в немалых летах был, а ни одной местной красавицы не пропустил. Изо всех званий. Тут кое-кто болтает, что знал он особое слово по бабской части — оно-то и есть Государева Тайна!
Странно. В Срединной столице славы любимца женщин за господином Каратати вроде бы не водилось. Хотя письмоводитель, собственно, и не пытался что-то узнавать о любовных успехах почтенного сановника, тем более — тридцатилетней давности.
— Притянутый крюком желания движется вслепую, не ведая своего пути! — замечает Сайсин.
— И не говори, наставник! — кивает Урасака.
— Хорошо. А имена какие-нибудь называли?
Как выяснилось — ещё как называли. Женщины действительно разные — некоторые из древних, почтенных местных семей, другие — знаменитые красотки из весёлых домов, даже какая-то нищая солеварка затесалась — правда, говорят, тоже была несказанно хороша собой. Как и ожидал Намма, расспросить их, скорее всего, не удастся — одни уже давно умерли, другие в Исконной столице были в паломничестве и отбыли восвояси, третьи просто сгинули без вести. Здесь ещё вспоминают стихи одной дамы, обращённые к Хранителю — Урасака их, впрочем, не запомнил; о солеварке рассказывают трогательную историю — как, покидая её, господин Каратати оставил ей на память не красивые строки (ибо была она неграмотна), а свой халат и шапку, и бедняжка обливала их слезами, пока не зачахла с тоски.
— Другие, впрочем, говорят, что дело было не так, — добавляет Урасака. — Просто господин Хранитель у этой девки был не единственный, как-то в самый неподходящий час к ней явился дюжий рыбак, и пришлось господину спешно покинуть милую, бросив в её хижине всё. На память.
— Ну хорошо. Распространять далее подобные сплетни мы, конечно, не будем, — молвит Намма со всей убедительностью, — однако хотелось бы знать: неужели и в этот раз, будучи глубоким старцем, высокий гость снискал такую же славу?
— Тут дело плохо, — разводит руками Урасака. — Скрывают!
Письмоводитель хмурится: так и знал, что это никуда не приведёт! Но тут внезапно вновь вступает монах:
— Если об этом и ходят разговоры — правдивые ли, клеветнические ли, — то не иначе как в притонах разврата! Увы, изобилует ими Исконная столица, и если б вы знали, кто им оказывает непозволительное покровительство!
— Притоны разврата, говоришь? — оживляется Сюра. — А какой из них тут самый лучший?
Сайсин воздевает руки:
— Что есть «лучший притон»? Ужаснейший! — и деловито сообщает: — Восточное предместье, заведение, отмеченное столетним персиком в саду. По нему и прозывается.
На что только не приходится идти Полотняному чиновнику по долгу службы!

Персик Западного Царства
«Персик Западного Царства» — заведение чистое и, судя по всему, недешёвое. Если бы расследование было явным, можно было бы просто предъявить печать, но при нынешних обстоятельствах это неуместно. Как и во всём городе, здесь бросается в глаза смешение несовместимого: столбы и балки сияют чистой простотою, зато всюду — какие-то красно-зелёные циновки и заморские расписные кувшинчики. Девица, к которой направили Государева гонца, — кажется, ещё молода; искусно накрашена, платье в китайских узорах, на веере — зимородок, из замысловато уложенных волос торчат гнутые шпильки в пядь длиною — почти как на той кабацкой картинке. А поодаль, спиною к письмоводителю, расположился… другой посетитель? Или сводник?
Широкая спина, скромный халат, волосы небрежно перехвачены верёвочкой. Между ним и девушкой стоят несколько тыквенных бутылок, и он по ним что-то сосредоточенно раскладывает. Очередной лекарь? В харчевне — пилюли для пищеварения, в весёлом доме — понятно какие снадобья… Только этого не хватало!
Девица склоняется в приветствии, щебечет что-то любезное с чудовищным заморским выговором, половины не разобрать. Лекарь ловко поворачивается прямо на коленях, смотрит на Намму снизу вверх из-под густых бровей. Ба! Уж не Киноварный ли это Старец?
— Счастливая судьба ведёт тебя, юноша, — молвит он. — Ещё немного, и ты очутишься в подобающую пору в должном месте.
Делает знак: садись! Внимательно приглядывается.
— Вижу: благими приметами отмечен твой облик. Взор тигриный! Или почти тигриный, всяко неплохо. Не позднее тридцать шестого года жизни достигнешь высших отличий по службе. Уши…
Письмоводитель не просил гадать ему по чертам лица. Или тут принято с этого начинать?
— … Прекрасные уши, как у зверя Куя. Невредимым ты избежал уже шести великих опасностей, и в будущем… так-так… не меньше восьми ещё избегнешь. Щёки, подобные плодам персика. Сможешь наслаждаться отменным здоровьем, ежели не предашься излишествам. В правом рукаве держишь нечто, что спасёт тебя ещё до ближайшего полнолуния. В левом… Ээ… Нет, в левом — ничего.
Ну, вот. Великое Святилище ясновидцами не славится — не удивительно, что на этот случай свои услуги предлагает шарлатан. Между прочим, у Наммы в обоих рукавах полно полезных вещей. И должностная печать, и записи, и деньги…
Не особенно прислушиваясь к гаданию, Сюра подсел к девице. Она щебечет: «Осинь плиятно лисезлеть…»
— Искомое лицо ближе, чем ты думаешь, — продолжает Старец.
Вот как тут исполнять тайные поручения? Или это обычная уловка: каждый кого-нибудь ищет, любому рано или поздно предстоит дальняя дорога…
Раз уж он намекает — не спросить ли напрямую?
— В прошлый раз я видел тебя с неким примечательным свёртком. Где он?
Старец подмигивает:
— Не любая одежда всюду уместна. Здесь…
— Одежда, значит. А дальше?
Шарлатан усаживается поудобнее:
— Во младенчестве, — начинает он, — одевали меня в красное. В двенадцать лет надели взрослую шапку, примерили мне родовое облачение Лимонного дома. Потом, с каждым пятилетием, наделяли меня при дворе новым нарядом смотря по чину. В сорок лет отказался я от охотничьего кафтана. В преклонные лета удостоился пожалования, почётного платья. Затем оделся в траур, скорбя о Государе, милостивом своём господине. Ныне же вернулся к истокам и могу носить, что хочу. И куда хочу.
Эта наглость начинает надоедать. Письмоводитель опять краснеет под белилами. Неужто этот молодец и вправду надеется сойти за помолодевшего Хранителя Государевой Тайны? За бессмертного мудреца, или кого он изображает.
— А с которого года обратился ты к скупке краденого? Или — к воровству, грабежу? Или…?
Девица немедленно насторожилась. Поправляет причёску, осторожно вытягивает шпильку — длиной с хороший кинжал. Сюра начеку, коленом прижимает к полу её рукав: и руку не выдернешь, и кидаться не получится.
— Грубая скотина, — шипит она на отличном Облачном наречии. — Не умеешь себя вести, так не ходи в приличные лечебницы.
Вот, оказывается, мы где. А что? Снадобья в тыковках, целебные растирания, советы учёного предсказателя… Недаром говаривал главный сыщик Полотняного приказа: если здоровый лечится, значит, совесть у него больна.
Старец добродушно вскидывает брови:
— Да ладно, начальник!
Так-то лучше. Небожитель пересаживается по-простецки, на задницу, разворачивается к Намме нечистыми ногами. Учёная мина сменяется родной жуликоватой ухмылкой:
— Какая кража, какой грабёж? Это моё законное наследство.
И пригорюнился:
— От матушки…
— Твоя матушка хаживала в дворцовых нарядах?
— Ах, кабы так! Увы, матушка моя — простая женщина из бедной рыбацкой деревни. Воду морскую вёдрами таскала, соль выпаривала, воды не хватало — слезами доливала. А тут явился из вашей Столицы, на радость ей и на горе, важный господин, не то чтоб юн, но ласков и тароват. Часто ли такие люди снисходят к бедным девушкам? Песни пел, сластями кормил, на семью жаловался, ну и всё прочее… А как пришла ему пора возвращаться на восток — уехал, и вестей потом не подавал. Всё, что матушке моей осталось на память — это его наряд да шапка; в них она и пеленала меня, бедного байстрюка. Так я и вырос, обратился к учению, обрёл чистое знание — а всё равно горько, как вспомню матушкины слёзы! Так что всё чисто с этой одёжкой, господин хороший.
— Так. А что сталось с твоей матерью?
— Так увы же! На Заячьем острове она.
— Где-где?
— Он же — Остров брошенных старух. Тут, в заливе. Она, матушка, рано состарилась в горестях своих. Не желая быть в тягость, сказала, рыдая: «Отвези-ка ты меня, сынок, на Заячий остров — не хочу быть тебе обузой!» Нелегко было мне покориться материнской воле — да что делать? Свёз, и сердце моё с тех пор исполнено сугубой тоски!
Сюра, продолжая сидеть на рукаве красотки, уже тоже отирает слезу. Спрашивает:
— Там хоть пресная вода и дикие коренья есть, на острове этом?
— Не то чтоб совсем нет. Но, горе! Там ведь этих брошенных старух и стариков столько — всё подчистую подмели! Живут, подобно голодным духам. А кто и помирает, конечно.
— Так чем же они там живут? — спрашивает Намма.
— Милостью Великого Властителя, чем же ещё?
Письмоводитель начал выспрашивать подробности. По годам всё сходится — бессмертному как раз около тридцати получается. Имени и должности своего отца он или правда не знает, или упорно не желает говорить. Выбивать из него показания не выйдет — если он слывёт святым человеком, шум поднимется непозволительный, и вдвоём с Сюрой Намма может не справиться с почитателями Киноварного Старца. Но кое-что можно спросить по-хорошему:
— А не знаешь, в последнее время на этот ваш остров никаких новых старцев не отвозили?
— Да как же! Слава-то о том острове широко идёт, иные своих старичков сюда за сотни вёрст доставляют. Слезами умываясь, оплатят переправу, попрощаются — и всё!
Очень похоже, что кто-то морочит Намме голову, наводит на ложный след. Но этого не проверишь, не пройдя по тому следу. Лишь бы и он не оказался заячьим.
Сюре, похоже, то же приходит в голову:
— Ну что, господин, сплаваем?
— Ха! — говорит уже несколько успокоившаяся девица. — Да кто ж вас туда пустит! Молоды ещё!
— А кто знает, — качает головою Киноварный Старец. — Знаки-то благовещие налицо. Может, и выйдет у господина.

Подозрения раздражают
Подозрения раздражают порою даже сыщика из Полотняного приказа. Особенно когда он начинает подозревать, что рехнулся.
Полдня Намма расспрашивал всех о Заячьем острове, на который увозят стариков и старух — как бы туда добраться? Все, от господина Саймы до последнего гаванского пьяницы, заверяют его: нет такого острова! Проще всего было бы решить, что Киноварный Шарлатан соврал. Но ведь он на прощанье вывел Намму на холм, махнул рукой в сторону залива: «Вон тот!» И был там остров. И потом письмоводитель его видел, и кое-кому из вопрошаемых показывал, тыкая во влажную дымку сложенным веером: «Ну, вон тот?» — «Увы, господин письмоводитель, не разгляжу. И никогда в этом месте никакого острова не бывало».
Ничего удивительного, что на остров, которого не существует, и лодки не ходят. Ни за какие деньги. По крайней мере — не за те, какими располагает Намма.
Единственный, кто помог письмоводителю сохранить остатки разума, был монах Сайсин. Он о Заячьем острове слышал, и об обычае по части стариков — тоже, и обычай сей считает предосудительным. Где именно лежит тот остров и как туда добраться — он, однако, никогда не любопытствовал. Ибо жизнь наша подобна росинке, и верхом глупости было бы готовиться к долгой старости, когда скончаться можешь во всякий час. От внутренних причин или от гнева властей неправых.
В общем, многие часы потрачены без малейшего толку. Намме даже за обедом кусок в рот не идёт. В отличие от Сюры и Урасаки — те оба уписывают угощение и добавки просят. Вслух, настойчиво — даже неудобно перед родичем.
Впрочем, господина Сайму один гость с телохранителем да слугою не объедят. А вот каково приходится Кудзу? Он ведь с начала лета кормит всю ораву, прибывшую с Хранителем. Хорошо хоть, Каратати-младший прибыл тайно, без многочисленной свиты.
Прибыл и попробовал сдаться чиновнику Полотняного приказа. Не преуспел – и что будет делать дальше? Что там монах говорил о здешних властях: кто самый жестокий? Может, Каратати к ним в узилище навязался, чтобы деда выманить? Надо проверить.
И снова ничего не понятно. Из дома Кудзу средний советник ушёл утром и до сих пор не возвращался. Не появился и к вечеру. Что же, завтра опять идти к господину Усаги? Или во дворец Государева посланца? И скажут там опять, что знать ничего не знают. Удивительно, как они про старшего-то господина Каратати напрочь не забыли – какой, мол, старик? Не видали старика…
— А может, внук-то дома, просто к тебе не выходит? — предполагает Сюра.
И то сказать: отчего бы господин Кудзу стал говорить Намме всё как есть?
— Прячется в усадьбе?
— Там есть где спрятаться, — говорит Урасака. — Хоть в хлеву, хоть на поварне, хоть в нужнике, в конце концов.
— Можно проверить, — решает письмоводитель.
Сидеть в засаде ему и раньше доводилось, а вот самому устраивать засаду — пока ни разу. Но надо же когда-нибудь начинать.
Монаха оставили на попечение господину Сайме. А сами двинулись к дому Кудзу. Намма стучит у ворот, ещё раз осведомляется, не вернулся ли средний советник. А Урасака и Сюра тем временем забрались на внешнюю глинобитную стену и смотрят оттуда, не начнётся ли во дворе какая-нибудь суета. Нет, всё тихо. Намма заходит посмотреть на дорожный припас Каратати-внука: вдруг что-то подскажет подбор вещей, которые тот оставил? Кудзу с сонным видом ходит за письмоводителем, тени их хорошо видны за бумажными дверями. Остальной дом тёмный, никто тут по вечерам не читает, не работает, не выпивает, ничем таким не занимается, чего нельзя делать впотьмах.
И всю ночь тихо. Намма вышел, устроился тоже на ограде. Тепло, сыро, даже когда лежишь высоко от земли, всё равно одежда набирается влаги. Около полуночи письмоводитель чуть не задремал. Удачно, что тут почти никто не держит собак – чтобы зайцев не обижали.
Тихо в Исконной столице. Только время от времени с дерева в саду Кудзу что-то шлёпается в траву с противным звуком. Какие-то местные плоды, а может, древесные лягушки.
Перед рассветом явился рыбак с большой корзиной. Должно быть, с ночного лова, по заказу господина Кудзу — минуя рынок, сразу сюда. Повар к нему вышел, принял корзину — рыбак остался ждать.
Из той части дома, где ночуют носильщики господина Хранителя, кто-то выходит. Направляется к нужнику? Нет, к поварне. Чем-то обменялся с рыбаком и махнул ему рукою: ступай, мол. И — в дом.
Пока тот идёт, громко шаркая ногами, самое время: Намма скатывается вниз, во двор усадьбы, под крыльцо. Сквозь щели между досками видит слабый свет: зажгли фонарь. Зашептались. Голос старшего слуги Хранителя читает вслух по слогам.
— Хозяин пишет: «Пускай не-ме-для кто-нибудь из вас про-во-дит молодого барина на За-пад-ный причал. Лодка будет ждать. С собою ничего брать не сле-ду-ет». Вот незадача! А молодого господина-то и нету!
Иногда трудно решить, действуешь ты расторопно — или опрометчиво. Но уже действуешь. Письмоводитель вылезает из под крыльца. Отряхивается, приосанивается, достаёт из рукава печать, отодвигает створку двери и сообщает ошеломлённым чужим челядинцам:
— Я за него! 

Так и отправились
Так и отправились на Остров покинутых старух.
Без возражений со стороны господина Кудзу, конечно, обойтись не удалось — но письмоводитель глядел грозно, вещал непререкаемо, за плечом у него уже объявился Сюра со своим неразлучным мечом. В общем, договорились. Хранителев скороход отправился провожать Намму и его спутников к причалу, а остальным было строго-настрого велено делать что угодно, но разыскать среднего советника и уведомить его о происходящем. Похоже, нигде его не прячут — правда пропал, и Намме это нравится не больше, чем Кудзу.
У причала и впрямь ждёт среди прочих длинная узкая лодка, в ней с веслом стоит долговязый малый без штанов. Внутри сидят ещё четверо гребцов. Скороходу старший кивает, по письмоводителю только взглядом скользнул, а при виде Сюры и Урасаки насторожился:
— Это ещё кто?
— Это со мной, — небрежно заявил Намма. — Так надо!
В Срединной столице и последний лодочник отличил бы служебное платье письмоводителя от среднего советника, но этот вроде ничего не заподозрил — видать, Каратати-младшего раньше не встречал. Получилось!
Моряк из Наммы плохой — всю дорогу он пытался понять, действительно ли лодка идёт к тому острову, на который показывал Киноварный Старец, да так и не разобрался. Ну, ещё и туман мешал — берег из него появился внезапно: белая полоса песка, зелёная — травы, бурая — тропы. А дальше — хижины, домишки, чуть ли не город с хоромами и улицами, только что без стен.
Высадившись, Намма сделал было шаг, но лодочник заступил ему дорогу.
— Расплатиться бы надо, молодой господин, — ехидно говорит скороход.
Письмоводитель достаёт связку монет. Перевозчик качает головой, молвит что-то непонятное. Скороход переводит:
— Нездешние деньги.
И кто тут беззаконно чеканит свою монету? Зайцы? Или старухи? Других денег у Наммы всё равно нет, и платья лишнего, чтобы расплатиться, с собою не захватил. Лук — и тот у Саймы остался.
— Господин! — шепчет Сюра. — А зайка-то при тебе?
— Какой ещё зайка?
— Тряпочный.
— А зачем…
Но не дожидается ответа, лезет в рукав. Достаёт дочкин подарок, развязывает узлы. Внутри и впрямь заморская денежка, сильно стёртая.
— Это тут откуда?
— Не знаю. Так и было, — разводит руками телохранитель.
Ладно, некогда. Письмоводитель потом будет разбираться, откуда у маленькой Садако иноземные монеты. И с какой стати — а главное, когда? — Сюра Гэнгоро так тщательно обыскал его вещи. Не заметил, сам дурак. Это же надо было развязать, осмотреть, завязать как было…
— Подойдёт? — показывает Намма монету. Перевозчик взял, поскрёб, сунул за щеку. Уступил дорогу.
Все вчетвером двинулись вглубь острова, скороход путь показывает. Бегают непуганые зайцы. Бродят с утра пораньше покинутые старухи. Не то чтоб все на одно лицо: вот эта, скажем, — саженного роста, в синей вышитой кофте, с длинным ножом у пояса, с висячими усами, зычно говорит что-то перевозчику на непонятном наречии. Но есть и подлинные старцы — седовласые, чистенькие, неучтивые — проходят мимо, не кланяясь и даже будто бы вовсе не замечая приезжих. Густо заселён Заячий остров, если это действительно он. И живут тут не бедно. Особенно по части заморских товаров.
Около нарядного, красно-зелёного домика Сюра остановился, с любопытством заглянул внутрь. Намма последовал его примеру. Светильник теплится, выхватывая из темноты узор на стене, полку с книгами. Посередине здоровенное расписное изваяние в древнем платье. На табличке надпись старинными знаками: «Самый совершенный человек и первоучитель наш, мудрец Коси». Но скороход торопит — не дал воину сложить песню!
Прошли почти через всё селение. Остановились возле ровной изгороди, провожатый поскрёбся в калитку — та и отворилась. За нею стоит статная, крепкая старуха лет пятидесяти, одета по-простому, а в ушах дырки, в дырках — жемчужные подвески. Но по лицу — не из южных дикарей, женщина как женщина. Смотрит с изумлением, говорит на Облачном наречии:
— Кого это ты притащил? Ну, барин тебе устроит!
Скороход бьёт поклоны, винится:
— Приневолили…
Намма, всё ещё сердитый, выступает вперёд, кланяется:
— Письмоводитель Полотняного приказа Намма из дома Конопли. Смею настоятельно просить о встрече с господином Хранителем Государевой Тайны!
— Ошибся ты, господин хороший, — решительно отвечает старуха и начинает закрывать калитку перед носом у Наммы. Сюра уже готов вмешаться, и вдруг откуда-то из-за изгороди доносится надтреснутый, но звучный голос:
— Ну уж заходи, раз пожаловал! Хоть объяснишь, что стряслось!

Точно — он!
— Точно — он! — шепчет из-за плеча Сюра. Урасака крякает.
Сам Намма, конечно, не опознал бы Хранителя Государевой Тайны среди других здешних старичков. Без почётного платья, вообще одетый по-домашнему, вместо шапки на голове косыночка повязана; лицо не набелённое, морщинистое, длинное — зато с бородкой; костлявые пальцы крутят какой-то лаковый ларчик. Блестящие глазки перебегают с гостей на старуху.
— А мы-то не вас ждали, — говорит она разочарованно.
Письмоводитель отвешивает земной поклон. Ну вот, нашёл. Стоило бы, право, перед тем подумать — а что он, Намма, скажет господину Хранителю при встрече? Подумать, а ещё лучше — спросить заранее ценных указаний на этот счёт.
— В Срединной Столице чрезвычайно обеспокоены безвестным отсутствием господина… — начинает Намма, но старец перебивает:
— Как это — безвестным? Я ж всем сообщил: уезжаю в паломничество! Уже забыли?
— Не забыли и справлялись; но по каким-то причинам господин Кудзу, принимавший вас здесь, объявил о вашем исчезновении. Были предприняты тщательные розыски.
— Кудзу — юноша почтительный, делал, что старшие велят; но чрезмерно усердный — потому делал и больше. А зря, — ворчит Хранитель.
А дальше — что? Пока письмоводитель соображает, старик сам приходит ему на помощь:
— Ну, очень хорошо. Тщательные розыски увенчались успехом, можете доложить, кому положено, что видели меня в добром здравии.
Хорошо бы, но такой доклад у письмоводителя не примут. При всей снисходительности к его молодым летам и скудному опыту.
— Покорнейше прошу уточнить: видели господина в добром здравии — где?
Старуха хихикает. Хранитель поводит плечом:
— Здесь, на Заячьем острове.
— Имеется одно затруднение, — Намма старается говорить казёнными словами, но таким голосом, как разговаривает дома с детьми. Потому что не понятно: старик издевается или всё-таки выжил из ума. — Знающие люди нам говорили, что такого острова не существует.
— Где? Во Дворце, в Срединной столице, по дороге?
— Даже в Великом святилище.
— Нашли кого слушать. Ни об одном из островов Облачной державы, я тебе скажу, нет общего мнения, существует он или выдуман.
— Но как же? Восемь больших островов: Пенный, Одиночный, Четверной, он же Южный за проливом, Девятерной, он же Цукуси, Верный, Главный, Помощный и Тайный. Все собраны Копьём и Вервием Великого властителя земель. Также восемьдесят средних островов и восемь тысяч малых…
— Сам считал? — любопытствует старец. — Тогда добавь ещё и Заячий.
На что они рассчитывают? На одну из Государевых тайн, которая в том и состоит, что некоторые земли ни в учебниках, ни где ещё не числятся? А если Намме и его спутникам поверят, а если сюда казённых землемеров пришлют? Или уверены, что доклада не будет, что письмоводитель отсюда просто не выберется?
— Расскажи юноше подробности, — велит Хранитель старухе.
Она начинает нараспев, с таким западным выговором, что половины слов не разберёшь:
— Как Великий Властитель Копьё забросил, за Вервие потянул, Главный остров-то тяжеленек оказался. Тянет-потянет, вытянул весь, только малый краешек и оторвался, у берега остался. Глянул Великий Властитель: «Мелок островок — на заячий скок!» А верный его Заяц и молвит: «Мне сгодится!» С той поры и зовётся эта земля Заячьим островом, и тут всё по-прежнему хорошо, как при Великом Властителе было. Не всякому сюда путь открыт, не всякому — и отсюда.
Старец подхватывает — на хорошей, столичной Облачной речи:
— Многие века назад правил Поднебесной страною государь Хата, Первый Император. Всё, что хотел, обрёл, и пожелал вечной жизни. Сказали ему: за морем на востоке есть острова бессмертных, и снарядил он на поиски тех островов два корабля, один с сотней чистых юношей, второй с сотней чистых же дев. Доплыв до Заячьего острова, высадились они… И решили тут остаться навсегда. Так и живут до сих пор. С востока и с запада гостей принимают. Сам посуди: такую тайну узнав, кто ж ею делиться-то будет?
Тихо, но внятно Урасака произносит за плечом у письмоводителя:
— Влипли.
Но Полотняные чиновники так легко не сдаются:
— Вынужден просить господина Хранителя проследовать со мною ко двору для личного доклада. Дело, по суждению моему, представляет чрезвычайную важность.
— А письменное предписание у тебя с собой? — ласково спрашивает старик.
Было бы с собой, ты бы его уже читал. Пока письмоводитель подбирает слова, вновь вмешивается старуха:
— Бумаги — ладно! Мальчиков, мальчиков-то вы куда дели?
— Каких мальчиков? — окончательно растерялся письмоводитель, а Сюра, скрипнув доспехом, небрежно спрашивает:
— Этих, что ли?
И отодвигается, освобождая проход. За порогом стоят двое: средний советник Каратати и Киноварный Старец.
— Опаздываете! — укоризненно качает головой Хранитель. — Чтоб это было в последний раз!
Оба кланяются, средний советник начинает длинно и путано извиняться за промедление, Старец его прерывает:
— Понимаешь, батюшка, племянник меня сам разыскал. Ну, выпили чарку-другую, засиделись, заболтались… проспали в общем!
— Винопийство тебе не пристало! — укоризненно говорит хозяйка. — Оно жизнь сокращает, тебе ли не знать, обормоту!
— Ну так гость же, матушка!
— Что — гость? У нас вон тоже гости — мы их, что ли, пьяными напоили?
И захлопотала, убежала за занавеску, загремела посудой. Только тут письмоводитель сообразил, что из задней части дома всё это время доносился мерный глухой стук — словно кто-то рис в ступе толок.
— Я-то думал сам вас познакомить… — вздохнул Хранитель. — Ну, садитесь. Перекусим, потолкуем… Серебро-то привёз?
— Да, дедушка! — Каратати-младший встряхивает тяжёлым рукавом. — Буду счастлив услышать твою волю.
Но пока бывшая солеварка не принесла чашки с едою, господин Хранитель медлил, прочёл стихи о сменяющихся поколениях, представил сыну и внуку письмоводителя. Те выразили радость по случаю приятного знакомства. Намма тоже не подал виду, что явился на Заячий остров незваным. Сюра со слезами на глазах умилённо смотрел на встречу родичей после разлуки.
За обедом старик, наконец, перешёл к делу:
— Вернёмся в Столицу все вместе. Пришла пора открыть Государю его Тайну.
Письмоводитель косится на среднего советника. Тому явно хочется спросить: а в какую столицу? Которому государю? Но — сдержался.
Старик продолжает:
— Потом представлю вас обоих ко двору. Тебя, — кивает он внуку, — там, конечно, и так уже знают. Но увидят в новом свете. Примчался за тысячу вёрст выручать деда… А ты, сынок, ради всех богов, не веди себя там, как в кабаке. Дитя, воспитанное матерью, но впитавшее почтительность к отцу… А что ты вёл простую жизнь и знаешь нужды народные, по твоей роже и так очевидно. Придумают вам подобающие должности, и я наконец буду за вас спокоен.
— А матушка? — спрашивает Киноварный.
— Я тут останусь, — говорит старушка. — У вас на востоке и ходят, и говорят не по-нашему. Позориться не хочу, а переучиваться поздно.
Да, представить её в роли столичной дамы… Пожалуй, она права.
— Надеюсь, Кудзу не подведёт, — пожевал губами Хранитель. — Отбыть мы должны втайне и путешествовать — незримо.
— Дело привычное! — откликнулся его сын.

(Продолжение - или уже окончание, как выйдет - будет)

0

39

Письмоводитель и зайцы (окончание)

Спрашивается: зачем?
Спрашивается: зачем было медлить так долго, отчего бы не вручить Государю его Тайну сразу после воцарения? Ждал знамений? А их не было. Проверял, каким Властитель Земель себя покажет? Тогда что случилось полгода назад, что заметил Хранитель и что прошло мимо Полотняного приказа? Или младшие родичи должны были подготовиться к чрезвычайной службе? Любопытно, к какой. И как во дворце посмотрят на такой замысел: ввести новые должности под людей, а не под задачи. Если, конечно, эти задачи и не составляют Тайну.
Как-то самодостаточно получается: Тайна Государя Облачной страны заключается в том, что можно поручить младшей родне знатока этой самой Тайны. Тогда она всем давно известна. Каждый из глав больших домов тем делом и занимается, которое можно обустроить силами его чад и домочадцев. Так Конопляный дом ведает ныне назначениями жрецов и сыском, Полынный — защитой от демонов и внешними сношениями, а Обезьяний дом, например, — празднествами и общественными работами… И таких домов ещё шесть столичных да два десятка поземельных, роли меняются смотря по тому, какие дарования у кого в нынешнем поколении найдутся. Или народятся в старшем роду, или в младших его ветвях вплоть до простых селян, или набраны будут из числа переселенцев, прибывших из-за моря, из местных дикарей, сошедших с гор, и где только ещё на свете водятся люди. Нельзя же в Облачной державе быть китайцем, или варваром, или даже оборотнем, не состоя чьим-нибудь челядинцем. А на какие должности не хватает всех этих многочисленных людей, те занимают Государевы дядья, племянники, вся двоюродная и более дальняя родня Властителева дома.
Что они имеют в виду под незримым путешествием? Ехать по чужим подорожным? Или поддельные заказать? Или вообще добираться не по дороге, а окольными тропами, или, ещё вероятнее, по морю. Так или иначе, письмоводитель не собирается отпускать их без присмотра. Значит, если Государева дорога им не подходит, придётся всё продать, что можно. Вот как всегда, кормилица Наммы и тут оказалась права, что нагрузила его тюком лишней одежды. И можно попробовать сколько-нибудь занять у господина Саймы.
А заявят они, что в лодке трёх мест не найдётся для письмоводителя и его спутников? Тогда придётся искать другую лодку. И это тоже нехорошо. Малая ладья, по крайней мере, или пойдёт вдоль самого берега, или уж перевернётся. Вместительное судно — это значит парусник, а на парусах много куда можно унестись. Хоть в страну Сираги, хоть в державу То. И глупее всего, что Намма этого не поймёт, пока не причалят.
А Хранитель Государевой Тайны уже начинает собираться в путь. Слуг при нём тут нет, да и груза тоже — один ларец. Сын его и внук вовсе налегке — у одного всё в рукавах, у другого ещё и тыковки с лекарским припасом. Старуха взялась проводить их до берега. Сдержанная женщина: не засыпает своих мужчин тысячью добрых советов.
Прошли посёлок, выбрались к пристани, где лодки ждут — та, на которой Намма прибыл, и другая — видимо, среднего советника. Только между лодками и путешественниками  расположились четверо крепких ребят. Двое с дубинами, один с шестом, четвёртый и вовсе в каждой руке по короткому прямому клинку держит. И лицо у него неприятно знакомое: это ведь он тогда в харчевне сидел — и усы те же, и шапочка дурацкая. Сейчас он выглядит совсем не так мирно. Шагнул вперёд, быстро сказал что-то непонятное. Средний советник поднимает брови, старец, наоборот, хмурит, бывшая солеварка разражается воплями на том же чудном наречии. А Киноварный Старец, кажется, всё понял, вздыхает:
— Эх, не надо было при лодочниках о нашем серебре-то поминать…
— Без денег мы до Срединной Столицы не доберёмся, — озабоченно говорит Каратати-младший. — Не кликнуть ли стражу?
— Кого? Это же здешняя стража и есть!
А больше похожи на морских разбойников. Сюра, кажется, понял так же, тянет потихоньку меч из ножен, глаза уже горят. Беда в том, что все остальные спутники Хранителя — безоружны. И сам Намма — без лука. Да и слишком близко уже грабители, чтоб лук натягивать.
— Давайте в лодку, господа, — говорит телохранитель. — Я их задержу.
Легко сказать — в лодку… Для этого надо обогнуть этих молодцов, при этом не получив по голове и не позволив захватить господина Хранителя в заложники. Каратати-младший поворачивается к деду с почтительным поклоном:
— Пожалуй на закорки!
Чуть помедлив, старец опирается на руку своей возлюбленной и ловко залезает на плечи внуку. Парень с шестом явно примеривается, как его достать, а усач уже на местном наречии повторяет:
— Серебро — дай! Сам — уходи! Все!
И прежде чем средний советник успевает ответить, Сюра бросается в бой. Разбойник, похоже, был к тому готов: принимает его длинный клинок на свои короткие, скрестив их перед собою. Урасака, гаркнув что-то неподобающее слуге из приличного дома, ухватывается за другой конец шеста, пытаясь его отобрать; солеварка, попятившись, подбирает что-то с земли. Пока парни с дубинами соображают, кого бить, оба Каратати успевают проскочить в промежуток между ними, а следом — Намма. Если старик сейчас свалится, то прямо на него…
Вот и лодка, Средний советник переваливает деда через борт. А эти гады лодочники стоят себе, как ни в чём не бывало, спокойно наблюдают за дракой, опершись на вёсла, переговариваются, ставки небось делают. Один небрежным движением уклонился от камня, запущенного старухой. Урасака шест вырвал-таки, крутится с ним — подойти к нему никто, впрочем, и не пытается. Киноварный старец делает какой-то обезьяний прыжок; одной ногой пихнул разбойника с дубиной — промазал, в руке крутанул тыкву на бечёвке… Из неё сыплется какой-то порошок, летит по ветру, двое негодяев расчихались. Но главный и тот, что прежде был с шестом, а теперь взялся за нож, держатся по ветру. И, что хуже всего, Сюра уже ранен — из плеча хлещет, лицо тоже всё в крови, глаза заливает… Нельзя его тут бросить, даже если лодочники опомнятся!
Киноварник, конечно, хорошо придумал — или это не его выдумка? Что-то знакомое… Вспомнил!
Намма хватает среднего советника за рукав, дёргает. Трещат нитки, у письмоводителя в руках — кусок ткани, тяжёлый, со всем содержимым. Намма проверяет на глазах у всех: да, вот он, увесистый свёрток. Закручивает серебро в рукав, затягивает узлы, размахивается – и запускает подальше в море.
— Не будет вам добычи!
Конечно, теперь они могут рассвирепеть сугубо и всех перерезать. Только зачем?
— Будут ли храбрые блюстители Заячьего острова марать святой берег кровью из-за нашей одёжки-обувки?
Похоже, не будут. Ещё одним ударом главный разбойник выбивает меч у шатающегося Сюры, говорит что-то сердитое, машет рукой — и остальные расступаются, открывают дорогу. Лодочники берутся за вёсла. Сюра, поддерживаемый Урасакой, нашаривает-таки на земле свой клинок, но атаман наступает на лезвие. Драться Намин телохранитель, кажется, уже не в состоянии; спотыкаясь, добредает до борта. За ними — Киноварный Старец , похоже, вполне довольный. Старуха машет им рукой, в которой ещё зажат камень. Обе лодки отваливают: в одной Намма и двое Каратати, в другой — остальные. То-то глупо выйдет, если нас всех по дороге утопят, думает письмоводитель. Нет, каждому Полотняному чиновнику совершенно необходимо уметь плавать!

На том берегу
На том берегу уже ждут. На отдалении — люди Кудзу, люди Сайма, носильщики господина Каратати. А у самой пристани — люди в должностном платье, а некоторые — и при оружии. Но это не святилищная стража. Значит…
— Государев Посланник рад приветствовать господина Хранителя и его спутников и просит незамедлительно проследовать в его палаты.
— Но… — начинает средний советник. — Глубочайше польщены, однако, извольте видеть, с нами — раненый, да и мы, увы, не смеем предстать перед Посланником в подобном виде…
Раненый — это кровь, кровь — это скверна, никак не уместная близ Государева родича. Да и что касается вида… Сам Хранитель, конечно, накинул тот, старый свой жалованный наряд, но и его внук, и Намма — никак не в придворном облачении, не набелённые, растрёпанные. Хотя, конечно, в должностных штанах, вдвое длиннее ног, от разбойников они бы и сами не ушли, и старца не унесли бы.
— Вынужден с прискорбием отметить: возражения неуместны, — ласково говорит старший из царевичевых людей, и охрана приходит в движение. Выбора нет — носилки уже наготове.
Путь долгий — через всю Западную столицу. Сюра уже, кажется, без сознания: слишком много крови потерял. Господин Каратати-младший сидит с обречённым видом, Урасака — с любопытным: он ведь и впрямь в первый раз в носилках путешествует. Хранитель Государевой Тайны совершенно невозмутим — и теперь видно, что сын на него всё же сильно похож.
Во дворце Посланника для гостей выделили отдельный дом в южной части сада. Приготовили баню, явился жрец, произвёл очищение сперва над теми, на ком нет ран и царапин, а только грязь. Лекарь тем временем перевязывал пострадавших и бранился: кто ж так кровь унимает? Киноварный Старец не признался, кто. Потом очистили и их с Сюрой. А Урасака, как оказалось, отделался синяками.
Царевич всем прислал подобающее платье — переодеться. Очень неловко! И тем более стыдно причёсываться чужим гребнем и краситься чужими белилами. А тут и щипцы есть, на случай, если кто бородой зарос. Дело тайное, можно понадеяться, что в Срединной столице хоть об этом не узнают…
Подкрепиться, однако, не прислали, отвели в другое здание в столовую. Всех, кроме Сюры и Урасаки. А там на возвышении сидит сам господин Посланник. Намма его прежде не видел, бумаги из Приказа передавал через чиновников. Да и вообще столь знатную особу лицом к лицу никогда не видел, только подолы платьев, что можно заметить из земного поклона. Здесь царевич не прячется. Ростом невелик, если можно так сказать о потомке Великого Властителя, телосложения ещё более округлого, чем письмоводитель, смотрит величаво. Подле него, почти касаясь белыми рукавами его пятицветных рукавов, расположился господин Усаги. С белым зайцем на руках. Это кто: дитя его? Или особенно важный служащий, кто, собственно, и выследил всех? А по другую сторону от Посланника на том же помосте стоит плетёный короб. На нём очень прямо, бритой головою чуть не под потолок, восседает наставник Сайсин. Он-то тут зачем?
Должно быть, не только Намму это зрелище удивило. Царевич объясняет ласковым тягучим голосом:
— Мне нынче объяснили: негоже монаху возвещать Закон с места низшего, чем у мирян. Наставник утром меня пробудил и обличил, что я попустительствую злодейству. С кем ты там меня сравнивал?
— С царём Беспощадным, — напоминает монах. — Когда Просветлённый пребывал в здешнем мире…
— О, да. Я усовестился и принял меры. Счастлив видеть, что не запоздалые.
Слуги между тем разносят брагу и подносы. Перед главою храмового сыска ставят два: для него и для зайца.
— И где же ты пропадал, Хранитель? — спрашивает царевич.
Удивительно, но старик сохраняет вид бодрый и решительный.
— На Заячьем острове. По Государеву делу.
— Где? Нет такого острова. Ну да рассказывай дальше.
Тайны Хранитель не выдал, в остальном же поведал всё искренне: как покинул Срединную столицу в должный срок, как совершил паломничество, как был тайными знамениями приведён на остров, где и обрёл искомое. Как почтительный сын и почтительный внук его разыскали, прислушиваясь к зову сердца, и представитель Полотняного приказа — тоже, ведомый чувством долга. Как на обратном пути всех их чуть не убили неизвестные недоброжелатели.
Как только дело дошло до схватки, Сайсин попробовал было вмешаться и пояснить причины этого злодеяния, но Царевич ему воспрепятствовал. Вроде бы и негромко говорит, и без напора — а не перебьёшь:
— Стало быть, тыква с порошками? И потом — серебро в воду? Воистину важно бывает отменное знание заморских летописей! Поистине увлекательная история!
Потом, покосившись на Усаги — или на зайца? — добавляет:
— Как прекрасно, что все тревоги для вас позади! Мой врач заверил, что жизнь раненых вне опасности, однако дальнейшие потрясения могут дурно сказаться на здоровье недужных и престарелых. Потому в Срединную столицу вы отправитесь под надёжной — и, разумеется, почётной — охраной. Чтоб больше не терялись.
Каратати-младший взглядывает на Намму с видом: понятно. Разбойники, по его расчёту, видимо, тоже наняты Полотняным приказом.
Господин Хранитель возражений не имеет. Остальные тем более.
Решено, что гости двинутся в обратный путь, как только раненый сможет перенести тяготы путешествия. А до того могут пользоваться гостеприимством Посланника, вещи их будут доставлены сюда.
Наставник Сайсин, оказывается, тоже едет вместе с Хранителем. Дабы явить своё красноречие в Срединной столице и — что, по суждению царевича, послужит распространению Закона в Облачной стране, — провести прения кое с кем из учёных монахов горы Эй. На это благое дело Посланник уже выдал пожертвование.

Непросто исцелиться
Непросто исцелиться от ран, когда сердце разрываемо скорбью! В отведённых гостям покоях Урасаке едва ли не силой приходится держать на ложе обливающегося слезами телохранителя.
— Нет мне прощения! Молодого господина подверг опасности, почтенному старцу не послужил надёжной защитой — и, что хуже всего, даже не сложил в бою свою бесталанную голову! Пустите, пустите меня!
— Ну куда тебя пустить? — ворчит Урасака.
— Отправлюсь на Заячий остров, найду этих негодяев…
— Никто тебя не выпустит. А сбежишь — никто не перевезёт туда.
— Вплавь пущусь!
— А умеешь?
Сюра задумывается. Потом вновь начинает рвать на себе одежду:
— И сугубый позор — меч, пожалованный древле моему предку Конопляным господином, остался в поганых руках презренных лиходеев! Хуже того — под стопою лиходея! О, дайте мне вернуть родовое оружие — или уж умереть!
Намма даже не знает, что тут сказать. Но голос подаёт Хранитель:
— Если бы мог ты предутренней дымке подобно истаять, — скрипуче произносит от, — пени в Столицу твои лишь ветерок бы донёс.
Сюра ошарашено замолкает. Потом вдруг кланяется старику, насколько это возможно из лежачего положения:
— Почтенный господин прав! Вдвойне постыдно было бы мне трусливо уклониться от доклада господину Асано о моих упущениях! Но меч… всё же меч…
Судя по тому, что на стихи он не ответил стихами, Сюра ещё слишком слаб для новых сражений. Пусть отлёживается.
Намма дня полтора промучился, пытаясь завязать дочкин платок как было, в виде зайчика. Понакрутил узлов, получается не похоже. То ли вол, то ли шлем… Спросить у Сюры или у Урасаки, они, кажется, умеют? Но каким дураком будет выглядеть письмоводитель, вдобавок ко всему прежнему… И промолчал.
Киноварный Старец, улучив время, спрашивает у письмоводителя наедине:
— А что тогда царевич имел в виду? Ну, насчёт заморских летописей?
— Так твою же отвагу. И хитроумие.
— Эээ… В каком смысле?
— Ну, как ты порошком из тыквы разбойников ослепил.
— Да кабы ослепил! Но летописи при чём?
Ну, да. Сын солеварки рос в глуши, самоучкой. Но неужели при здешнем обилии китайщины…
— «Записки звездочёта», глава о мстителях.
— И чего?
— Ещё до того как вы с племянником появились — там, на острове — господин Хранитель помянул государя Хату. Это древний китайский правитель.
— Знаю. Он бессмертия искал.
— Вот. А с подданными своими был крут, и один мятежный княжич нанял удальца Кэйки, чтоб тот государя зарубил.
— Угу. У них так бывает.
— Покушение почти удалось, но тут придворный врач кинул в Кэйки сумку с лекарским припасом, так что государь и его стража успели выхватить оружие. И отбились.
— Ну, вот. А я считал, я это сам придумал.
— Ты не только придумал, ты и меня надоумил. Тот удалец был человек бескорыстный, и когда княжич одаривал его серебром, кидался слитками в лягушек в пруду. Я вспомнил про это. И решил: если разбойникам деньги нужны — то пусть у нас этих денег не будет.
— Это верно, - кивает Киноварный Старец. — Там глубина в полтора шеста, они их давно достали. И все довольны. На восток-то нас повезут за казённый счёт. Спасибо за науку!
— Как приедем, — говорит письмоводитель, - ты всё-таки почитай «Записки звездочёта». Они хорошие.
— Попробую. А я тебе дам другую замечательную книгу. В ней вся суть мироздания. Называется…
Намма на слух не понял, как. Неучёный житель Запада, видно, слишком по-китайски произносит вслух письменные знаки, непривычно.

В обратный путь
В обратный путь удалось двинуться уже только на исходе лета. Всё это время гостеприимство царевича не оставляло желать лучшего. В Срединную Столицу был отправлен казённый гонец с предупреждением о том, что прибывшие оттуда чиновники задерживаются с ведома и по настоянию местных властей, так что средний советник Каратати даже вздохнул с облегчением. Господин Хранитель беседовал с Государевым посланником едва ли не каждый третий вечер, безутешного Сюру ежедневно посещал лекарь, Сайсин, не полагаясь всецело на защиту со стороны Посланника, продолжал излагать всю правду о святилищных кознях для передачи в Столицу, даже Урасака познакомился с каким-то конюхом и рьяно обменивался с ним опытом. Скучнее всех оказалось письмоводителю. Книга, которую ему дал на дорогу Дзёхэй и до которой у Наммы только сейчас дошли руки, только расстроила: это оказался подробнейший справочник по всем примечательным местам на Закатной дороге. Возьмись письмоводитель за него раньше, это бы очень пригодилось, а сейчас… Во всяком случае, книга не могла отвлечь от назойливых и совершенно неуместных размышлений.
А именно: в чём же всё-таки состоит Государева тайна? Заговор ли это, о котором беспокоился средний советник? Непохоже, и сам Каратати, кажется, оставил такие помыслы. Нелады между Великим Святилищем и монахами? Тоже едва ли — для Сайсина они, конечно, остаются делом первостепенной важности, но на многолетнюю Государеву тайну не тянут. Само существование Заячьего острова с его китайцами, беззаконными торговцами и разбойниками, они же тамошняя стража? Но если остров — часть Облачной страны, то это не может быть тайной для Государева сердца, Властитель Земель и в Срединной столице чует его. Если же это — остров иноземный, пребывающий, однако, в опасной близости от державных рубежей, — то зачем было все эти годы сие скрывать? И почему такая тайна оказалась вверена на хранение именно господину Каратати-старшему? Или к здешним делам тайна вовсе не имеет отношения, а тут у Хранителя просто личные дела? Сомнений много, а посоветоваться ни с кем нельзя.
Наконец, отправились. В слезах простились с господином Кудзу, а Сайма собрал письмоводителю два короба подарков: главе Конопляного дома, самому Намме и ещё кое-каким столичным родичам и друзьям. Двинулись по дороге, в сопровождении двух десятков людей Посланника. Почётная охрана — и глава её получил наказ занимать господина Хранителя и его спутников разговорами, чтобы оградить от бесед со встречными. Очень старался, хотя монах раза три или четыре всё-таки улизнул и пошёл проповедовать жителям Киноварных гор. Для господина Каратати-старшего выделен особый возок, часть пути его приходится толкать по склонам, вверх и вниз, а старика нести в носилках. До самого рубежа Облачного края, не особенно скрываясь, поезд сопровождал кто-то из родни господина Усаги. На заставе выскочил на дорогу в последний раз, подпрыгнул и исчез в травах.
Не успели ещё покраснеть листья клёнов, как впереди показалась Срединная столица.
Охрана не сразу отправилась восвояси. У неё множество поручений, например — сторожить Сайсина до тех пор, пока в храмах горы Эй ему подберут супротивника для прений и тот пришлёт вызов, а заодно крепких служек: для пущей честности учёного состязания.
Главу охраны принимают у себя в усадьбе Каратати. А четверо молодцов вместе с монахом временно поселились у письмоводителя Наммы. Тесно стало и очень неловко — когда чужим слышно весь шум с женской половины. А как же без шума? Письмоводитель едва не уморил жену, мать своих детей. Она ведь в разлуке с ним плакала неутешно, со дня его отъезда и до самого прибытия. Зачахла! И половину наставлений кормилицы Намма, как оказалось, забыл — и если бы не гостинцы от Саймы, совсем вышло бы глупо: ни тканей китайских не привёз бы, ни снадобий, ничего.
Сын вырос до неузнаваемости и научился сидеть. Правда, не подолгу. Девочка без отца отбилась от рук, успела потеряться — якобы ушла искать батюшку, и поймали её только на соседней улице. Откуда у неё заморские деньги, она письмоводителю объяснила:
— Поменялась!
— С кем? И на что?
— На колобок. С хорошим мальчиком.
Что за мальчик, установить не удалось даже путём строгого допроса. Намма-то думал, что у него есть в запасе ещё лет десять до того, как придётся следить, с кем из молодых людей его дочь видится тайком и обменивается подарками! Впрочем, госпожа Намма немедленно указала на то, что её супруг вообще слишком многое откладывает на потом и не отличается расторопностью. Спрашивается, кто вообще в этом доме должен приглядывать за малыми детьми? Полотняный приказ?
Однако девочка осталась довольна подтверждением, что её тряпочный заяц пригодился. И не расстроилась, что он остался жить с тамошними, западными зайцами. И теперь в большой чести у самого главного господина Усаги.
Сюра при первой возможности отправился доложиться в усадьбу господина Асано. И вскоре вернулся, чтобы проводить туда же и письмоводителя. За поясом у него — новый клинок в нарядных ножнах.
— Не взыскали за тот, что у разбойников остался?
— Увы, напротив. Строжайше запретили пускаться на поиски родового сокровища. Конопляный господин изволил молвить: прежде, Сюра, женись, детей себе на смену вырасти, а уж потом отправляйся за мечом, если захочешь. Сколько ж лет мне ещё томиться чувством невыполненного долга! Нужно срочно жениться.
Едва монах услышал имя — Асано — как подхватился и заявил, что не может упустить случая. Пойдёт и скажет всю правду главе Обрядовой палаты! Намма попробовал ему объяснить: кто без спросу врывается в дом Конопли, особенно будучи монахом, тот обычно горько потом жалеет. Но куда там! Сайсин и не ожидает радостей в здешнем мире, подобном зданию горящему… Кыш отсюда, пожар ещё нам накликать! — велела кормилица, и монах увязался за письмоводителем.
В Срединной столице нет усадьбы строже, соразмернее во всех чертах, нежели подворье Конопляного господина. Прибывших дважды проверили на скверну, как перед входом во Дворец. И проводили: монаха — в семейную молельню, а младшего родича — к главе дома, для разговора наедине.
Намма отчитался, как положено, не поднимая головы. Видел только белый жреческий подол, жёлтые руки с белым веером. Господин Асано изволил в этот раз слушать молча. Веером не щёлкал, не прерывал. А когда письмоводитель выложил всё, что мог, молвил мягко, слегка скрипуче:
— Вопросы есть?
Слава всем богам! Это значит, у самого Конопляного господина вопросов не возникло.
— Посмею просить о разъяснении: так Заячий остров есть или его нету?
— Ответ прост. Возьми свиток вон в том бочонке.
Это список святилищ Облачной страны, всех, чьи боги в этом году присылают в Столицу дары к Урожайному обряду и получают ответные подношения от Государя. Три тысячи четыреста шесть святынь по всем шестидесяти шести областям державы. Намма читает, но ни Заячьего, ни острова Покинутых старух в списке не значится.
— Наша страна — Страна Богов, — напоминает господин Асано младшему родичу. — Нет в ней краёв, откуда боги не подают вестей потомку Великого Властителя Земель. Стало быть — нет такого острова.
Намма кланяется:
— Должен признать: святилищ я там и впрямь не видел. Кроме разве что кумирни мудреца Коси…
— Так, — Конопляный господин делает пометку на веере. — Это я учту.
И как бы небрежно продолжает:
— Что же до Государевой тайны…
Зря Намма рассчитывал, что невысказанный вопрос услышан не будет!
— …То я позабочусь о том, чтобы тебе дозволили присутствовать на приёме Властителем Земель Хранителя оной Тайны. Усердие и рвение достойны подобающей награды.
Как-то зловеще это прозвучало… Но выбирать не приходится.
— Ступай, Садамити. Пусть этого монаха пригласят в сад — я с ним там прогуляюсь.
Не выслушивать же, действительно, главе Палаты Обрядов требований усадить беспокойного проповедника на высокое сиденье!
И уже в дверях до Наммы доносится, как господин Асано спрашивает — к счастью, сам себя:
— Но всё-таки — почему хризантемы?

Государь
Государь изволил выслушать Хранителя своей Тайны в Малой приёмной.
Гладко оструганное дерево, как вода, отражает красный, зелёный, белый, жёлтый, чёрный цвета полосатого занавеса. Так же окрашены одеяния Властителя Земель: дробятся, распадаются на яркие пятна. Высочайший лик скрыт за занавесом, видны платье и сложенные руки. И полосатый край сиденья в пядь высотой.
Письмоводитель так до последнего и не понимал, что будет удостоен чести видеть Государя всего в двадцати шагах. Хотя и знал, что чиновники Полотняного приказа допущены к Властителю все, вплоть до самых мелких. Сейчас он сидит дальше всех, у самого входа в приёмную. Впереди Хранитель, за ним его сын и внук, все трое подобающе одеты. Видно, последние дни Киноварного старца с утра до вечера учили, как носить придворное платье, и всё равно он старается не дышать. От усердия — может, так и лучше, чем от волнения. Слева и справа перед Государем — двое высших сановников в багряном, у боковой стены глава Полотняного приказа с дощечкой наготове: записывать всё, что будет сказано.
Государь поводит рукавом, дозволяя начинать речи. Отвесив очередной поклон, Хранитель начинает с почтительных благопожеланий. Потом переходит к сути:
— Дождавшись благоприятной поры, пустился в должное странствие; миновав реки и горы, достиг блаженного урочища. Вблизи дома Великого Властителя Земель посетил хризантемовый сад, ввиду Западного моря испросил сокровенный дар. Поддерживаемый почтительными детьми, не замедлил вернуться в Столицу; направляемый чувством долга, восторженно подношу ныне — Государеву Тайну!
И преподносит: склоняется ещё ниже и ставит что-то перед собой.
— Что это? — спрашивает правый сановник.
— Снадобье вечной жизеи и доброго здравия, — отвечает Хранитель, не распрямляясь.
Намма должен был догадаться! Хризантемовый сад, старинное заморское предание. Верный слуга китайского государя в дальних горах встретил дивного отрока в этом саду и получил от него чудесное зелье бессмертия. Письмоводитель как-то не сталкивался с таким по службе, только дома привык, что женщины собирают осенью росу с хризантем, на долгую жизнь. Но вообще-то рассказ — из книг, должно быть, достоверный.
— И ты, Хранитель, испробовал его на себе, — не столько вопрошает, сколько предполагает левый сановник. — И годы твои свидетельствуют о его действенности?
— Уповаю на то.
Из-под занавеса появляется служитель, принимает на поднос — видно теперь, что тот самый ларчик. Ставит подле Государя и снова прячется.
Вот сейчас крышка откроется, а оттуда — какое-нибудь зловредное чудище. Или отравленный дым, или неизвестно что. И виноват будет письмоводитель, хуже того — весь Полотняный приказ и дом Асано.
Теперь из-под занавеса выбирается служилая дама. Склоняется так, чтобы загородить собой Властителя, открывает ларчик. Пока ничего не случилось. Дама разворачивается на коленях, подаёт Государю Тайну.
Властитель Земель подымает руку, длинными пальцами — все окрашены разноцветной пудрой — ворошит что там есть внутри. Судя по движению, не песок и не вата, а какая-то лёгкая труха. Лепестки сушёных хризантем? Достаёт нечто маленькое, чёрное, рассматривает, не поднося близко к лицу.
— Похоже на заячий помёт, — звучно раздаётся высочайшее слово. — И по запаху тоже.
А кто его знает, как должно пахнуть снадобье вечной жизни? По крайней мере, Киноварный Старец пока не хлопнулся об пол без чувств: наверное, всё идёт как задумано.
Государь бросает пилюлю обратно в ларчик. Дама закрывает крышку и ускользает по полу в темноту, куда-то за спину Государю.
— Признателен за труды, — молвит Властитель Земель.
Хранитель и его родня разражаются благодарными слезами. Глава Полотняного приказа заслоняет глаза рукавом — не закапать бы ценные записи! А из Наммы, похоже, никогда не получится приличный чиновник, плакать вовремя он не умеет, хоть уже и взрослый. Багряное одеяние на правом сановнике легонько трясётся, не то от рыданий, не то — страшно предположить — он смеётся, ибо что-то понял.
— Да покоится в сокровищнице, — заключает Государь. — Срок жизни моей и власти да отмеряют боги. Надеюсь в должный час последовать за дедами моими и пращурами.
Которые, как известно, все умерли. Иные, как прежний Государь, дожив до дряхлости, иные безвременно, а были и такие, кто в расцвете сил передавали державный обряд наследникам и удалялись от дел правления. Трудно понять, что выражает голос Властителя. Тут занавес — в помощь неопытным царедворцам, можно слушать, не видя лица. Говорил бы так гулко, безучастно кто-то из Государевых чиновников, письмоводитель решил бы, наверное: господину любопытно, с какой это стати ему пытаются навязать дело сверх его служебных обязанностей. И сверх возможностей: никто ведь в Облачной стране ещё не пробовал жить вечно, а если и пробовал, то не преуспел, а даже если и преуспел — не стал рассказывать, что получилось.
Пока все молчат.
— Столь долгие старания, — снова заговаривает Властитель, — заслуживают награды. Проси чего хочешь.
Глава Приказа так и записал.
— Опорою и подмогою мне в поисках служили сын и внук. Сам я стар, они же в самой поре для дальнейшей преданной службы Властителю Земель на достойных должностях, — Хранитель вновь кланяется, одновременно отвешивают поклоны господин Каратати-младший и Киноварный Старец.
Чего-то подобного Намма и ожидал — правда, неясно, это только ходатайство за младших родичей или в то же время прошение об отставке? Или намёк на то, что хорошо бы сделать должность Хранителя Государевой Тайны наследственной?
— Не стану распоряжаться чрезвычайной должностью, которая введена не мною, — отвечает Государь. — Что же до мест, установленных державным законом, то из них ныне одно свободно: старший советник Дворцового ведомства. Решите между собой, кто из дома Каратати возьмёт на себя эту службу.
Похоже, Хранителя и его родичей об этом заранее не предупредили. А значит, решать придётся тут, на месте. И в присутствии Государя не переговоришь друг с другом, даже не переглянешься. Намма, например, даже не знает, как долго в таких случаях допустимо молча раздумывать.
Первым тишину прерывает Киноварный Старец. Его западный выговор сейчас особенно заметен:
— Вдали от Столицы рождён, в глуши взращён, тёмен и необразован — никак не достоин принять столь высокое пожалование! Племянник мой, юноша образованный, сможет лучше послужить Властителю Земель во Дворце!
Средний советник, однако, его не поддерживает:
— По способностям и выслуге удостоен счастья занимать почётную должность на Государевой службе! Не смею притязать на большее прежде срока! Родич мой годы лишён был подобающих возможностей явить свою преданность — ему следует преодолеть свою робость!
Можно передохнуть — некоторое время сын и внук Хранителя будут учтиво отказываться в пользу друг друга от высокой чести. Письмоводителю, однако, начинает казаться, что их любезные препирательства затянулись — или так и надо? Может быть, оба ждут вмешательства Каратати-старшего? Но старик молчит. И Государь не торопит. Наконец, откуда-то из складок пёстрого платья достаёт сложенный пятицветный веер, поднимает перед собою. Объявляет:
— Скромно и разумно, достойно похвалы. Властитель Земель никого не принуждает к службе против воли. Так что… Примите Государевы дары и да будет в набросках к летописи отмечена верность Хранителя Тайны и почтительность его младших родичей.
То есть что же: полный провал? Снадобье — в сокровищницу, всех Каратати — в списки притязателей на упоминание в летописи, а новых должностей никому не пожалуют? Искатели бессмертия чего-то не рассчитали — или, наоборот, перестарались? И опять — обошлось без благого знамения, несмотря на обретение чудесного зелья?
Средний советник отвешивает земной поклон, его примеру, на миг замешкавшись, следует Киноварный Старец. А Хранитель, вопреки всем правилам и обычаям, сидит как сидел. Что трудно понять иначе чем как непозволительную дерзость. И молчит.
Пятицветный занавес тем временем опускается, скрывая Властителя Земель. Оба высших сановника с должной величавостью удаляются. Глава Полотняного приказа прячет табличку, из-за рукава пристально вглядывается в Хранителя и его родичей. Киноварный Старец и средний советник разгибаются, придвигаются к старику. И первым подаёт голос сын:
— Где моя тыква? Позовите лекаря!
Совершенно вопреки всем приличиям хватает старика за рукав — и тот вяло сползает ему на колени.
Ну вот, письмоводитель Намма. Дождался ты знамения! Хуже некуда.

Осмелюсь спросить
— Но осмелюсь спросить: почему?
Хранитель Государевой Тайны скончался спустя два дня после приёма во Дворце. Господин Каратати-младший блюдёт скорбное уединение. Киноварный Старец исчез. Сопровождающие от царевича отбыли восвояси. Сюра женится, в смысле подыскивает невесту, и занят этим так, что его не застать. Остался один письмоводитель Намма, и он недоумевает.
— Если уж осмелился, спрашивай внятно, — откликается Конопляный господин, перебирая планки веера. — Почему — что?
— Почему господин Хранитель столько времени ждал, прежде чем вручить Государю Тайну? Почему за нею потребовалось ехать на запад лично ему, можно было ведь послать верного челядинца? Действительно ли это — пилюли бессмертия, и если да — то почему Государь пренебрёг ими?
— Государь не пренебрёг. Он изволил распорядиться поместить пилюли в сокровищницу. Это великая честь. Особенно учитывая, что бессмертие не дано ни людям, ни богам, — спокойно отвечает глава дома.
— Вот и монах Сайсин то же говорит. Что в мире суеты всё смертно, и искать надо не вечной жизни, а выхода за пределы…
— Главное, чтобы он сам не выходил за пределы. Разумного. На него уже жалуются.
— Значит, снадобье поддельное… Но хотя бы не ядовитое?
— Почему же поддельное? Насколько берусь судить — самое настоящее, по подлинным китайским прописям. Так что, конечно, ядовитое. Киноварь вообще куда менее полезна, чем обычно утверждают. Но, конечно, подделки теперь тоже распространятся. О Тайне говорит уже вся Столица.
Так. Кажется, письмоводитель начинает понимать.
— То есть монах всё-таки прав. Новое снадобье, необходимое каждому. И настоящие, неподдельные пилюли — только те, которые будут привезены из Западной столицы. Хорошо ещё, если не за святилищной печатью.
— Не думаю, — сухо говорит господин Асано, — что святилище Великого Властителя Земель в сговоре с Хранителем замышляло наводнить Облачную страну пилюлями. Но раз уж так сложилось — думаю, не преминет. Не столько само Великое Святилище, сколько те умельцы, что процветают под его покровительством. Вроде этого Киноварного Старца.
— Но если не на это рассчитывал господин Хранитель…
Конопляный господин открывает глаза чуть шире обычного. Но не надолго — не страшно.
— Господин Хранитель, насколько могу судить, рассчитывал сразу на многое. В какой-то мере — действительно продвинуть своих младших родичей. И, надо сказать, этот его замысел вполне мог бы удаться — хотя бы наполовину. Сами виноваты. А главное — обратить благосклонный взор Государя к этому Заячьему острову и иным несуществующим местам. А таких у нас несколько.
— А это зачем?
— Полагаю, у него было две цели. Одна — благая. При прежнем правлении с таких вот пограничных пустот в казну поступали хоть какие-то доходы. Сейчас всё оседает у соседних наместников, в святилищах, в храмах. Государь мог бы изменить это, назначить чрезвычайного чиновника на тот же Заячий остров, придать ему заместителя из местных уроженцев — всё, как бывало в пору расширения державы. Думаю, об этих должностях для своих младших Каратати и мечтал. Вторая цель — проверить Государя. Дозволит ли Властитель Земель, чтобы ему указывали, сколькими землями ему властвовать и кому эти земли поручать. Дал бы слабину — так бы и слушался всю жизнь всех, кому не лень давать советы. Наподобие китайских правителей. Однако Государь явил твёрдость. И все мы лишний раз можем видеть, что случается с этакими советчиками.
Никаких казней, у нас не Китай. Никого даже не увольняли. Потомку Великого Властителя достаточно не обрадоваться. Не отозваться песней, не просветлеть ликом. Бог, потомок богов! В голосе главы дома Асано, Государева деда по матери, слышна не суровость, а гордость.
Больше Намме спрашивать не хочется. Но Конопляный господин продолжает:
— А ты всё сделал правильно. Порученное тебе задание, конечно, перевыполнил — но это ничего. Ничего.

Супруга письмоводителя и раньше говорила: можешь не возвращаться, бесчувственный дурак! И сегодня, кажется, настал день, когда Намма на самом деле не сможет войти в собственный дом. Там разбирают награду, пожалованную ему за поездку на Запад. Это вата. Два тюка, судя по тому, сколько её теперь, когда тюки размотали. В комнатах не помещается, выползает на крыльцо наподобие рыхлых облаков.
Ватой будут подбивать зимнюю одежду для всей семьи. Сейчас её делят на части, по размеру платьев, и это надолго.
Среди облаков резвится небожительница. И громко визжит.
— Забери её куда-нибудь! — кричит кормилица.
— На улицу, — ставит условие дочка.
В волосах полно ваты и мусора. Взор непреклонен.
Накинув дитяти на голову верхнее платье, письмоводитель выбирается за ворота.
— Хризантемовое снадобье! Для непочтительных детей! — объявляет разносчик.
— Зайка! — радостно показывает дитя.
И действительно, из-за плеча у торговца торчит бумажный стяг, а на нём Лунный заяц со зверским выражением на морде толчёт в ступе порошок бессмертия.
— Я почтительное дитя? — спрашивает барышня Намма.
Не опровергать же то, что ей целыми днями твердят матушка и кормилица. Письмоводитель покупает на пробу несколько шариков, но для начала пробует сам. Ничего: обычные сладкие бобы.

0

40

Ура! Долгожданное продолжение!

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » #Здравый смысл и логика » Сыщик Намма из страны Идзумо