Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



27. Глава двадцать седьмая

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Глава двадцать седьмая
[indent]
Саша не сразу узнала племянницу Славки Разумихина Мисюсь, она же Люсюсь, она же Лосось. Теперь это была высокая длинноногая девица, старающаяся соответствовать стереотипу «модная журналистка». Очень даже симпатичная девочка, если бы не пирсинг в брови, похожий на два прыща с выступившим гноем.
«Чужие дети быстро растут, — подумала Саша. — Впрочем, Валя уже тоже вымахал будь здоров, и... того и гляди найдёт себе вот такую же, с пирсингом и в рваных штанах».
Славка просил помочь разбалованному дитяти в профессиональном становлении. Саша, разумеется, пошла навстречу. Сначала договорились встретиться в корейском кафе неподалёку от института, но там было очень шумно, и они переместились в менее людное место тут же, на Моховой.
«Хотя могли бы и на лавочке посидеть. Такой роскошной погодой в сентябре нужно пользоваться!»
Самой красивой частью Люсиного лица, несомненно, был нос: маленький, хорошенький, востренький — прямо созданный для того, чтобы его повсюду совать.
— Дядя Слава мне сказал, что с вами я смогу сделать отличный материал о незаурядной женщине и о её карьере, — понеслась бывшая Люсюсь, а теперь, оказывается, Мила Бойцова, презентуя Саше свою визитку, а затем доставая маленький диктофон и присоединяя к нему большой профессиональный микрофон на подставке. Саша переставила свою чашку с чаем, чтобы микрофон можно было утвердить поудобнее. — Давайте мы поговорим, я посмотрю, что из этого можно сделать, и потом пришлю вам текст интервью на согласование.
— А как твоё издание, собственно, называется?
— «Фем плюс Эм», журнал женского измерения жизни.
— Глянец?
— Ну... Культурный. Вот на моей визитке наш сайт... У нас сетевых подписчиков уже даже больше, чем на бумагу!
— Ага, понятно. Хорошо, жду твоих вопросов. О чём, собственно, ты предлагаешь говорить?
— Да обо всём! О вашей жизни. Так сказать, о пути и славе, дао дэ. Женщина, которая знает, — быстрое подглядывание в записную книжку, — девять языков! Учит мужчин богословию — это вообще круто! Играет на любимом поле мачизма — в религии! Такую, знаете ли, не каждый день встретишь. Вот и хочу узнать, как у вас это получилось.
— Вообще-то я не учу богословию, а перевожу богословские тексты. Это разные вещи. Учу я только студентов, и опять-таки языкам, а не богословию.
— Всё равно круто. Дядя Слава говорит, что не знает человека более увлеченного своей работой, чем вы. Чем вы вообще занимаетесь, расскажите в двух словах?
— Люблю свою работу, — улыбнулась Саша. — Всю. И в ИСАА на кафедре китайской филологии, и в Центре современных исследований по Юго-Восточной Азии и Азиатско-Тихоокеанскому региону. И ещё параллельно сотрудничаю с Учебным комитетом РПЦ, консультирую духовные миссии в странах ЮВА по вопросам переводов богословской литературы. Корпус библейских терминов на языках оригиналов и их перевод на языки с иероглифической письменностью — это, Люся, космос! Астрофизика лингвистики. Когда ты, человек внешний, вместе с коллегами той письменности, той традиции, того богословского языка находишь наиболее точный перевод и готовую форму для высказываний Слова с большой буквы... Это счастье. Если сказано открытым текстом  «и проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец», то... То живёшь, как при сборах на второй Ноев ковчег: здесь и сейчас, конечно, но и там, где «паки, паки, иже херувимы». В настоящее время, например, идет большая подготовка по продвижению православной миссии в Китай. Я счастлива, что в этой огромной и невероятно сложной работе есть крупица и моего труда.
— Круто, — в третий раз повторила Люсюсь, но без особого энтузиазма, и тут только посмотрела Саше в глаза. — А как вы вообще пришли к этому Дальнему Востоку? Вот дядя ещё подростком заболел восточными единоборствами и всем таким. А вы?
— Как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»: «Не человечьим хотением, но Божьим произволением». Встретила своё призвание. Я отдыхала в Ялте на каникулах перед выпускным классом и...
Начинающая журналистка перебила:
— Извините, хочу ещё вернуться и прояснить по поводу конца света в двенадцатом году. Получается, вы сознательно приближаете конец света, занимаясь всеми этими переводами?
Саша сделала глоток остывающего зелёного чая, улыбнулась:
— В каком году произойдёт конец света, никому не известно. Что он точно случится — это факт, но факт, что точно не в двенадцатом. До двенадцатого года никто не успеет перевести Евангелие на абсолютно все языки мира. Вообще, человеку достаточно беспокоиться только о своем собственном конце света, о смерти. А смерть мира и создание нового — это сугубо компетенция Бога. Да, Он обещал для нас, обновлённых, воскресших, и мир новый создать, но это — дела Бога, а не людей. В наших человеческих силах — едва-едва хоть себя одного подготовить к вечности. На большее замахиваться мне было бы просто смешно, не по Сеньке шапка.
— Но вы же сами сказали, что находите кайф в приближении конца света?
— Я нахожу кайф во всемерной помощи Богу в устранении смерти. «Смертию смерть поправ» — знаешь такое выражение? Ну, вот. Представь, звонят, например, из издательства Московской духовной академии и просят редакторской помощи: вычитать сборник текстов, которые прислал им гонкогский китаец. Этот человек, переводчик-русист, в течение восьми лет по собственной инициативе составлял обзор русской религиозной мысли начала ХХ века. Началось всё с того, что он случайно прочитал книгу Бердяева «Царство Духа и Царство Кесаря» в сильном сокращении, причём на английском. И решил познакомиться с оригиналом. Был потрясён, принял православие... потом Льва Шестова прочитал, «Афины или Иерусалим?»... В своё личное время занимался составлением этого сборника: искал тексты, переводил, вкладывал душу — и теперь просит редактуры своего труда, особенно в части правильного перевода цитат. Потому что чувствует ответственность за качество. И вот ты входишь в его труд, по просьбе экзегетов Патриархии, то есть экспертов в толковании Библии, вступаешь с ним в переписку, что-то подсказываешь обеим сторонам… Потом получаешь его книгу с благодарностью, потом узнаёшь, что её покупают и читают не только в Гонконге, но и на Тайване, и в материковом Китае, стране тотального атеизма, где православная христианская миссия сейчас практически невозможна. Если эта книга приведёт к вечной жизни хотя бы ноль-ноль-ноль-ноль один процент, сколько это будет человек? Представляешь эффект масштаба в Китае? У нас первых православных святых двое, Борис и Глеб, а там двести двадцать два. Причём сеется то же самое Слово, что однажды услышали Борис и Глеб, а до них князь Владимир, а до него апостолы Пётр, Андрей, Иоанн… Это такая же фантастика, как приходят к Богу наши русские люди — а разницы с китайцами нет, понимаешь? Что в Китае после так называемой культурной революции, что в России — пустыня. На которой редкими-редкими островками цветёт дух... Или приезжаешь на тот же Тайвань как переводчик православной миссии и видишь счастливых людей... Есть такой отец Михаил Ли, православный китаец в Австралии, который проповедует Евангелие и окормляет китайцев в этой стране... Им всем нужен мостик для перехода, для понимания Евангелия, принятия его и сопряжения с их  письменной традицией. Но чтобы предложить точный перевод, нужно знать языки оригинала: древнееврейский, арамейский и греческий. Первый перевод Нового Завета на китайский был сделан с армянского перевода в XIX веке, в нём множество неточностей. Я уж не говорю о том, что в китайском тьма диалектов, но и на нормативном байхуа есть определённые клише, выработанные аутентичной китайской духовной традицией... Есть несколько редакций китайских библейских текстов, и сейчас православная миссия предпринимает попытку сделать новое издание, по возможности, максимально точное.
— М-м, — сказала Люся, почесав кончик своего миленького носика, — Александра Олеговна, а почему это для вас так важно? Вам не всё равно, во что верят китайцы?
— Как свечу не ставят под кровать, а на стол, так и знания о Боге являются достоянием всего человечества. И поскольку они от Бога, то, как заквашенное тесто, лезут и лезут наружу, не удерживаются в рамках ни одной национальной культуры. Христос пришёл спасти всех, и уж хочешь верь, хочешь проверь, так и продолжает действовать, как в первые дни сотворения мира. Живое слово — оно прорастает даже сквозь асфальт. При этом мы имеем дело с серьёзной научной проблемой — переводом духовных текстов с алфавитных языков на иероглифические и наоборот. Возможности иероглифа не безграничны, причём это всегда графическая проекция очень простых смыслов. Например, слово «гармония», написанное иероглифами, — это бамбук, то есть нечто стремительно растущее, расширяющее своё присутствие, и рядом рот, который так же стремительно этот бамбук пожирает. Потребительствует рядом с ростом и развитием. Или слово «воля» — это «земля сердца», «основа сердца», «фундамент, на котором стоит сердце», причём сердце изображается под землёй, оно скрыто, оба элемента базовые, раскопай землю, и увидишь, что там в ней, какое ядро. Как найти грань допустимости потери смысла при переводе, как заменить проекции будничных земных образов на неотмирные? Тут и перевод, и иконопись. Причём русский язык транзиторный: если китаец или японец обращаются по поводу, допустим, уточнений переводов наших религиозных философов, коллега-переводчик должен знать, как минимум, греческий, а ещё лучше и греческий, и арамейский…
— Но вся эта библеистика, пророчества, религия, — проговорила девочка с некоторой неловкостью, — это же заповедник экстремального сексизма. Вам там не тесно? Не муторно? Не тошнит от всех этих «рабынь Господних»? Вам не говорят «женщина, закрой рот»? Или что вы «ребро без человека»? Или что нельзя ходить в брюках?
Саша весело хмыкнула:
— Слово «брюки» не употребляется ни в одной из книг Священного Писания, к ним не может быть претензий. Требуется женщине ходить в женской одежде, а брюки уже давно стали элементом женской одежды, каковыми они, к слову, всегда были на Востоке. Это я могу сказать со всей ответственностью, как и то, что конца света в двенадцатом году точно не будет. Лично я практически всегда хожу на работу в брюках, и, на моей памяти, ни разу никто не требовал их с меня снять. Что касается знаменитого Адамова ребра, то это типичная переводческая проблема. А если конкретно, то переводческий ляп.
— А что не так с ребром?
— Ребро — на самом деле не ребро, а грань. Или ещё точнее — отражение. Преломление света. Угол падения равен углу отражения. Люди многогранны, и женщина — отражение мужчины. Как зеркала друг для друга, в которые они взаимно смотрятся. А никак не человек без ребра и ребро без человека. Та же ошибка переводчика, что и знаменитый верблюд, проходящий, вернее, совсем не проходящий в игольное ушко.
— Ничего себе ошибка! Столько веков женщину попрекают этой «рёберностью»...
— Слово Бога и слово человека — это небо и земля. Понимаешь, Люся, в каком состоянии люди, какого качества их сердца и умы, вот так они и воспринимают священные тексты. Нельзя воспринимать Откровение с наскока. Если чтобы... ну, не знаю, грузовик водить, то нужно учиться, и это непросто — тем более непросто учиться водить себя в вечности!
— То есть если какие-нибудь конференции по церковным вопросам проводятся где-то в патриархии, вы туда тоже приходите в брюках?
— Прихожу. И уверяю тебя, никого из присутствующих на этих конференциях коллег это ни разу не напрягло. Правда, я ужасно люблю всякие пончо, огромные оверсайзные свитера, километровые палантины, вязаные крючком кофты-сетки и кофты-пледы, пэчворковые жилеты до пят, в общем, чуть ли не плащ-палатки. Вот как сейчас. Чтобы многоярусно, одно из-под другого выглядывает, как капуста... Как писал Иоанн Златоуст, «женщина да покрывается». Так что, смею надеяться, со стороны я выгляжу примерно такой же закутанной, как мои коллеги-мужчины в рясах. Только не в чёрном, а в цветном. Хотя я и чёрное люблю носить.
— И платок повязываете?
— Платки я не люблю, у меня есть такая шапочка, вроде как в «Мастере и Маргарите», только не засаленная и без буквы. Бархатная, красивая, мне идёт. Я всегда стараюсь одеваться прилично, в соответствии с нравами того общества, в которое направляюсь, — Саша против воли посмотрела на рваные джинсы Люсюсь. — Когда мой муж видит, как я наряжаюсь на конференцию, например, в МДА, то говорит «ничего лишнего, только умище». Или «ничего личного, только умище».
Девушка посмотрела на правую руку интервьюируемой и только сейчас отметила, что кольцо на ней, пожалуй, обручальное, а не просто укращение. Тоненькая жёлтая полоска посредине, впаянная в более широкую серебряную. «А может, платина?» — этот вопрос оказался прямо написан на её юном лице с уродливым пирсингом. И ещё один: «Вот бы не подумала, что такие филологические тётки бывают не старые девы...»
Саша ободряюще ей улыбнулась.
— А вашего мужа ваш умище не пугает? — спросила Мила-Люсюсь.
— Его не пугает даже мой нос! — рассмеялась Саша. — Он его называет «маленький беленький бегемотик». Имея такой комплимент от любимого мужа…
— Это очень интригует. Скажите, вы — жена, которая убоится мужа своего или убоит?
— У нас полная гармония.
— Рот и бамбук?
— Да, именно! Полное равновесие в экосистеме. Каждый из нас выращивает свой бамбук, чтобы скормить его другому. Но, конечно, я боюсь огорчить или обидеть моего мужа.
— То есть синий чулок — это не про вас?
— Ну, сейчас чулки — совсем не то, что во время оно, так ведь? По-моему, это слово в современном языке носит ярко выраженный эротический характер. Почему синий чулок — это плохо? Может, выглядит даже более изящно, чем чёрный.
— И это сочетается с философско-богословской мыслью?
— С пеньюаром, безусловно, сочетается лучше, — усмехнулась Саша.
Племянница Славки снова заглянула в свою записную книжку:
— И работа не мешает вам быть женщиной?
— Если я женщина, что мне может помешать ею быть?
— Ну, как же, всё, чем вы занимаетесь, предполагает большую работу ума. А мужчины не любят умных женщин.
— И слава Богу, Люся, слава Богу! Мне не нужно, чтобы меня любили мужчины. Меня любит мой муж, это для меня альфа и омега, и плюс бесконечность в придачу, куда уж больше?
— Он у вас тоже переводчик?
— Нет. Но мы говорим с ним на одном языке, это главное.
— И к вашим успехам на работе он вас, значит, не ревнует?
— Скажу больше: это именно по его совету я начала заниматься китайским языком. Очень православно, правда? По совету мужа, как благочестивая жена. До знакомства с ним я не знала ни одного иероглифа, а греческий алфавит — на уровне геометрии и физики: альфа, бета, гамма, дельта. Не говоря уже об арамейском. И даже не была крещена! Встретив мужа, я встретила Бога. Так и запиши. Он для меня символ Пресвятой Троицы: вседержитель семьи, как Отец, мой личный спаситель, как Христос, и всепроникающий и чуткий, как Святой Дух. Он указал мне моё предназначение — быть светилом филологии, обоюдоострым мечом, выходящим из уст Спасителя. По-моему, это будет такой толстый троллинг твоей читательской аудитории, что даже тонкий! — и хулиганка Саша подмигнула девушке.
Та даже рот приоткрыла, но через секунду нашлась:
— Александра Олеговна, вы же окончили один факультет с моим дядей. Объясните мне, как же вас занесло в это… православие головного мозга? Почему вам расхотелось, грубо говоря, познавать дзен?
Саша рассмеялась:
— Ну, в дзене достаточно твоего дяди Славы. Он большой, представительный, и занял там весь предоставленный объём. Кроме того, я чту и тексты, и традицию, а это уже антидзен.
— А если серьёзно?
— Если серьёзно, благодаря любви к мужу у меня образовалась абсолютно гелиоцентрическая картина мира. Мне не нужно десятилетиями искать сатори — достаточно прийти домой и дождаться его с работы. Кстати, вспомнился случай про дресс-код, прямо анекдотический. Однажды мы с мужем приехали в Ялту, чтобы отметить день знакомства и день свадьбы, и зашли в наш любимый храм святого благоверного Александра Невского. И я была без платка. Тут же свечница мне сделала замечание. Мой муж сказал: «Это моя жена, перед Богом я её предстатель, и разрешаю ей не носить платок. Это моё право — дать ей полную свободу от условностей». Вопрос отпал сам собой, и бабушка — кстати, очень хорошая милая бабушка, ангел на своём месте — поклонилась ему так, будто это сам Архангел Михаил сказал. С таким мужем я чувствую себя полностью защищённой и могу заниматься всем, чем хочу. Вот и занимаюсь тем, что мне нравится: Словом, которое у Бога. И даже если бы Патриарх сказал, что я пришла в МДА в брюках, а это не положено, то я бы ему ответила, что так мне разрешает ходить муж, а он мой глава, и его слово для меня — Божье слово. Мой муж хочет, чтобы я чувствовала себя максимально комфортно, и это — его право.
— Ничего себе! Александра Олеговна, наш вечер перестаёт быть томным. Вы действительно так относитесь к браку?
— Как — так? Брак — это таинство, указание на святость. Брак создан Богом, и так же, как и Бог, дивно таинствен. Что такое таинство? Это не секрет, который можно разгадать, вопрос, на который можно получить ответ, и на этом успокоиться. Нет, это как Бог, нечто постоянно постигаемое, но непостижимое, за каждым ответом возникает новый вопрос, и ещё, и ещё... Если глава мужа Бог, а глава жены муж, это не значит, что муж жену бьёт и тиранит. Бог мужа не тиранит, Он ему открывается. Так и муж открывается жене: всё таинственнее и несказаннее, всё шире и ярче как личность, всё интереснее и многограннее... Так брак неисчерпаем в своей красоте и глубине, понимаешь, Люся? Ходят упорные слухи, будто Вселенский патриарх собирается разрешить второбрачие священникам. Большего абсурда придумать нельзя... И я, мирянка, говорю, что предстоятель Церкви, первенствующей в Диптихе, изрыгает ересь. Таковое мнение я не просто дерзаю иметь, я на это имею право в моём честном браке. Я знаю, что такое брак, и изнутри этого таинства я, женщина, обличаю заблуждение первоиерарха — вот какова сила моего положения.
— Круто... Знаете, Александра Олеговна, я думала ещё спросить о ваших способностях полиглота, но теперь вижу, что самый смак в нашем интервью будет по поводу отношений мужчины и женщины.
— Брак, безусловно, состояние более высокое, чем обладание способностями. Мои способности — это только мои таланты, которые мне вверены для приумножения. А брак — это таинство, к которому причастно всё человечество, а потому его устойчивость имеет исключительную важность для людей. Он неразрушим. Вернее, там, где нет брака, нет жизни. Даже безбрачные родились от союза мужчины и женщины. Вопрос в качестве этого союза — вопрос жизни и смерти человечества.
— Ну, сейчас на этот вопрос наши современники, особенно молодые, смотрят не так догматически.
— А зря. Они лишают себя знака человечности, великих тайн, несказанных радостей и дивных наград — и уподобляются скотам. А у тех, бессловесных, нет духа, только краткая радость тела. И люди получают скотское наслаждение и скотоподобие. Как блудный сын ел рожки из корыта со свиньями. Удовольствие не из самых изысканных. Пользуясь известным мемом, можно сказать, «месье знает толк в извращениях».
— Эк вы нас всех припечатали!
— Я? А не человекоскоты сами себя? Я просто свидетельствую об истинном положении дел, имея некоторый опыт. Люди сами лишают себя прекрасных даров духа, когда идут не человеческими, а животными путями. В конце концов, я знаю, о чём говорю: мой отец бросил мою мать, когда мне ещё и года не было. Я до сих пор не могу выкарабкаться из руин их псевдосемьи.
— То есть вы считаете, что женщина должна быть обязательно за-мужем?
— Помилуй, причём тут «я считаю»? Сам Господь не нарушает свободы ни одного человека и завещал людям любовь. Не хочешь быть замужем — пожалуйста, свободна! Строй себя, как человек, с Божьей помощью нет ничего невозможного.
— Да, но... если я не верю в Бога? И разве роспись в загсе иди даже венчание в церкви гарантирует любовь?
— Незнание закона не освобождает от ответственности, Люся. И в этой жизни на этой Земле гарантий нет ни в чём, кроме гарантий смерти. Смерть — да, гарантирована. А вот эти иллюзии «ты будешь вести себя, как хорошая девочка, слушаться маму и папу, хорошо учиться — и всё в твоей жизни будет прекрасно»... Чушь голимая! В твоей жизни будет по-всякому. Может быть, даже как в книге Иова: гибель дома, гибель близких, смертельная мучительная болезнь, отвержение и презрение... В жизни возможно всё. Любые крайности. Или середина. Или серость. Или калейдоскоп всего. Ибо не мерою даёт Господь, и всех хочет спасти для нового мира. Всех. Мы призваны к Царствию Небесному, а оно, Люся, силою берётся. И какой силою!
— А человеку неверующему, стало быть, счастья не видать?
— Встречный вопрос, — усмехнулась Саша, — что такое счастье? Таблетка «от головы» или всё-таки «для головы»? В чём смысл жизни?
— Вы думаете, в любви? Вы думаете, если позволять мужчине распоряжаться моей жизнью, не давать мне жить, как я хочу... Всё к этому сводится?
— При чём тут какой-то, как в «Винни-Пухе», «Посторонним В.»? При чём тут какой-то сферический мужчина в вакууме? Это конкретный человек, у которого есть фамилия, имя и отчество. Это муж, или отец, или брат — тот, кто несет за женщину абсолютную ответственность. Есть такой уникальный памятник древнерусского зодчества и искусства, Кирилловская церковь. Она широко известна искусствоведам тем, что её реставрировал Врубель. Так вот, там на фресках изображены две дороги: дорога в рай и дорога в ад. На дороге в рай — одни женщины, на дороге в ад — одни мужчины. Очень феминистично, не правда ли? У меня вопрос: это радостно? Это счастье? Если мужчина считает, что вправе бить женщину, которая ему вверена, то придется его огорчить: ад в его жизни наступает уже на земле. Неважно, чем он её бьёт, кулаком или словом, или своим презрением к пресловутом «ребру». Угол падения равен углу отражения. Так говорит Бог. Абсолютно так же отражается и женское участие в мужчине: если жена лишает мужа счастья, если мать лишает мальчика настоящего отца — тем, что сначала шляется по кабакам и блядует с кем ни попадя, а потом, потасканная, вцепляется в такого же потаскуна, лишь бы не быть одной, тьфу, мерзость! — и они дают жизнь ненужному ребёнку, просто чтобы галочку поставить, как у всех, мол — угол её падения будет соответствующим. («А ведь я никак не могу её простить, ну никак не могу, Господи, что мне делать?») Человечество есть единый организм. Если в лёгких рак, голове тоже несладко. Притом если бы все люди были идеальны, то каждого человека всегда можно было бы заменить любым другим. Но мы и не должны быть идеальны. Мы должны быть совершенны. Эту заповедь — «будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» — нам дали не просто так, а...
— Саша? — вдруг услышала она чей-то мужской голос, и тут же увидела его.
И сразу узнала, до мгновенного оледенения ног.
Перед столиком, на котором Саша с Люсюсь расположились для интервью, стоял, несомненно, Костя Коженников из Торпы. Одетый с небрежной элегантностью, не мальчик, не студент, но муж, причём вполне состоятельный. Очень похожий на своего отца.
Стоял, улыбаясь так счастливо, будто выиграл миллион надёжных дензнаков, которых секунду назад ему позарез не хватало — а теперь вот они, уже у него в кармане. Или на счету.
«Рыцарь свой счёт оплатил и закрыл».
Да нет, не закрыл он свой счёт к ней, Саше Самохиной, вот в чём ужас...

+2

2

Неожиданный поворот...

+1

3

Стелла, да, вот так, как в сказке "Варвара-краса, длинная коса", вылезает из тазика с водой зелёная рука, грозит пальцем, и скрипучий голос говорит: "Должо-о-ок!"))
[indent]
— Здравствуй, Костя, — сказала Саша, собирая свою волю в кулак. Её сердце, как выпавший из гнезда птенец, недолго трепыхалось где-то за полярным кругом в пятках, она быстро вернула его на место. — Извини, я сейчас занята.
— Вижу-вижу, — легко кивнул он. — Не беспокойся, я подожду
Краем глаза Саша увидела, как он садится, тут же, за соседний столик, и к нему подходит официант. Краем носа почувствовала, как пахнуло хорошим одеколоном. А краем уха услышала чрезвычайно заинтересованный вопрос Люси-Милы.
— Нет, это не мой муж, а сокурсник, — вполголоса ответила Саша, ощущая его присутствие за плечом и взгляд в затылок. Цитата крутилась у неё в голове, обрывочная и безымянная: «Если бы вы, знали, мистер зяблик, кто за вами наблюдает, — подумал коршун, — то не распевали бы так громко свою песенку». Киплинг? Заходер? Стругацкие? Рыбаков? И точно ли зяблик? Может, иволга? Или пеночка?
Она напрягла память до боли в голове, но так и не вспомнила.
— Ага, значит, он тоже китаист, и знает дядю Славу? — спросила Люсюсь.
— Все мы сейчас немножечко китаисты, — довольным голосом отозвался Костя, который слышал реплику юной журналистки. — Как в гоблинском переводе «Властелина колец»: «А что там за знаки на кольце? Мейд ин чайна, кажись, написано?»
— Знаешь, Люся, на сегодня, пожалуй, я достаточно тебе наговорила. Как ты думаешь, получится сделать мало-мальски пристойный текст из того сумбура что у нас получился? Можешь ещё такую фразу вставить: «Чтобы поверить, нужно почувствовать себя погибающим».
Люсюсь посмотрела на Сашу с некоторой долей превосходства. Как танцовщица из кордебалета на увядающую приму. Девушка то и дело поглядывала на нового посетителя за соседним столиком.
Средний возраст Костю очень украсил.
«Небось, вообразила, что он мой любовник».
Каждый раз, когда жизнь под тем или иным углом бросала луч света на Сашино негабаритное тщеславие, её обдавало холодом безнадёжности, как из полыньи. Но она всё равно держалась на поверхности.
«Не человечьим хотением, но Божьим произволением. Да. Да будет мне по слову».
Вслух она сказала с прежней почти безмятежной улыбкой:
— Не каждому выпадает такая удача — быть родственником Вячеслава Разумихина. Старайся дядю не подводить.
— Я поняла, — тонко улыбнулась Люсюсь в ответ. — Передам ему привет. И от Константина…? — она вопросительно посмотрела на человека, которого Саша назвала своим сокурсником, стало быть, и дядюшкиным.
— От Кожемякина, — сказала Саша, и Костик снисходительно кивнул.
Пока девушка собирала свой инвентарь и прощалась, Саша вырабатывала стратегию спасения, прокручивая в голове несколько сценариев разговора. Так что когда на месте Люсюсь утвердился Коженников-младший, пересев к ней со своим бокалом вина и тарелкой сыра, она подняла голову, уже готовая к бою. Смертному.
— Как будто мы и не расставались, да, Саша? — спросил он.
— Даже не знаю, что на это ответить, — сухо сказала она, глядя вскользь, но всё равно замечая, как он похож и не похож на Фарита Костантиновича. Или Геворгиевича?
— А ты не очень-то рада меня видеть, — заметил он, мусоля кусочек сыра прямо в пальцах, как замазку. — Это... горько. Я, — он болезненно скривился, — чуть ли не весь мир перевернул ради встречи с тобой. Искал тебя.
— Очевидно, я сделала что-то не так, — кивнула она. — Хотелось бы знать, как можно повернуть дело, чтобы мы с тобой больше никогда не встречались. Ты живёшь в Москве?
— Нет, в Е-бурге. Скалы мой приют.
— Будет прекрасно, если мы попрощаемся и разойдёмся. Или у тебя ко мне дело?
Он вздохнул, бросил размякший кусочек на тарелку и вытер пальцы салфеткой.
— Теперь я вижу, что это точно ты. Какая же ты стала... Красивая! Да, но мы с тобой не можем попрощаться. Ты моя женщина, Сашка, ты это знаешь. Я тебя искал и нашёл. Давай, наконец, будем вместе. Ты понимаешь или... э-э... чувствуешь, что это аксиома — вместе ты и я? Наша новогодняя ёлка — помнишь?
— Почему же мы не можем попрощаться? Само слово подсказывает, что нужно делать. Прости меня — и мы разойдёмся. Я была не права. Ужасно не права. Я сказала тебе множество обидных слов, и… я была просто очень глупая недолюбленная девочка. Оказавшаяся в безвыходной ситуации. Просто прости. Будь по отношению ко мне зрелым самодостаточным мужчиной. Я верю, ты можешь. Помнишь, в камере хранения на вокзале в Торпе мы нашли записку «Уезжай немедленно»? Я последую именно этому совету.
Костя вздохнул:
— Ты, конечно, замужем?
— Да.
— Так я и знал. За Егором?
— Нет. С Егором я, слава Богу, не встречалась.
— А кто он?
Саша так набралась смелости, что посмотрела ему прямо в глаза и процитировала:
— «Глянуть смерти в лицо сами мы не могли — нам глаза завязали и к ней привели»…
Он улыбнулся:
— Ну, не так всё страшно. И... Сашка, как же мне приятно тебя видеть!
— … а мы с тобой смогли разорвать эту заданность. С Божьей помощью. Правда, мы молодцы, Костя?
— Ну… Это ты сбежала, Самохина. Не я. Я не смог. Честь тебе и хвала.
— Да какая там честь… — она махнула рукой. — Что я? За меня всё сделали.
Костя кивнул на её кольцо и коротко спросил:
— Он? Или…
— Да. Спасает меня.
Коженников-младший бесцеремонно взял её за палец с кольцом. Саша не стала вырывать руку и против воли вспомнила его прикосновения. Как всё-таки хорошо, что их первая ночь закончилась её тошнотой и вывернутыми из желудка килькой в томате да кока-колой пополам с водкой. Воистину, всё что ни делается, то всё к лучшему. А вторая... Да, стоило чуть напрячь память, и она вспомнила ту реальность, вылинявшую, но цепкую, как кафкианский бред. Подложку реальности, реальность-перевёртыш. Как Костя перед переводным экзаменом сбежал от своей жены, Жени Топорко, и прибежал к ней. Сначала он торопился овладеть Сашкой, потом она удивилась, что брезгует его поцелуями (а ведь как целовалась с ним по подъездам на улице Сакко и Ванцетти!), а потом он уснул. А Сашка смотрела, как отблески огня пляшут на золотой ёлочной мишуре.
— А ты, Костя? — она отняла руку и заглянула в свою чашку, чая там оставалось на донышке, но никто из официантов не подошёл. — Ты закончил институт? Стал... грамматическим правилом вместо местоимения?
— Но и ты закончила, Саша. Сбежала-то недалеко. Не обманывайся. Ну, выдумала себе любовь и попыталась спрятаться в своей выдумке... Недаром ты у нас Пароль! Но мы-то знаем, что тебе придётся вернуться на своё место. Погуляла — и хватит.
Музыкальная система голосом Далиды эхом отозвалась на его слова: «Paroles, paroles, paroles...»
— Я на своём месте, Костя. Не трать время. Тебе нечем меня запугать. Помнишь из «Айвенго»? «По милости того, кто построил эту башню так высоко, по милости его и Бога Израилева я тебя не боюсь».
— Да ну?
— Угу. Тому, кто знает, что смерти нет, смерть не страшна. Костя, нас смогли поработить только из-за нашего полнейшего безбожия. Как москвичей в варьете у Воланда. Но теперь я в полной безопасности.
Коженников хмыкнул:
— Помешалась на религии? Зря. Не поможет. Неужели не боишься, что его сегодня же принесут вперёд ногами?
— Каждый раз, когда за ним закрывается дверь, я принимаю как факт, что могу больше никогда его не увидеть. Твой отец обещал, что мой брат родится умственно отсталым, если я не вернусь, и параллельно — что мама умрёт от родов. Juxtaposition. И что? И ничего. Все живы-здоровы. Давай не будем бодаться, а просто разойдёмся. Скажу даже более того: сейчас я не огорчусь, если с моей мамой что-то случится. Вот, покаюсь тебе. Я не люблю её, и это ещё мягко сказано. Всегда боялась даже пикнуть об этом — а тебе говорю. Исповедуюсь — «чёрту или храмовнику». Видишь ли, я до такой степени эгоистичный и дурной человек, что горе пойдёт мне только на пользу. У меня каменное сердце. Железное. Железный колчедан. Это её слова, её... материнское благословение.
Он отхлебнул из бокала. Она снова вспомнила, как блевала килькой и кока-колой в его комнате в общаге, и взмолилась: «Господи, хочу, чтобы это был сон!»
— Зря ты уверила себя, что ничего не боишься. Ты так хочешь остаться человеком — а человек, знаешь, существо очень хрупкое, с тонкой психикой...
— Знаю. И боюсь. Всего боюсь. И своими силами ничего не могу, понимаешь? Поэтому заботу обо мне возлагаю на Бога. У Него на меня копирайт. Потому я не боюсь. Абсурд, да? Так ведь "верую, ибо абсурдно", и только так. Как лента Мёбиуса. Простишь меня? Мне было плохо с тобой. Во всех смыслах. Помнишь, как меня килькой тошнило? (Он вымученно улыбнулся.) Но если мы в Торпе спасали друг друга, то ведь и сейчас можем? Прости.
Не ответив, он полез во внутренний карман расстегнутого плаща. Незабываемым жестом человека в чёрных очках положил перед ней визитку, где чёрным по белому был напечатан только номер мобильного телефона.
— Вот. Если что — звони.
И махнул рукой официанту: счёт!
[indent]
Саша еле втащила себя по лестнице домой и, открыв дверь, переступила через порог, как пьяная. В пустой квартире было тихо, даже часы в их крохотной прихожей не стучали. Судя по задранным кверху стрелкам, в них села батарейка. Рюкзак Вальки брошен, а куртки нет... Она сняла обувь и в плаще пошла на кухню, разгрузила сумку в холодильник и тут только поняла, что завод кончился, как в часах, и сил нет совсем. В магазин она зашла на автопилоте, как-то держалась, а сейчас совсем расклеилась.
Образ «Благое Молчание» встретил её неизменной улыбкой Ангела в облаке.
— Ничего, — сказала она вслух. — Ничего он нам не сделает.
И утвердив плащ на вешалке, вошла в комнату. Включила свет.
На диване сидел плюшевый медведь с сиреневыми глазами. Саша обмерла и чуть не упала. Но не упала. Сделала два шага и села на диван рядом с игрушкой.
Реальность покачнулась.

+3

4

Меня поразило в интервью, как объясняет Саша суть перевода в случае китайского. Я никак не могла понять, в чем же суть пиктографического письма (точнее - как оно строится), а вам, в нескольких строчках, удалось передать это мышление образами-символами. Но тогда, действительно, невозможно максимально точно донести смысл: культуры разные, первоначальный смысл вообще дан был на арамейском, который и от иврита прилично отличается. То есть - перевод на переводе и еще раз, и еще раз - и это при том, что ранние тексты Нового Завета вообще очень серьезно отличаются от последующих. То есть - каждый из переводчиков, кому не лень, берется трактовать текст согласно тому, что ему ближе. В этом смысле с ТОРОй проще - там всего шесть букв изменено по сравнению с записями времен Бен Йохая за 2 тыс. лет. И то - сколько мнений, и сколько дворов адморов на этом выросли.))
Если не суметь передать сущность душевной борьбы человека одной культуры другому народу, то и смысла в таком переводе не будет. Нужны для этого, как минимум, мне кажется, одни базовые понятия о жизни и смерти, о том, чего человек боится и на что надеется, и есть ли у него понятие "загробная жизнь".

+1

5

Стелла, это проблема всякого перевода, потому что ведь Бог не фраер )), и если Он уж разделил народы на языки, то сделал это оч-чень качественно.
Набоков замечательно писал, что труд переводчика похож на усилия скульптора соорудить из древесины такую конструкцию, чтобы она отбрасывала на землю точно такую же тень, как растущий рядом живой древний дуб, который к тому же шевелит листьями под ветром. А библейские переводы - проблема ещё более грандиозная по сравнению с художественным переводом, именно научная проблема. Переводчик должен быть и этнографом, и историком, и поэтом... У меня есть книга святителя Иннокентия (Вениаминова), который в XIX веке миссионерствовал среди якутов и алеутов, сделал перевод Нового Завета и нескольких книг Ветхого Завета, по сути, создав письменность на языках этих народов, так в его труде "Указание пути в Царство Небесное" красной нитью проходит такая мысль: если Бог не помогает переводчику, человеческая мысль бессильна. Настолько это неразрешимая проблема.
При этом любой перевод - комментарий переводчика. Иногда очень удачный ("как бы сквозь мутное стекло" в переводе, а в оригинале "как в зеркало", но это максимально точный перевод, потому что имеется в виду древнеегипетское полированное металлическое зеркало, в котором очертания неточны, напиши переводчик "как в зеркало" - у читающего появятся вопросы: "а что не так в зеркале, то, что лево это право?" Прибавится ещё один слой смысла, которого нет в оригинале и который будет искажать слово апостола, впуская туда каких-то чертей). Иногда неудачный, как с тем же "верблюдом".
В китайском и японском языке, например, "дух", изображённый иероглифом, - это "искра в газообразной среде", "огонь в дыхании". Если записать библейскую фразу "И дух носился над водами" дословно, то носителями языков в образах это воспримется, как взрыв вакуумной бомбы, а не трепетное создание жизни, как курица носится с яйцом. ("Вода" - это "выжатая река", "опустошённые берега".) А культура Дальнего Востока пропитана парадоксальной для нас, алфавитчиков, идеей, что слово есть сначала графический знак и только потом звук. При всём при том абстракции передаются на письме с огромным трудом - когда в одном слове по восемь ключей (опорных понятий), то не понимаешь, где, собственно опора, база смысла.
В общем, Самохина занимается действительно очень интересным и чрезвычайно сложным делом :) Ничем не менее трудным, чем в оригинале у Дяченок, когда она выворачивала красные и белые шары.

+2

6

В иврите "руах" - это и ветер, и дух, и сквозняк.))) Поди разберись, если вообще не ясно, что было изначально: - слово или вещь. (давар) o.O
Но перевод - это всегда раскопки.)))

+1

7

Об этом ещё средневековые "номиналисты" и "реалисты" в западноевропейских университетах головы ломали - что первично, образ или вещь? Собственно, тем и прекрасен "Мигрант" Дяченок. Такая незамысловатая, казалось бы, история, а во-он какой комментарий я уже накропал! ))

+2

8

Казалось, сейчас из стены рядом с трюмо выступил голова в чёрных очках, как в «Мастере и Маргарите». А потом вылезет рука, гибкая, как змея, и снимет очки.
Саша испугалась, что сейчас её вытошнит золотыми монетами, но желудок молчал. Только голова бурлила.
«Да, я шизофреничка. Тихая сумасшедшая. Тихая Брага. Это обратная сторона моих способностей к языкам. Ну, и? Великий психиатр и мыслитель Юнг тоже был шизофреником, однако он же как-то справлялся и с жизнью, и с карьерой... Он утверждал, что в природе есть самосуществующие объективные смыслы, которые не являются продуктом психики, но присутствуют одновременно как внутри психики, так и во внешнем мире. Он провёл множество экспериментов, написал блестящую книгу «Ответ Иову»... Боюсь ли я правды о своём душевном расстройстве? Пушкин сказал: «Не дай мне Бог сойти с ума — нет лучше посох и сума». А что делать, если Бог — дал? Как с этим жить? Как-то надо, unless… Вот передо мной плюшевый медведь. Почему я так просто впадаю в панику? Почему так уверена, что это — а) мой медведь и б) мой муж? Вернее, то, что от него осталось после его поединка с грамматическим правилом Земли.
— Ну, что, Настойка Аира, бессмертный страж галактики, как дальше жить будем? — сказала она вслух, чувствуя, как в глазах появляется влага. — Только я не верю, что тебя победил генерал Страх, император Страх. Хотя ты у меня только майор, майор Вихрь, вольный ветер Айри-Кай... Как мне тебя расколдовать, солнышко моё ненаглядное?
Преодолевая страх, она взяла медведя в руки и прижалась лицом к коричневому плюшу. Пахло хорошей химчисткой.
Не выпуская игрушку из рук, Саша вернулась на кухню и снова остановилась напротив иконы.
— Господи, Ты знаешь о глубоком расстройстве моей души. Мне даже страшно озвучить мои вопросы к Тебе, настолько плохо у меня с головой. Но... пожалуйста, не отнимай у меня моего мужа Михаила. Ангела, которого Ты Сам мне послал. Когда «страж неба» Самаазай подбил своего товарища Азазеля и прочих спуститься с неба к дочерям Каина, это было из-за похоти. Потому что человеческие дочери были красивы и развратны, и соблазнили даже ангелов. А я никогда не была красивой, и вообще не думала ни о чём таком. Я сидела и плакала, с красными глазами, распухшим носом, вся в соплях, и призывала Твоё имя в полном отчаянии — и Миша появился рядом со мной, желая меня только спасти от отчаяния, ничего больше! Ну, а если... если даже он испытывал ко мне чувства, то ведь самые чистые! Падшие ангелы учили своих жён злу и непотребству, а он учил меня только добру... и имени Твоему, Шем ха-Мефораш! У тех были дети, нефилим, из-за которых пришлось устроить потоп, а у Миши не может быть детей, как у настоящего ангела, и я так этому рада, Ты же знаешь! Пожалуйста, оставь его со мной. Просто по милосердию, которое выше справедливости. Просто так. Так же просто, как Ты дал мне дар языков. И... прости меня за то, что я надмевалась над этой девочкой, Людмилой. Даруй и ей любовь — такую, чтобы она всё поняла без моих проповедей... на которые я и вправду не мастер.
Она наклонила голову и снова подышала запахом плюшевой шерсти. Её проекция, Альба, так же тёрлась носом о грудь своего любимого и целовала его шрам.
— Ещё, — пробормотала Саша пристыженно, — я понимаю всю глупость своей ревности, и помню, что ревнивую жену святого Луки Крымского Ты и вовсе забрал, чтобы она не изводила мужа... Но вот в мыслях у меня сейчас знаешь, что? Что он вовсе не на выходе, и не на базе, и не в госпитале, и не в морге, а на квартире у любовницы. За такие мысли Ты вправе меня наказать, но... Ты же видишь, я сама не могу с ними справиться. Помоги мне, Господи! Это то, чего я действительно боюсь — оклеветать его.
Ангел в облаке молча выслушал её с неизменной спокойной улыбкой. Оканчивая молитву, Саша всегда поминала официантку из кафе, которая подарила ей эту икону. Мысль о кафе вернула к реальности: Саша оставила плюшевого медведя на холодильнике и выкопала из сумки мобильный.
«Вот идиотка! Сама же выключила телефон перед интервью, а потом из-за этого Костика в голове дырка...»
Полсотня СМС-ок. Первый десяток сплошь спам, потом извинения от её дипломника Вэй Ли, потом от Вали («Задержусь на изостудии») и от мамы («Звонил твой отец, я дала ему твой номер»). Пробормотав что-то нелестное то ли в адрес отца, то ли в адрес матери, она перестала разгребать сообщения, а сразу выбрала в меню контактов закладку «Плюшевый».
«Телефон абонента выключен или находится...»
Воображение показало ей кадр из любительского видеофильма, который она видела пару недель назад в клубе на Лубянке, на годовщине памяти сотрудников спецподразделений, погибших в Беслане. Живой и здоровый Дима Бобровский, получивший Героя посмертно, целует красные туфли своей жены. Миша сказал, что не откликнуться на такое приглашение невозможно, он знал Бобровского ещё по срочной службе в Таджикистане, и Саша честно высидела на мероприятии. Тут она поняла предел своей воли: так она бы точно не смогла — отдать фотографии, письма и видеофайлы, даже улыбаться, принимая цветы, пить чай и рассказывать, каким хорошим человеком был тот, кого не вернуть.
Саша отложила мобильный, включила телевизор и пощёлкала пультом. Ни о каких терактах не сообщалось. Выключив телевизор, опять взялась за телефон — и тот вдруг сам зазвонил в её руке.
Номер был незнакомый.
— Алло? — отозвалась она, готовясь принимать весь спектр вероятностей из госпиталя МВД. Или уж сразу из Центра оперативного руководства — с глубокими соболезнованиями.
«Ну перестань же психовать! Ты жива, просто контужена страхом — значит, и Мишка жив, только тоже чуть контужен каким-нибудь Рулоном Обоевым».
— Саша, доченька! — воскликнул неизвестный голос.— Это папа. У тебя минутка есть?
Голос был бархатный, глубокий, с богатыми обертонами. Жирное хрюканье самодовольного хряка. Сашку скрутило от отвращения.
«Минутка! Ну да, только пару часиков назад попрощалась с любимым папочкой, и вот он снова беспокоит, соскучился! Не захотел даже на роспись к нам прийти, чучело носатое! И хорошо, что я тогда не знала, что Миша его пригласил, а то бы, чего доброго, сама не пришла в загс, чтоб только не видеть ненавистную морду!»
— Олег… э-э… Леонидович?
— Львович, — поправил тот. — Ты прости, зайка, что я беспокою вот так… Твой муж в ментовке работает, правильно? Сейчас уже, наверное, в чины вышел? Он такой борзый был… в хорошем смысле… Ты ещё замужем за ним?
— Олег Львович, если вам нужна помощь милиции, позвоните «ноль-два», — ледяным тоном ответила Саша.
«Ну-ка, ну-ка, — подзудел ехидный внутренний голос. — Христианская миссия в Китае — май гад, как православно! Вот это dukhovnost! А почитай отца своего, блин, и мать свою, два блина — это мы оставим херувимам с ударением на первый слог. Как устаревшее. Не по Сеньке ему шапка, этому блудодею, такая умная и страшно талантливая дочурка, первый плод преисполненных чресл!»
А в голос неизвестного человека будто влили растворителя, и из жирного он стал слюнявым и плаксивым. И булькал и булькал — о хрупком мальчике-первокурснике, гениальном и болезненном, о случайном походе в ночной клуб и подброшенных наркотиках, милицейском беспределе и полной невозможности отчаявшегося отца узнать, что случилось с родной кровинушкой.
— Я просто не знаю, куда ещё обращаться! Всем звонил, кому можно и нельзя! Забрали его! Избили, забрали… Несовершеннолетнего! Я не знаю, у кого… Чтобы хоть кто-то что-то по человечески мне сказал — жив он или нет?!
«Разве я сторож брату моему?» — так и подмывало Сашу спросить у отца на языке Ветхого Завета. Или вот так:
我是我哥哥的守護者嗎?
— Саша, ты меня слышишь?!
«Тоже мне — трагедия! — хотелось ей сказать от всей души. — Да мало ли у вас этих детей, Олег-как-вас-там? Одним больше, одним меньше, какая вам разница? Или решили, наконец, провести аудит своих плевков в вечность? Зря стараешься, дядя. Блошиное семя не имеет силы, и след его изгладится через поколение».
— Олег Львович, простите, я тоже не знаю, жив ли мой муж. Сама жду и… может, мне звонят, а у меня телефон занят.
— Сашенька, понял. Когда мне перезвонить?
— Не знаю, —  коротко и сухо ответила Саша и нажала кнопку отбоя.
«Надо, наконец, переодеться и хоть что-то поесть, — подумала она. — Аку-ва ако куу. Зло пожирает зло. Вот такая игра слов».
Плюшевый мишка так и просился на руки — обнять и плакать. Сколько раз эта кухня была свидетелем скромных радостей и задушевных разговоров в их маленьком семейном кругу... Здесь они завтракали и ужинали, и читали на три голоса «Волшебника Изумрудного города», и выслушивали Валькины счастливые или несчастные признания о школьных делах, о скитаниях вечных и о Земле.
А как Саша везла декоративную ширму с иероглифами, львами и драконами через две таможни — а потом рассказывала мужу и брату обо всех перипетиях своего общения с мытарями так, чтобы её мужчины обязательно смеялись… Похоже, именно появление этой вещи, которая позволяла моделировать пространство, стала той соломинкой, которая перевесила чашу Валькиного выбора: стать архитектором, а не военным. Валя с малых лет был любителем конструкций и конструкторов, да к тому же большим эстетом и музееедом — ну какое Рязанское училище ВДВ, только МАРХИ, дизайн архитектурной среды! Тут она с мамой была солидарна.
«Готовься, брат. А не поступишь на бюджет, так пойдёшь в армию, и будет тебе счастье».
От входной двери вдруг послышалась радостная музыка щёлкающих замков, и Саша чуть не бросилась бегом к двери.
Хотя, нет, так открывает только Валя.
«Может быть, у того так же щёлкнула дверь, и вернулся сын? Пускай. Лишь бы мой Мишка...»
Валя пришёл не один. С девочкой.
На одном плече у него висел этюдник, на втором — чужая сумка с ноутбуком.
— Сашхен, это я, а это Катя. Поставлю ей русифицированные проги на ноут... Катя, это Саша, моя сестра.
— Можно Александра Олеговна, — сказала Саша, — если ты не уверена, как лучше называть такую взрослую тётку.
— Здравствуйте, Александра Олеговна, — сказала девочка и улыбнулась. Симпатичная, без пирсинга и в целых джинсах. Русые волосы забраны в хвост, глаза вроде бы зелёные. Эти глаза покосились на левое запястье, где находился гигантский блин со стразами. — Валя, а мы не поздно?
— Не бойся, я тебя провожу, — отозвался Сашин брат. Сгрузив на пол свою ношу, он закопался в тумбочке — искать приличные гостевые тапки. Он вообще так не похоже на себя суетился, что Саша подумала: «Или уже не стоит причислять их к детям?»
— Счастливые часов не наблюдают, — сказала хозяйка вслух. — Как вы насчёт ужина? Я сама только что с работы...
— Спасибо, мы в кафе зашли, — ответила Катя.
— Да, Саш, не беспокойся, я сам!
Когда гостья сняла курточку, оказалось, что край куцего свитерка не доходит до пояса штанов с низкой посадкой сантиметров где-то на пять-семь. Гулять в таком виде по вечерней Москве в сентябре — гарантированно застудить поясницу и нажить проблемы по женской части, но Саша, конечно, не стала озвучивать эту мысль. В конце концов, у девочки должна быть мама.
— Валя, ты когда приходил после школы, с Мишей не пересекался? У него телефон выключен.
— Не-а, — беспечно ответил брат. — Кать, если нужно помыть руки, то это у нас здесь.
«Мама больше не сможет увиливать от решения квартирного вопроса, — с ожесточением подумала Саша. — Или мы размениваем квартиру в Зеленограде и добавляем ей денег для двух однокомнатных, или она доплачивает нам за покупку однокомнатной для Вальки. Мой маленький братик выше меня уже на голову, а со спины вообще кажется взрослым мужчиной — но маме, как всегда, плевать, что мы тут, как сельди в бочке!»
— А я поужинаю, — сказала Саша, выключая свет в прихожей и вслед за молодёжью проходя на кухню. — Может, всё-таки поедим, а потом вы займётесь своими компьютерными делами?
Отрицательное мычание брата было ей ответом.
А девочка села на угловой диван и с интересом начала оглядывать кухню по сторонам. Заметила плюшевого медведя на холодильнике, улыбнулась. Валя уже присоединил какие-то провода от своего компьютера к ноутбуку гостьи и углубился в работу.
Саша не выдержала, снова взялась за телефон.
— Говорит Москва! — торжественным голосом диктора программы «Время» восьмидесятых годов произнёс Михаил. — Работают все радиостанции мира!
Вот же любил он такие фокусы...
— Миша, ты где? — спрашивает Саша, чувствуя, что в мире вообще нет ничего страшного — ни квартирного вопроса, ни Валиной девушки, ни Константина Коженникова в сером плаще с тёмно-синей подкладкой.
— Уже подхожу к нашему подъезду. Я же СМС-ку прислал, не видела?
— Да у меня мобильный был выключен...
— У меня тоже. Вот только включил, к дому подходя. Ты скажи, понравился тебе мой подарок?
— Какой подарок?
— Ну, Алька! Ты, что, даже не заметила? Небось, снова сидишь в своём диссере?
— Да нет, на кухне, суп разогреваю... А-а, плюшевый медведь?
— Ну да. Понравился?
— Ты свин, Мишка. Я же чуть с ума не сошла, когда его увидела!
— Как?! Неужели снова сейшун бута яроо-ва банни-гяру сенпай-но юме во минаи?
— Хай.
— Почему?!
— Потому что я подумала, — это она говорит уже в прихожей перед входной дверью, придерживая трубку у уха плечом и открывая замки, — что ты превратился в плюшевого медведя, чтобы отлынивать от супружеских обязанностей. Мусор больше не выносить, не чинить канализацию...
При появлении Михаила на пороге Саша едва успевает подхватить телефон — от неожиданности. Но, как было у них заведено для таких случаев, восклицает цитатой из Грибоедова, с той особенной комической ужимкой, которую он всегда от неё ждал, когда был при параде, в лихо заломленном берете:
— «К военным людям так и льнут! А потому, что патриотки!»
— Вот, — говорит он после такого же ритуального поцелуя, указывая на яркую новенькую медаль, — «За боевое содружество» дали. Таджики приезжали, в Кремле приём был... Думал, получу от тебя хоть ма-аленькую СМС-очку в ответ на мою телегу, и что моего медведя ты оценишь, но — глухо, как в танке. Неужели не понравился медведь? Или совсем не такой? Я его увидел среди вещдоков, подлежащих ликвидации, по древним архивным делам. «Он!» — думаю. С Дальнего Востока до Москвы доехал, в голове контрабанду перевозили. Я его отдал в починку, в чистку, сделали, как новенького... Ну, Алька! Неужели совсем не понравился?

+3

9

Фух! Ну и напугали нас: и Вы, и Михаил!

+2

10

Atenae, я просто не могу написать книгу в память о Саше Киселёвой с несчастливым концом :) Не имею права!
Как у Гребенщикова: "Вот и вышло бы каждому по делам его - если бы не свет этой чистой звезды".

+1

11

— Судя по тому, чем там угощали, моим супом тебя уже не соблазнить. И всем остальным тоже, — вздохнула Саша и, глядя на него с укоризной, щёлкнула себя по шее.
— Да чем угощали, о чём ты, любимая? Бутерброды канапе! Ну, пятьдесят грамм коньячку... так сейчас выветрится!
— Да? А не бочонок амонтильядо?
Этот вопрос Михаил счёл риторическим, не требующим ответа. Он повесил свой берет на специальный крючок, который предназначался только для этого головного убора, и уже присел на пуфик, чтобы разуться, но прислушался к голосам на кухне за закрытой дверью.
— Подожди-ка, у нас гости?
— Валька девочку привёл. Сидят в компьютере.
— Красивая? — спросил хозяин, оставив шнурки в покое и вставая.
— Ёксель-моксель, — не выдержала Саша (после такого нервяка ей нужно было высказаться), — хоть бы один когда спросил: умная? толковая? не дура набитая? Как будто красивая — это, понимаешь, самое важное! Ценник на лбу!
— Алюшок, ну что ты шумишь? Что не так?
И нашёл самым правильным сгрести её в охапку и зацеловать.
— Коньяк был действительно хороший, — сказала Саша, уже не так сердито. И даже не стала ворчать, когда он прошёл в обуви на кухню, чтобы поздороваться с таинственной незнакомкой.
[indent]
С появлением хозяина дома немедленно организовался торжественный ужин. Мишка это умел, пять минут — полная боеготовность.
И конечно, он произвёл впечатление на гостью своим мундиром и выправкой (и руку ей поцеловал, как киношный белогвардеец старорежимной барышне, приглашая её оказать честь участием в празднике признания его заслуг перед Родиной) — а потом, быстро переодевшись в домашнее, повязал передник, и Саша тоже. В четыре руки они слаженно и без лишних слов сообразили из имеющихся в холодильнике полуфабрикатов достойный стол. Плюшевый медведь, сидевший на холодильнике, благосклонно наблюдал за всеми их движениями. Тем временем Валя, побродив в своём компьютере, сделал заказ на доставку торта.
За готовкой Саша время от времени косилась на девчонку: как Валька с ней общается? не входит ли беспрепятственно в её личное пространство? не прикасается ли к ней? не целует ли украдкой? Валька так старательно распускал перед своей гостьей хвост, что сестре было даже неловко за брата.
«Написано же в «Евгении Онегине» чёрным по белому: «Чем меньше женщину мы любим...», проходил же в прошлом году!»
Правда, пару лет назад одна мама на родительском собрании высказалась в том ключе, что теперь, ввиду современных нравов, если сын начинает спать с девочками чуть ли не с тринадцати лет, впору заказывать благодарственный молебен: и на том спасибо, что с противоположным полом. Эта Катя — безусловно, не мальчик, и вообще-то первая, которую Валька им предъявил.
Но на душе у Саши всё равно было неспокойно. Раскованные движения гостьи чем-то напоминали ей повадки незабываемой Лизы Павленко, а лицо брата становилось точь-в-точь, как у маминого ялтинского любовника. Ну, естественно — не на Мишку же ему быть похожим! Хотя Валентина-старшего Саша помнила длинным и тощим, напоминающим червяка, а Валькина фигура по другому шаблону строилась, Мишка сразу отдал его на плаванье…
Когда позвонили в дверь, она вдруг в ужасе вспомнила о визитке Кости в кармане своего плаща, словно там был не картонный прямоугольник, а дохлая крыса из чёрного города. Но это всего лишь принесли заказанный торт из ресторана. Валька распаковал его, Катя посоветовала немедленно поставить в холодильник, на ровном месте между ними возникла искра смеха...
«Надо, чтобы Мишка с ним поговорил. Сначала пусть окончит школу и поступит, а потом трахается хоть до посинения!» — внутренне возмутилась Саша. Какой чудесный вечер мог бы получиться, если бы не эта посторонняя лишняя!
Тут в её поле зрения попал молчаливый Ангел, и она припомнила, что буквально те же слова мама выкрикивала ей в лицо в Сашкины шестнадцать лет. Пришлось провести над собой операцию по принуждению к миру. И Мишка тоже помог: нарезая ветчину, шепнул ей на ухо, что уж-ж-жасно соскучился, как ж-ж-жук-дж-ж-жентльмен по Дюймовочке, и вообще-то целый день представлял её в синих чулках. Как она относится к этой совсекретной информации?
В другое время Саша не полезла бы за словом в карман, а таким же шёпотом сообщила бы ему о горящем туре на Баунти. Но сейчас упоминание о чулках немедленно отослало её к интервью — и к появлению Кости, как чёртика из табакерки.
«Если долго в табакерке не хранили табака, заведётся в табакерке чёрт-те что наверняка...»
— Аленькая, ну что с тобой? Совсем замучилась на работе? По-моему, тебе нужно оставить хотя бы часы в институте.
— Как я могу оставить часы в институте, — тихо и сухо ответила она, помешивая и пробуя картошку, — если нам надо во что бы то ни стало купить Вальке квартиру, когда он школу закончит? Поговори с ним, чтобы глупостей не делал!
Мишка ничего не сказал про Вальку, зато нашептал ей в самое ухо о легкомысленном поведении Альбы на Баунти, и Саша покосилась на детей — хоть бы не услышали... Но они были заняты расстиланием скатерти и сервировкой стола.
— Ох, уж эта Альба! — наконец, вздохнула Саша с улыбкой. — Вот не могу понять, что тебя больше возбуждает: её присутствие или отсутствие?
[indent]
— Слава Богу за то, что у нас есть всё, что нужно для хорошей жизни, — даёт хозяин знак к началу семейного банкета. — Так, Александра свет Олеговна, я буду ухаживать за вами, а Валентин, соответственно, — за Катей. Вам пощипать салатику на ночь, или желаете чего-то более существенного?
— Сашхен, а давай к торту сделаем маття? — предлагает Валя. — Катя, ты пробовала когда-нибудь маття? Это такой зелёный порошковый чай для японской чайной церемонии.
— Да, пробовала, и даже приготовить могу, — отозвалась та.
— Это было бы здорово, — говорит Саша, — такой фуд-фьюжн. Посмотришь, какие чаши у нас есть. И попробуешь угадать, чья из них чья, а какая гостевая.
— С удовольствием, — в тон хозяйке отзывается гостья.
— Что, Катюша, интересуешься Востоком? — спрашивает Михаил.
— Да нет, просто мой папа работает в посольстве, а мероприятия для жён и дочерей дипломатов называются «чай». Как правило, они вокруг чая и собираются. Каких только экзотических чаёв я ни напробовалась!
Саша искоса смотрит на мужа, и тот, чуть улыбнувшись, так же без слов взглядом указывает ей на Валю. «Маленький братик» всем своим видом выражает переполняющее его чувство собственного величия: видали, мол, какую принцессу на горошине я закадрил!
«Вот ещё не хватало нам проблем с её родителями...» — с беспокойством думает Саша.
— А чья это гитара? Кто у вас играет? — непринуждённо спрашивает Катя, ловко переключая разговор со своей фамильной принадлежности к элите на более приятные вещи.
Валя кивает на Михаила. Тот, в свою очередь, спрашивает:
— А ты?
— Немножко бренчу, — отзывается девчонка.
— Валесон, ты, давай, не сачкуй, а тамади, — говорит Саша.
— Я тамадил, тамажу, и буду тамадить! — восклицает брат и наливает в бокалы апельсинового сока.
— Главное, чтобы не гамадрил, — со смешком отвечает Катя.
— Катюша, а ты, не стесняйся, бери себе сама, — говорит Саша (и думает: «стесняться — это уж явно не про тебя»), — потому что из Вали кавалер тот ещё, без опыта работы.
— Почему это? Я гамадрил, гамаджу и буду гамадрить!
— Лучше «гамадрю», — замечает Катя, и молодёжь заливается смехом. Но тут Валя вспоминает, что он должен вести вечер, и встаёт с бокалом.
— Дорогие мои родные! Предлагаю тост за героя сегодняшнего вечера, моего брата и настоящего батю... (Михаил тоже встаёт, и выражение на его лице становится точь-в-точь, как у плюшевого медведя на холодильнике: весёлое и хитрое.) Миша, ты всегда был для меня примером... э-э... всего беззаветного. Ты никогда не торговался и не торговал, ты не от мира сего, и это так здорово! Глядя на тебя, веришь, что это возможно: быть самим собой и... э-э... человеком чести. За тебя, и чтобы твоё солнце было всегда в зените!
— И да пребудет с тобой Сила, — говорит Саша, поднимаясь и легонько целуя мужа в щёку со шрамом.
Катя тоже не молчит и не теряется, её бокал тоже звенит:
— Михаил... э-э...
— Владимирович, — подсказывает Валя.
— Можно просто Миша, — говорит Михаил, — я же Валин брат.
И девчонка без церемоний пользуется разрешением:
— Миша, я плохо разбираюсь в силовых структурах, но думаю, что мужчине, у которого такие широкие плечи, всё должно быть под силу. И если вас так любят ваши близкие — а мне, человеку со стороны, это очень хорошо видно, — значит, есть за что. Пусть у вас всё складывается с карьерой, и начальство ценит.
«Она уже и плечи его рассмотрела, малолетняя кошка», — неприязненно думает Саша, краем уха слушая, как Михаил благодарит за пожелания. И вдруг слышит что-то особенное и чрезвычайно приятное:
— ... видишь ли ты вот эту женщину, сестру твою, прекрасную и чистую, как полоска утренней зари?
— Ну, вижу, — хмыкнул Валька. — Вижу, Иван-царевич, твою лягушонку в коробчонке.
Но даже Катин смешок не отравил Саше предвкушение нечаянной радости.
— Сейчас дам подзатыльник, — говорит сестра брату, впрочем, совершенно беззлобно. — Сам ты лягух зелёный, лопоухий!
— Так знай, что если я хоть чего-то стою, — продолжает Михаил, — то только благодаря ей. И ты, Катя, будь свидетельницей. Мы когда поженились, у нас не было ничего, кроме любви, и это главное сокровище нашего дома. Алька, я тебя люблю и жду поцелуя.
— Горько! — говорит умница Катя, и Валька тоже подхватывает:
— Горько! Горько!
Саше остаётся только пойти навстречу гласу народа и поцеловать своего мужа, обняв его за шею.
[indent]
За пролетарской картошкой с курицей из кулинарии Катя разговорилась предметно. Она пришла в Валькин класс в начале учебного года, а до этого жила с отцом, мачехой и младшим братом во Франции, а до этого в Швейцарии, а до этого в Алжире, а до этого в Канаде. А когда ей исполнилось шестнадцать, она была немедленно отправлена из Парижа в Москву, так положено. Сейчас за ней присматривают бабушка и дедушка с папиной стороны, но оба работают (дед в Администрации, бабушка в Счётной палате) и живут, к счастью, не близко, на Кутузовском, и тётя, папина сестра, которая преподаёт французский в МГИМО, а живёт Катя одна (ну, не одна, конечно, а с домработницей) в трёхкомнатной отцовской квартире здесь за углом, в Мерзляковском, потому что очень крутая школа, а бабушке давно хотелось выселить беспардонных квартирантов, друзей папиных друзей, и Катин приезд стал отличным предлогом. А мама умерла от рака, давно уже, и мамина бабушка тоже, в прошлом году, а дедушка так и не оставил привычки театральной богемы и на старости лет женился, так что его жена старше «внучки» всего на три года, там грудной ребёнок, и в их дом на Малой Бронной Катя ни ногой.
— Но главное, ты здорово рисуешь, — говорит Валька. — У тебя такой талант!
— Да какой талант, — повела та плечом. — Так, баловство.
— А кем бы ты хотела быть? — спрашивает Саша.
— А кому это интересно? Запрут в универ на французскую филологию, баран жеваль травю — вот и все мои хотелки. Для МГИМО я, слава Богу, непроходимая дура, тётушка мне это сразу сказала.
— А всё-таки? Тебе самой-то чего бы хотелось в жизни?
— М-м-м… Наверное, шить театральные костюмы, как бабушка. Или открыть свою шляпную мастерскую. И ещё бы вычеркнуть два года вперёд, — добавила Катя. — Тут ещё месяца не прошло, как я в этой школе, а уже так её ненавижу!
— Зато мы с тобой познакомились, — говорит Валя на полтона ниже.
— Ну, разве что, хоть какая-то капля мёда, — вздыхает девчонка.
— Скучаешь по французским одноклассникам?
— По одноклассникам не очень, а вот по самой школе — да. По крайней мере, туда я ходила без охраны. А здесь дед пристал как банный лист, и приставил своего дебила!
— Где же твой телохранитель? — спросил Михаил.
— А мы его развели, — хмыкнул Валя, пользуясь возможностью, чтобы снова развернуть хвост. — Сбежали из нашего кафе, там же два хода. Как ты учил.
— И телефон отключили, — с удовольствием отозвалась девчонка. — Что я — уголовница, на поводке ходить? Ну, поорет дед, ну уволит его… И хоть бы настоящий охранник, а какой-то кулинарный техникум! «У нас в Рязани грибы с глазами». Раньше в банке инкассатором работал.
— Нет, ребята, так нельзя, — с беспокойством проговорила Саша, глядя на Михаила. — Дедушку надо щадить. А вдруг у него сердечный приступ? Или у бабушки?
— Из-за меня, что ли, приступ? Я вас прошу. Да ничего с ними не случится. Я им всем как пятая нога в телеге. Фамилию есть кому продолжать, мою маму они терпеть не могли, а я, видите ли, похожа на неё — а на кого мне быть похожей? На соседку? Думали пристроить меня в английский колледж, но я им всем сказала, что если меня не оставят в покое, то я, как в «Сороке-воровке», обязательно принесу им в подоле, раз они все так этого боятся.
Валька покраснел.
— Не надо драматизировать ситуацию. — сказал Михаил, прерывая неприятную паузу. — Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божьими нарекутся. Катя, можно твой телефон?
Катя помедлила, но послушалась и вынула из кармана джинсов тонкую «раскладушку», которую Валька проводил восхищённым взглядом.
Михаил пощёлкал джойстиком меню.
— «Дебил»?
— Угу.
— А как его на самом деле зовут?
— Не знаю. Витя, что ли…
Ещё один щелчок.
— Виктор? Привет, служивый. Тихо-тихо, братишка, не кипешуй, у всех проколы бывают. Да. Она всего лишь в гостях у своего одноклассника. Ты сейчас где? Давай на углу Медвежьего. Угу, уже выдвигаюсь.
Сложив телефон и возвращая его Кате, он усмехнулся:
— Катюша, не того калибра твой дедушка, чтобы его сразу на коврик отправлять. Только терпение и уважение.
— На какой коврик?
— Да это мультик такой, «Бобик в гостях у Барбоса», — подхватил Валя. — Не видела? Я сейчас тебе покажу.
Как же ему хотелось произвести на неё впечатление…
[indent]
«Дебилу» тоже нашлось место за столом. Его звали Витя, он действительно окончил кулинарный техникум и до армии успел полгода поработать в своей Рязани, в столовой знаменитого училища. Впрочем, Саша не сомневалась, что Мишка обязательно притащит брата меньшего в дом, как того списанного плюшевого медведя. По указанию «спасайте взятых на смерть», которое выдал ещё царь Соломон Давидович, сын легкомысленной Вирсавии.
Первым делом Михаил налил новому гостю стопку японского розового шестиградусного вина «Сакура», которое Саше подарили коллеги на день рождения вместе с набором маленьких плоских тарелочек. Вытащив бутылку из шкафчика, хозяин заявил, показывая на этикетку с иероглифами, что это секретный боевой эликсир прямиком из Шаолиня. (Хотя иероглифы были японские, а не китайские, и картинка изображала нежно-розовую цветущую ветвь вишни на фоне горы Фудзи.)
— Тайцзицюань, — подыграла мужу Саша. — Его пьют по каплям. Миша перед особо ответственным заданием всегда прикладывается.
Парень покосился на ширму с иероглифами, на кашпо с китайскими красными узлами и кистями и на Сашин халат с драконами. Потом принюхался к напитку.
— Вроде как компот из шиповника...
— Кулинарный техникум! — громким шёпотом заявила Катя Вальке.
Но каким-то чудом буквально через минут десять трапезы за гостеприимным столом девочка-мажорка и незадачливый телохранитель делают первое движение сообща — вместе подпевают игре Михаила на гитаре.
[indent]
Что нам делать с пьяным матросом?
Что нам делать с пьяным матросом?
Что нам делать с пьяным матросом?
Господи, спаси!
[indent]
В центре Земли, ветхий и древний,
Есть один змей — твёрдый, как кремний.
Мы ходили смотреть всей деревней —
Ой, не голоси!
[indent]
Он лежит, сам еле дышит,
Глаз закрыт, жар так и пышет,
Кто что скажет — он всё услышит,
Господи, спаси!
[indent]
— Точно про моего дедушку! — говорит Катя, но не уточняет, о каком именно поётся.
— И что же нам делать с пьяным матросом? — со вздохом спрашивает Саша.
— Это со мной, что ли? — в один голос отзываются Катя, Валя и Витя, и все дружно смеются.
И пока Витя рассказывает, по большей части обращаясь к Михаилу, как этим летом он провалил экзамен в Академию ФСБ, Саша пробирается в коридор, вытаскивает из кармана плаща Костину визитку и, не глядя, чтобы не запомнить ненароком номер его телефона, рвёт картонный прямоугольник в клочки и спускает в унитаз.
[indent]
Когда Катя с телохранителем, наконец уходят, а Валя вспоминает, что у него вообще-то не сделаны уроки на завтра, и остаётся на кухне с включённой лампой и монитором, Саша пропускает Мишку в душ первым (зная, что она ждёт, он быстрее оттуда вынырнет), а сама идёт в комнату, переносит туда плюшевого медведя и сажает его на свой туалетный столик, раскладывает диван, перестилает постельное бельё.
И проносится обратно пулей мимо вскочившего Вальки, едва успевая добежать до раковины в кухне, чтобы оставить там весь их великолепный ужин.
«Как любовь к Костику», — против воли думает она.
— Не буду больше покупать эту курицу, — говорит Саша брату, всё ещё откашливаясь и отплёвываясь, и тщательно прополаскивая рот, и поскорее смывая гадость тёплой водой, и тщательно поливая стенки раковины средством для мытья посуды. И снова моет, уже тряпкой, но до дрожи в коленях боится глянуть в сеточку слива, хотя знает, что там блестит. Только направляет туда воду рукой и думает: «Господи, да что же это…»
— Курица была очень вкусная и свежая, — возражает Валя. — Правда, Сашхен, это с твоим здоровьем что-то не в порядке. Если постоянно рвота...
— Наверное, моя поджелудка, — говорит она первое, что приходит ей в голову.  — Или камни. У мамы примерно в моём возрасте появились камни в жёлчном.
— Саш, так ты, это… — Валя подходит ближе, Саша поворачивается к раковине спиной, так чтобы не дай Бог он не заглянул. — Слушай, давай прямо сейчас посмотрим клинику. По желудочным болезням. И тебя запишем. Как там врач называется?
— Давай, — говорит Саша. Лишь бы он поскорее сел за свой компьютер и не увидел, как она достаёт из слива золотые монеты со странным номиналом. — Гастроэнтеролог.
— Это ты на своём Тайване, наверное, желудок испортила, — ворчит заботливый Валька, щёлкая то клавиатурой, то мышью. — Там же не кухня, а сплошной огонь с бритвой, так?
— Да нормальная там была кухня, — шепчет Саша, зажимая в руке монету. Всего одна она оказалась. Одна.
— Вот, смотри, семейная клиника «Ваш добрый доктор», ещё какая-то «Лечу», ещё «Моситалмед» на Гоголевском…
Открылась дверь санузла.
— Аль, свободно!
— Если есть где-нибудь на завтра, с четырёх до шести, запиши меня.
Мишка появляется на кухне во всём своём скульптурном великолепии с полотенцем на бёдрах и, увидев бледную до зелени Сашу, с беспокойством вопрошает:
— Люди, что случилось?
— Да у меня желудок забарахлил. А у тебя как, в порядке? Курица не пытается взлететь?
— В последнее время её постоянно вот так выворачивает, — ябедничает Валька. — Скажи ей, чтобы сходила к врачу.
— Думаю, у меня камни, как у мамы, — говорит она и мужу. — Да не волнуйтесь вы, схожу я в клинику, никуда не денусь!
Заперевшись в душевой, которую все они втроём продолжают величать ванной, Саша первым делом прячет монету в шкафчик, в коробку с тампонами. Туда ни Миша, ни Валя точно не заглянут. И хотя она старалась не смотреть на маленький золотой кругляш, но всё-таки увидела, что на аверсе монеты изображён не ноль, а восьмёрка, знак бесконечности.
[indent]
— Миша, какой же ты… плюшевый… — Саша целует его шрам на сердце. — Что, наконец-то медведь получил по заслугам?
— Угу. Мечтал только об одном: как приду домой, так сразу возьму мою маленькую Альбу и махну с ней на Баунти… Солнышко, у тебя точно живот не болит? Честно?
— Честно. Не беспокойся, оно сразу отпустило. Я ношпу приняла. И ты же знаешь, Настойка Аира — это лучшее лекарство для бесстыжей Альбы… которой всегда мало…
— Солнышко, — он обнимает её, родной Мишка, здоровый медвежище, именно и только такой, которого она любит. — Ну, что случилось, можешь ты мне наконец сказать?
— Что случилось? Вот представь, я прихожу домой, а на диване сидит плюшевый медведь. Хорошо, что у нас нет часов с кукушкой. Потому что если бы она закуковала на пару с моей головой, меня бы точно ждали в гостях у сказки. У Кащенко. Диагноз: плюшево-адреналиновый шок. Мишка, я же вправду чуть-чуть с ума не сошла! А может, уже сошла. Ты хоть бы открытку какую ему в лапы дал, хоть бы клочок бумаги… Нельзя же так!
— Аленькая, ну, я же СМС-ку послал. Я же не знал, что ты отключишь телефон. Ну, прости меня…
— Я же подумала, что это ты превратился! — здесь Сашиной выдержке наступает предел, и она бросается в слёзы, как в воду. — Как вязаный пёсик Варежка опять стал варежкой, потому что та девчонка — вот идиотка! — променяла его на настоящего живого щенка. Как будто Варежка был не настоящий, не живой, а какая-то функция, фикция!
Давно её не сотрясали такие мощные водопады. Пришлось выбраться из-под одеяла, найти первый попавшийся платок, на ощупь, в сумке.
Он садится на постели, ловит Сашку в мебельной тесноте, усаживает к себе на колени, целует её, сморкающуюся и мокрую. И говорит, кивая на медведя, поблёскивающего в темноте пластмассовыми пуговицами (Какие это блики они пускают, откуда? Звёзды, что ли, светят на него?):
— Сейчас выкину его нафиг в окно.
— Ты что — «выкину»! — спохватывается Саша и наконец успокаивается. — Это же мой любимый медведь Кай! Который пришёл ко мне против времени и помолодел. Вот ты уедешь в очередную командировку, так я буду спать с ним вместо тебя. Чтобы ты ревновал. В точности, как у Цветаевой: «я ревную тебя к тебе».
В ответ Михаил целует её и шепчет:
— А на Баунти моя маленькая Альба никогда не плакала после любви…
— Плакала. Просто ты не замечал.
Он укладывает её, укрывает и потом пробирается к ней под одеяло. (Она даже как-то заметила, что у неё сердце замирает от такого порядка вещей, и пыталась втолковать, как её умиляет, что он заботится о ней, ограждает её, а потом в этой ограде занимает самое скромное место. С первого раза Мишка не понял: «А как надо?» Она сказала, что можно же, например, лечь рядом и потом накрыться, или лечь сначала каждый под своё одеяло. Он засмеялся: раньше-де об этом не задумывался, а теперь — когда задумался — видит совсем другое. Видит то, что снова и снова проникает в её личное пространство, как на неизведанную территорию. Как в первый раз. «Нет, мужчины — это другой вид жизни, честно слово, — качает она головой. — Инопланетяне какие-то…»)
От слов он намеревается снова перейти к делу, но Саше кажется, что если она снова впустит его, то теперь он уж точно поймёт её сон (и поймёт превратно!), узнает номер телефона и увидит золотую монету в коробке с тампонами. Поэтому она очерчивает пальцем абрис его лица и говорит:
— Думаешь, у Вальки это серьёзно? Мне кажется, для этой Кати он будет как тот… французский актёр, «Игрушка»… как его? Вылетело из головы…
— Пьер Ришар.
— Точно. И что-то я сильно сомневаюсь, что для неё это… м-м… первая любовь. Говорить без запинки «принесу в подоле»... перед посторонними людьми! Ты уверен, что у них ещё ничего не было?
— Аль, ну они сами разберутся. У Вали голова на плечах есть — пусть пользуется.
— Знаю я эти ваши головы на плечах, — горько вздыхает она. — В штанах у вас головы.
— Аленькая, — говорит он, тоже со вздохом, как эхо, — что тебя беспокоит? Ну, что? Солнышко… «И о гроб невесты милой он ударился всей силой». Это пароль.
— Даже не знаю, как сказать.
— Говори, как есть.
— Вчера мне снился ужасный сон... Будто мне кто-то позвонил, не помню точно кто, и попросил выручить с переводом — ну, попереводить какому-то бизнесмену, постоянному клиенту, к которому приезжают китайские партнеры. Изготовление коробок… или бумажная продукция, в общем что-то с целлюлозой. Я требую словарь терминов, но мне говорят, что на месте я всё узнаю сама. Я прихожу в «Мариотт-отель», где у них встреча, и вижу, как из «властелина колец» выходит Костя из Торпы. В элегантном сером пальто. Серый господин. И нет там никаких китайцев, это он нарочно меня туда заманил! Мы с ним оказываемся в каком-то тёмном помещении, и он говорит, что я его женщина. Что я… придумала себе сказочного принца на бумажке… и живу с тем придуманным, а живым человеком, Костей, брезгую. Но я же вижу, что он не человек! Я попыталась вырваться, но там не было никаких выходов, только какие-то стеллажи и ящики, как в библиотеке, при переезде… Он хотел, чтобы я изменила мир. Говорил, что не требует невозможного. Что в Торпе я его прокляла. Изъявила свою волю словами, что-то про деньги… Я уже точно не помню, я действительно что-то говорила. Он утверждал, что я сказала так: «Вот появятся у тебя деньги, тогда и ходи по проституткам». И у него появились деньги, и я должна продать ему ночь в обмен на жизнь без памяти о Торпе. Тут я понимаю, что на мне только чулки и туфли, красные, на огромных каблуках… Ну, это же ужас, Миша! Мне же никто не нужен, кроме тебя, я же ни с кем, никогда… Ты думаешь, я совсем больная, как эта Альба, которую — Господи! — я же сама и придумала?!
— И ты была с ним, с этим Костей? — говорит Михаил очень спокойно, по-прежнему обнимая её крепко и нежно. — В том сне?
— Я успела проснуться, — сказала Саша, почти не лукавя.
Он спрашивает снова, после небольшой паузы:
— Александра, Защитница Людей, ты же не отреклась от нашего зелёного рая?
— Я ничего ему не обещала! Я вообще с ним не говорила, только искала выход из западни! А сегодня, то есть вчера, позвонил Славка Разумихин и попросил помочь его племяннице, она у него журналистка… Она взяла у меня интервью. И тут в кафе, где мы сидели, вошёл Костя. Мы остались одни, он тоже что-то такое начал говорить, как во сне, но я вспомнила о той записке карандашом в ячейке камеры хранения и попросила у него прощения. Он почти сразу ушёл, но… сказал, что ты погибнешь. Оставил мне визитку, я порвала её и выкинула в унитаз. И когда я пришла домой и увидела этого медведя... Я просто... вот правильно говорят: тронутая. А сейчас, когда ушла Катя, меня вытошнило золотыми монетами. Одной золотой монетой. Миша, неужели это всё — мои галлюцинации? Неужели я это всё придумала? Неужели я закончу свои дни в психушке? Господи, как же мне страшно! Я даже не уверена, что ты лежишь рядом со мной и обнимаешь меня. И ещё уже совсем ужас: звонил этот… мой отец. Кого-то там у него с наркотиками вывезли в неизвестном направлении. Какого-то сына. Уж не знаю которого. Наверное, от третьей, потому что он говорил, что сын несовершеннолетний, но уже студент, это семнадцать, получается... Просил помочь. Миша, я не представляла, что могу до такой степени ненавидеть. Даже того Фарита Коженникова я просто боялась. А здесь...
— В воскресенье сходим вдвоём к Исповеднику Феодору, — говорит Михаил. — А завтра с утра позвоню твоему отцу. Его номер ты не вытерла?
— Не вытерла. Мишенька, но мне так страшно от мысли, что ты — моя выдумка, а настоящие — это Костя с Егором!
— Об этом не беспокойся, — он целует её в лоб. — Я  — настоящий. И прошлый, и будущий. Я дестаби Махайрод, так ведь?
— И ты правду сказал? Что любишь меня?
— Ну, конечно, правду.

+3

12

ОЙ! Любимая тема!  :jumping:

Стелла написал(а):

В иврите "руах" - это и ветер, и дух, и сквозняк.))) Поди разберись, если вообще не ясно, что было изначально: - слово или вещь. (давар) 

Но перевод - это всегда раскопки.)))

Берешит хайа хад/давар (Ин 1.1)
Это в шкафчиках нашего славянского мозга, хоть и снабжённого семитскими извилинами, мысль, слово, дело и вещь лежат на разных полочках  :unsure: Потому мы и многоценное  давар переводим, исходя из контекста, то одним термином, то другим. А древние писатели Священных Текстов мыслили иначе. Для них "Творец подумал", "Творец сказал", и "Творец сделал" - это всё об одном и том же. И Давар Создателя - та самая высказанная (или высказываемая?) мысль, которая неизбежно становится плотью и всегда действует.
По моим личным ощущениям, у каждого человеческого языка свой вкус, запах и цвет.
Первые впечатления от услышанных слов Пролога Евангелия от Иоанна на русском языке (В начале было Слово...) - таинственно, маняще и... холодно-отстранённо. Кроме фразы "и Слово стало плотью и обитало с нами".  :yep: От греческого текста "эн архе ен хо Логос" уже теплее, но всё ещё не близко. А вот когда впервые ко мне в руки попал перевод Евангелия на иврит (в моём зелёном студенчестве), и я прочитала "Берешит хайа хад/давар"... Это как одновременно и мурашки по коже, и жар изнутри. Непостижимая Тайна, которая вот здесь, рядом, со мной и на века, и она, эта Тайна, вне времени и пространства, над всем. А я такая маленькая-маленькая, и мне одновременно и страшно, и восхитительно, чувствую себя и абсолютно беззащитной, и совершенно защищённой. И вот что...  :blush: Кажется, в тот момент я стала понимать монахинь и вдов, отказавшихся от повторного замужества ради молитвы и уединения. 
И сходство Пролога и первых слов Торы поразило меня, опять-таки до горячих мурашек,  ;)  именно при чтении Евангелия на иврите. Схожесть греческого оригинала Евангелия Иоанна и Септуагинты была ранее отмечена каким-то уголком головного мозга, но не более того.

Дорогой Старый Дипломат!
У меня пятьсот миллионов мыслей по поводу прочитанного. Роятся, толпятся и наступают друг другу на пятки и пальчики. К счастью, не все они вербализуются, и не все изливаются в виртуальное пространство. Спасибо вам!
Пошла дальше читать!  :flirt:

Отредактировано Jelizawieta (03.09.2019 14:18)

+2

13

Искренне благодарю, Елизавета, за Ваш драгоценный комментарий.
И знаете, если даже искра Божья, способность к творчеству, так сладка (под словами о сладости и горечи даже применительно к книге с маленькой буквы любой автор подпишется!))), то каково же Присутствие?! Если тень каравеллы так изящна и быстроходна, то какова же сама каравелла!
Сегодня (вернее, в начале завтрашнего дня) уже вывешу эпилог. Труд двух с половиной лет закончен )))

+2