У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Уважаемые пользователи! После сбоя в работе форума, что произошёл 17.04.2018, наблюдаются проблемы со скоростью загрузки и отправкой сообщений. Ждём решения этой проблемы от администрации хостинга.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Теодицея

Сообщений 31 страница 58 из 58

31

Жаль. Ну, ладно, авось, другие читатели, если они есть, скажут, в какой момент это становится очевидно. Боюсь, кабы не слишком рано.
Осталась развязка - пара глав. Продолжение следует.

0

32

В "Сундучок" я несколько очерков Коути по викторианским семьям и судам выложил, пусть и без иллюстраций, потом можно ещё будет.

0

33

Спасибо! Изучаю очерки со всем тщанием. А пока - вот ещё глава.

24 августа. Пощёчина
Если бы я лучше знала мистера Хардинга, то сошла бы с ума от беспокойства. К счастью, мне не дано было угадать, что у него на уме. Потому я переключилась на более насущные проблемы и лишь с некоторым беспокойством ожидала визита обоих джентльменов, который намечался в Хэвиншем-Корт на вечер.
Меня беспокоила не только мысль, как я объясню ночное отсутствие и безобразный свой внешний вид. Ибо моё платье при пожаре изрядно пострадало. Понимая это обстоятельство, судья отвёз меня в пролётке и проводил до дверей дома, всем своим видом отметая возможные вопросы. Обитателям Хэвиншем-Корта он сообщил о том, что будет иметь честь нанести официальный визит нынче вечером.
Поскольку известие о ночном происшествии уже знал молочник, оно мгновенно стало известно кухарке, от неё горничным. Каким образом о таких вещах узнают господа, понятия не имею. Ведь они не слушают сплетни. Преимущество моего положения состоит в том, что со мной не стесняются делиться ни те, ни другие. Таким образом, к десяти часам утра вся прислуга была оповещена о новом преступлении и взбудоражено его обсуждала. На господской половине  пока царила тишина.
Я проскользнула к себе, чтобы переодеться. Зеркало подтвердило мне печальную мысль: я выглядела редкостным чучелом. Мистер Хардинг проявил чудеса выдержки, не шарахнувшись от меня утром.
Мне понадобилась вся моя изобретательность, чтобы обрести сносный вид. Правда, для этого пришлось надеть платье из серебристо-серого шёлка, приберегаемое для самых торжественных случаев. В нём я ещё могла убедить себя, что не утратила последние остатки женственности. К тому же, некоторые уверяли, будто оно удивительно подходит к моим глазам.
Отражение в зеркале полностью удовлетворило меня минут через сорок. Никогда прежде я не проводила столько времени за туалетом. Это заставило меня задуматься, для чьих печальных внимательных глаз предназначалось всё моё нынешнее великолепие.
Придя к этому выводу, я едва не кинулась   переодеваться. Что я себе выдумала? У моего  счастья нет будущего. Мне никогда не достичь тех пределов, на которые замахивалась дерзкая фантазия. Сегодня вечером он придёт не ко мне, я буду тщетно ждать его дружеского взгляда. Вчерашнее минуло, и мне не стоит думать об этом. Возможно, мне даже не стоит являться перед ним, чтобы не испытать этого разочарования. Если бы не лихорадочное любопытство, подстёгивавшее меня, я бы так и поступила. Но мне до ужаса хотелось узнать, какой выход из создавшегося положения придумали судья и мистер Хардинг.
Так я переходила от восторга к полному унынию, блуждая между окном и туалетным столиком и стараясь не глядеть на часы. Ближе к полудню я взяла себя в руки, подумав о том, что для настоящего счастья мне достаточно знать, что всё это просто БЫЛО. Внезапное содружество, возникшее между нами в горящей церкви, казалось теперь неслыханным блаженством, хотя я не могла толком припомнить произошедшего, оно вставало перед глазами чередой несвязных картин. И было утро, когда он боялся разбудить меня. А потом мы пили кофе, и мировой судья переживал за нас обоих. Поистине, за всю мою жизнь со мной не случалось столько восхитительных происшествий за такое короткое время!
Я решилась покинуть комнату лишь перед обедом. И блаженство закончилось, словно меня окатили ледяной водой.
Первой, кого я встретила, была мисс Алисия. Она тоже была одета иначе, чем всегда, и в её облике была явственная угроза.  Тёмно-красное  платье, отливающее в царский пурпур, удивительно шло её яркой красоте брюнетки. В этом платье она больше походила на  испанскую сеньориту. Но холод, которым она обдала меня, был родом из вечных снегов севера.
- Вы пропустили урок, мисс Кори! Как вы можете объяснить своё поведение?
Никогда прежде она не разговаривала со мной в таком тоне. Я говорила уже, что за прошедшие дни Алисия Хэвиншем повзрослела на несколько лет. Но до сегодняшнего дня я ещё сохраняла на неё своё влияние.
Впрочем, объясняться мне было, действительно, нечем. Каковы бы ни были драматические происшествия, которые помешали мне явиться вовремя, я нарушила свои обязательства. Неважно, что уже несколько дней Алисия не проявляла никакого желания продолжить занятия. Я должна быть в полной готовности в любой момент, когда ей вздумалось бы этого потребовать. Я была лишь прислугой, и сейчас мне напоминали об этом со всем  презрением истиной аристократки.
- Я прошу у вас прощения, мисс Хэвиншем. Этого больше не повторится. Вы вправе потребовать дополнительный урок в любое удобное вам время.
Она обожгла меня ледяным взглядом:
- Разумеется, этого больше не повторится. Я приказываю вам удалиться в свою комнату и не показываться до тех пор,  пока я не приму решения относительно вашей дальнейшей судьбы.
Она развернулась с поистине королевским величием и указала мне на дверь. Я покорно направилась к выходу. Да, Алисия снова играла роль, и я могла лишь посочувствовать бедному полковнику. Мы с ним разделяли общее несчастье. Впрочем, мисс Хэвиншем была, как всегда, блестяща в драматургии, но безобразна в режиссуре. Где она набралась этой пошлости?
- Позвольте вам напомнить, Алисия, что леди не должна указывать пальцем. Это театральный жест, он выглядит вульгарно в обыденной жизни.
Я не смогла удержаться, чтобы не продолжить дело, ради которого меня, собственно, наняли. Какой-то будет моя дальнейшая педагогическая карьера?

Ну, вот я избавлена от мучительных сомнений и несбыточных фантазий. Мне не удастся нынче вечером увидеть мистера Хардинга, а завтра, вероятно, я буду уже далеко. Единственное, что утешало меня в нынешнем положении, - мысль о том, что все эти события отдаляют меня от Лайонела Хэвиншема. За своими женскими заботами я успела забыть о том, что нахожусь под одной крышей с человеком, оказавшимся во власти удивительного безумия. Действительно, ведь во всём остальном мистер Лайонел выглядел вполне нормальным, так что никто не смог бы заподозрить его. Единственное отклонение от нормы – неожиданный интерес ко мне.
Воспоминание об этом вернуло меня с небес на землю. Я поняла, почему столь безудержно разыгралась моя фантазия в отношении мистера Хардинга. Всему виной домогательства Лайонела, отвергнутые мной со всей решительностью, но пробудившие во мне дремавшее женское начало. И все мои нерастраченные чувства потоком излились на неповинного эсквайра. Правда, надо сказать, что он заслуживал самых пылких восторгов, но едва ли ему сделает честь неистовая влюблённость старой девы со склонностью к точным наукам.
И всё же изгнание казалось мне катастрофой. Я редко плачу. На моей памяти, в последний раз это случилось девять лет назад на похоронах отца. Так и теперь, мне удалось сдержать слёзы, вызванные откровенной прямотой моего открытия. Но не могу сказать, что это не стоило мне никакого труда.
Мой домашний арест становился всё более мучительным, чем ближе подходило время визита благородных джентльменов. Что там будет? Удивится ли он хотя бы мельком, что меня нет?
Нет, не буду обманывать себя, я была в полном отчаянье, зная, что со мной поступили несправедливо. Алисия Хэвиншем, женщина, которая, прямо скажем, сама не являлась образцом добродетели, просто отомстила мне, ведь самой ей так и не удалось вызвать интерес эсквайра Хардинга. Тогда как мне… Мне вспомнилась твёрдая мускулистая рука сквозь нетолстую ткань рукава. Да, это было счастье, подаренное мне, и что бы ни было со мной в дальнейшем, я не забуду одну истину: «Я люблю этого человека!»
Эта мысль придала мне мужества переносить злоключения. И тут в мою дверь постучали. На предложение войти внутрь просунул кудлатую голову Билли, садовник.
- Мисс! Там все собрались на террасе, и судья требует, чтобы вы пришли. Вы отправитесь туда, мисс?
- Конечно, Билли. Спасибо тебе.
Я поднялась и оправила складки платья. Надеюсь, мои шаги были решительными, а лицо спокойным.
Садовник медлил. Когда мы оказались вместе в коридоре, он внезапно произнёс:
- Если вам это поможет, мисс, знайте, что никто не осуждает вас. Вы правильно вели себя, и Бог этого не забудет. Вы спасли Берту Фогель. Пусть кто-то из господ похвастает, что сделал столько же.
- Берту спас эсквайр Хардинг, Билли. Одна я ничего не смогла бы сделать.
- Это ничего. Всё равно вы замечательная девушка, и у нас все вас любят.
Это трогательное напутствие придало мне сил, и я вышла на зов судьи, улыбаясь при мысли о дружеском сочувствии, которое проявил ко мне простой парень. Поэтому первые мгновения на террасе дались мне легко.
Я окинула взглядом собравшихся. Миледи казалась недовольной. Она избегала смотреть не только на меня. Быть может, я не права, но в последние дни хозяйка пряталась в себя, как устрица в раковину, встречая с раздражением всех, кто пытался её вернуть к печальной действительности.
Алисия наградила меня взглядом, в котором пополам мешались презрение и открытая ненависть. Она выглядела ещё более роскошно, украсившись рубиновым гарнитуром, который прежде надевался лишь на бал.
Сэр Кристофер бросил на меня заинтригованный взгляд. Я никогда не являлась перед ним в облике светской женщины. И он, должно быть, не ожидал, что за скромной внешностью домашней учительницы скрывается что-то интересное.
На Лайонела я избегала смотреть, хотя кожей ощущала его взгляд. А вот мистер Хардинг… Его взгляд я тоже ощутила, но не как ожог, а как прикосновение дружеской руки. Я решилась посмотреть в ответ. Его глаза  вопрошали. Неужели я так плохо владею собой, что он без труда прочёл все неприятности сегодняшнего дня у меня на лице?
Что до судьи, то он удовлетворённо кивнул при моём появлении и окутался дымом своей неизменной сигары.
- Ну, что ж, теперь все в сборе, и мистер Хардинг может сделать своё заявление. Эсквайр попросил меня присутствовать при этом. Кажется, он желает сказать нечто важное, господа, и я прошу со всем вниманием отнестись к его словам.
Под уничтожающим взглядом Алисии я пробралась поближе к судье и пристроилась в уголке.
Эсквайр встал. Это само по себе выглядело внушительным заявлением, имея в виду его огромный рост. А он к тому же помедлил, собираясь с мыслями, и это придало дополнительную весомость его словам.
Сэр Кристофер воспринял его молчание за нерешительность.
- Смелее, эсквайр! Мы готовы послушать. Кажется, вы хотите сообщить нам нечто ужасное?
Мне показался неестественным его бодрый тон.
Мистер Хардинг кивнул:
- Да, милорд, я хотел сказать нечто ужасное, - он прямо посмотрел на хозяина Хэвиншем-Корта.- Имею честь заявить, что вчера мне пришлось стать свидетелем ещё одного злодеяния, совершённого неизвестным злоумышленником. Вечером двадцать третьего августа при пожаре в церкви погиб викарий Джонсон. К тому же… - он сделал паузу и внимательно оглядел собравшихся. – Жертвой насилия стала женщина, находящаяся в услужении у миссис Лаудон, - Берта Фогель.
Крис Хэвиншем дёрнулся в своём кресле, будто его кольнули иголкой.
- Знакомое имя, Кристофер? – елейным голоском спросила мисс Алисия.
Мистер Лайонел, как обычно, стоял у самой балюстрады, скрестив руки на груди. Ветер шевелил его чёрные кудри, а на лице бродила непонятная усмешка.
Я забыла сказать, что кроме хозяев на террасе присутствовал мистер Гнедич – единственный из гостей, не покинувших дом. Он подал голос:
- Как некстати меня выпустили! Надеюсь, что британское правосудие не решит, будто это снова сделал я?
Эсквайр качнул головой, лицо его было серьёзным:
- Берта Фогель сама назовёт имя насильника, когда придёт в себя. В настоящее время мы лишь можем высказать некоторые выводы, к которым пришло независимое следствие, и которые согласился принять во внимание инспектор Макфейден.
- Мы с удовольствием послушаем вас, эсквайр, - излишне вежливо произнёс мистер Лайонел.
- Я удовлетворю ваше любопытство, - пообещал эсквайр.
Миледи неожиданно встала:
- Прошу простить меня, джентльмены. В последнее время я плохо себя чувствую. Поэтому прошу избавить меня от неприятного разговора.
Судья глянул на мистера Хардинга с ироническим любопытством. Эсквайр нахмурился, потом поклонился:
- Конечно, миледи. Извините, что не принял это во внимание, затрагивая столь щекотливую тему.
Миледи холодно и величественно кивнула:
- Джентльмены, к сожалению должна вас покинуть. Мне было очень приятно… - она не договорила, но вышла прочь без особой поспешности.
После её ухода русский господин поощрил мистера Хардинга:
- Итак, эсквайр, слабонервные удалились. Вы можете продолжать. Следствие обнаружило что-то интересное? Что это было?
- Личность преступника, - тихо, но отчётливо ответил Артур Хардинг.
- И что же в ней замечательного? – с иронией спросил мистер Лайонел.
Мистер Хардинг смотрел на него с пристальным вниманием, словно хотел увидеть нечто недоступное простому глазу.
- Специалисты, изучающие душевные болезни, зовут это манией. Человек ничем не отличается от обычных людей: он ест, спит, общается, он даже думает, как все нормальные люди. Но это только до той поры, пока дело не касается единственного предмета, который составляет суть его болезни. В этом предмете несчастный полностью утрачивает связь с реальностью и контроль над собой. Он способен совершить немыслимые дела, которые при этом сохраняют видимость продуманных и осознанных действий. Говоря словами Шекспира, в его безумии есть метод.
- Очень интересно, - откомментировал мистер Гнедич. – И кто же из присутствующих, по-вашему, подходит на роль маньяка? Лично я за Оливера Стила. Он совершенно рехнулся от своего осколка египетского кирпича и едва не свёл с ума остальных.
Его цинизм показался мне совершенно отвратительным. Хотя я прекрасно знала, что русский ни в чём не виноват, во мне снова зашевелилось необоснованное подозрение. Этот человек обладал даром восстанавливать против себя окружающих.
- Нет, мистер Стил не страдает тем видом мании, который опасен для окружающих, - спокойно ответил эсквайр Хардинг.
Я уже обратила внимание, что судья доверил ему посвятить собравшихся в обстоятельства дела, и не могла понять, что они задумали.
- Итак, Оливер Стил не может быть кровавым убийцей, и тем более не способен на святотатство. Его мания совершенно безобидного свойства. Человек, о котором мы говорим, куда опаснее и куда несчастнее.
Голос эсквайра звучал мрачно, но на мгновение мне почудилось в нём сожаление.
- Суть его мании – обида на Создателя. Я не могу вам сказать, чем Господь не угодил этому человеку, который в своём безумии счёл его недостаточно добрым и всемогущим. Как вы помните, богословы именуют это теодицеей. Теодицея и стала содержанием мании, преследующей преступника. Обратите внимание на связь, которая имеется между всеми событиями. Мы имеем последовательное нарушение заповедей Господних: не убий, не укради, не прелюбодействуй… - Артур Хардинг сделал паузу.
И в этой паузе неожиданно прозвучал иронический голос Лайонела Хэвиншема:
- Вы забыли ещё об одном связующем обстоятельстве, господа. Во всех случаях каким-то образом причастным к происшествиям оказывается эсквайр Хардинг.
Эсквайр глубоко вдохнул, я заметила, как раздулись его ноздри.
- Не лжесвидетельствуй, - закончил он мрачным тоном.
Потом неожиданно пересёк всю террасу, остановился перед Лайонелом, помедлил одно мгновение, словно взвешивая… и звонко ударил его по лицу.
Мистер Лайонел отшатнулся, на щеке его мгновенно проступил яркий след удара.
- Вы вправе потребовать удовлетворения, мистер Хэвиншем, - спокойно произнёс Артур. – Выбор оружия за вами.
Преступник поднёс ладонь к щеке, словно хотел стереть позорную отметину. Потом смерил эсквайра взглядом, нарочито задержавшись на трости.
- Шпага, - торжествующе бросил он.
Я услышала за своей спиной досадливый голос судьи:
- Артур сделал это наихудшим способом из всех возможных.

+2

34

Как хромому фехтовать? А ведь такого решения можно было ожидать...

0

35

Пара замечаний - одно из которых относится не только к этой главе. "Эсквайр" как обращение - это не "излишне вежливо", это грубо и высокомерно. И вообще-то просто по сословию обращаться не очень учтиво ("Скажите, милорд..." - вежливо, а просто "Скажите, лорд..." - очень резко, разве что король себе такое может позволить),  а уж обращение к собеседнику с неопределённым артиклем (хоть он и прирос к "сквайру" в подписях, адресах и т.п.) - просто откровенное хамство.
И уже по мелочи. Боюсь, что вспоминать что бы то ни было сквозь ткань рукава, даже нетолстую, - задача неординарная. А судья, который при дамах курит свою неизменную сигару - очень невоспитанный человек. Он мог бы спросить на это разрешения - но вынужден был бы повторять эту просьбу при появлении каждой новой дамы, включая повествовательницу.
Но что получится из дуэли - очень интересно. "Божий суд" при таком поводе, безусловно, совершенно уместен (хотя вопрос о выборе оружия по правилам решают секунданты, а не сами дуэлянты, которым с момента пощёчины вообще разговаривать между собою не положено было - но тут, конечно, случай исключительный во многих отношениях).

0

36

Про решения выбора оружия - вот такбыло  в Англии в то время? Во
Франции вроде бы тот, кого вызвали. Мб, не во все периоды истории...

Отредактировано Диана (16.01.2013 21:23)

0

37

Не знаю, как там было в Англии с дуэльным кодексом, но во Франции и в России оружие выбирал обиженный. В данном случае процедура выбора оружия - часть формального вызова на дуэль. Даже если это делалось при посредстве секундантов, утяжелять этим подробностями и без того неудачную повесть не считаю возможным. Исторической правдой, на мой взгляд, здесь необходимо пренебречь во имя правды искусства. Обстоятельство, усложняющее затею Хардинга, по драматургии, должно проявиться здесь и сейчас, при этой эмоциональной обстановке и этих свидетелях.
Более того, в следующей главе "в цирюльню за ненадобностью" отправятся и секунданты. Лишняя сущность, которой нет места в сюжете.
С остальными замечаниями согласна.
Сейчас ещё раз гляну последнюю главу и выложу. Тогда уже можно будет говорить о целом.

0

38

25 августа. Последний вызов небесам
В этот день моя служба в Хэвиншем-Корте окончилась. После завтрака меня пригласили в библиотеку, где миледи в самых скупых выражениях сообщила, что в моих услугах более не нуждаются. Мне не назначили срок, когда я должна была покинуть усадьбу, но предполагалось, что сделаю это в самом скором времени.
Впрочем, вопреки желаниям хозяев, мой отъезд приходилось немного отложить. Инспектор Макфейден вызвал свидетелей для дачи показаний по поводу пожара в церкви. Берта Фогель всё ещё не пришла в себя, и доктор опасался, что полученные повреждения могут оказаться для неё роковыми. В этих обстоятельствах всё, что могли сообщить мы с Артуром Хардингом, приобретало первостепенное значение.
Само собой разумеется, об участии Лайонела Хэвиншема не было сказано ни слова. Судья предложил, чтобы полиция самостоятельно додумалась до тех же выводов. Эсквайр не стал спорить. После вызова он был сосредоточен, но совершенно спокоен.
Меня же терзала тревога. Я знала, что Лайонел Хэвиншем был неплохим фехтовальщиком, тогда как мистер Хардинг всё ещё сильно хромал. Моё беспокойство разделял и мистер Блэкмен.
Улучив мгновение во время собеседований в полицейском участке, я спросила об этом у судьи:
- Вы сказали, что Артур сделал вызов наихудшим способом. Что это означает?
Мистер Блэкмен нервно потёр седой висок:
- Мисс Кори, в смертельных поединках есть такое правило: выбор оружия принадлежит тому, кто является оскорблённой стороной. Артуру следовало бы спровоцировать мистера Хэвиншема на оскорбление, а он вместо этого оскорбил его сам.
Я вспомнила поведение Лайонела и поняла, что он нарочно провоцировал эсквайра.
Судья вздохнул:
- Артур слишком прямодушен. Он предпочитает идти кратчайшим путём. Ему нужен был поединок, и он его получил, предоставив все преимущества Лайонелу. Я не боялся бы, если б речь шла о пистолетах – Хардинг отличный стрелок. Но к фехтовальному поединку, боюсь, он ещё не готов.
Впрочем, сам Артур Хардинг нисколько об этом не думал. В этом была ещё одна черта, свойственная рыцарям феодальных времён: он всерьёз полагал, будто Господь дарует победу правому. Или же уповал на какое-то умение, о котором мы не знали.
Это может показаться странным, но я успокоилась. И была спокойна весь этот долгий день. Мне передалось сосредоточенное состояние мистера Хардинга, который всё время находился рядом. Не то, чтобы мы много говорили. Этот человек вообще не отличается многословием, хотя при необходимости может быть красноречивым. Но мне хватало просто ощущения, что рядом со мной находится друг. Не могу сказать, почему я испытывала такую уверенность. Наше знакомство было столь недавним.
Когда мы вышли из участка, мистер Хардинг попросил показать ему место, которое в усадьбе называют Шервудским лесом. Я с удовольствием проводила его в мой любимый уголок парка – туда, где совсем недавно я слушала объяснения Лайонела Хэвиншема. Мне казалось, что это было много лет назад.
На мой вопрос, откуда он узнал об уголке старого Шервуда, Артур ответил:
- Получил записку утром. Мистер Хэвиншем  желает объясниться, но ему не хочется, чтобы при этом были свидетели.
Мы медленно брели по дороге, и солнце пригревало нам спины. Я не могла найти в себе силы уйти, а он не настаивал.
- Наверное, вам надо отдохнуть перед дуэлью, - наконец решилась предложить я.
Он посмотрел на меня как-то непонятно.
- Простите, что навязываю вам своё общество, мисс Кори, но, честное слово, мне не хочется, чтобы вы возвращались сейчас туда. Мысль о том, что вы ещё несколько часов будете находиться под одной крышей с этим человеком прежде, чем я покончу с ним …- он не договорил, но в этом и не было нужды.
Я осмелилась спросить:
- Вы совершенно уверены, что справитесь? Меня беспокоит ваша нога.
- Не тревожьтесь, мисс Кори. У нас нет иного выхода, значит, всё будет так, как мы хотим.
Мы стояли у поваленного ствола и молчали ни о  чём. О, это было очень оживлённое молчание!  Я чувствовала, словно качаюсь на спокойной и тёплой  волне. Про себя я уже решила, что никакая сила не выгонит меня из Хэвиншем-Корта до завтрашнего утра – утра поединка.
- Странное место для свидания в десять часов вечера, - произнёс он.
- По-моему, здесь очень спокойно, - возразила я. – Впрочем, если вы будете здесь общаться с мистером Лайонелом, я буду переживать.
- Не стоит этого делать, мисс Кори. Это неразумно. Переживать нужно завтра утром, - он улыбался, но глаза были серьёзны.
Я всё же решилась:
- Вы нуждаетесь в отдыхе. Сейчас вы пойдёте домой и ляжете в постель. Обещаю вам, что и я, в свою очередь, не покину свою комнату до завтрашнего утра.
- Вашему слову можно верить, мисс Кори, - он снова улыбался, и эта улыбка была, как тёплый осенний вечер.
Он сжал мои пальцы, дружески кивнул и пошагал прочь. Я не могла заставить себя не смотреть ему вслед.
Во исполнение обещания я засела в своей комнате с французским романом в руках. Герои книги тоже сражались на поединках, рисковали жизнью во имя справедливости и любви, но не с ними сейчас было моё сердце. Каждое слово, каждый поступок благородных мушкетёров приводил мне на ум другого человека, который завтра утром встанет со шпагой в руке против безумного и кровавого убийцы. Боюсь, что это было не очень содержательное чтение!
Никакая сила не заставила бы меня уснуть в эту ночь. Я сидела у окна, не раздеваясь. С тех пор, как смерклось, и мне пришлось зажечь свечу, я оцепенела, глядя на пляшущий огонёк, и не могла собраться с мыслями.
Мою медитацию прервал слуга, который доложил, что меня хочет видеть судья Блэкмен. На этот зов я могла показаться из комнаты, не опасаясь нарушить данное эсквайру слово.
Мистер Блэкмен ждал меня в библиотеке. Мне показалось, что последние тревожные часы состарили его. Прежде мне никогда не приходилось видеть судью таким обеспокоенным. Он живо поднялся мне навстречу:
- Артур просил убедиться, что с вами всё в порядке. Не знаю, как заставить этого безумца лечь в постель.
- Со мной всё хорошо, мистер Блэкмен, если не считать того, что я потеряла работу. Но об этом мистеру Хардингу знать не надо. Вы пришли сюда специально, чтобы справиться обо мне?
Что-то в его улыбке напомнило мне прежнего язвительного  старикашку:
- Вы считаете, что я гожусь на роль мальчика на посылках, мисс Кори?
- Я считаю вас вполне способным на такое ради друга, мистер Блэкмен.
Он с хитрой миной потёр висок:
- Интересно, что Артур думает то же самое. Неужели вы оба правы? Надо подумать об этом.
Мы рассмеялись, как заговорщики.
- Мисс Кори, я рад был бы заверить вас в том, что только галантность привела меня к вашим ногам, но, увы… - он сделал вид, что хочет пасть на колени, и схватился за поясницу. – Дело совсем в другом.
Я почувствовала, как его тон стал серьёзным.
- Мистер Хэвиншем хочет говорить со мной. Возможно, молодому человеку нужно с кем-то объясниться. Быть может, он нервничает, - судья хмыкнул. – Я бы тоже нервничал перед поединком с Артуром Хардингом. Даже если бы тот хромал на обе ноги.
- Будьте осторожны, мистер Блэкмен!
- Полноте, мисс Кори! Он не решится напасть на меня в собственном доме.
В этот миг дверь в библиотеку отворилась, и на пороге возник Лайонел Хэвиншем. На его лице блуждала нервная улыбка.
- Вы правы, судья, это было бы слишком. Значит, вы считаете меня безумцем, мисс Кори? Именно так аттестовал меня ваш друг Хардинг.
Лайонел прошёл внутрь кабинета и уселся в кресло, вытянув ноги. Судья тоже сел, не дожидаясь приглашения. Но хозяин разговаривал не с ним. Он говорил для меня.
- Мне жаль, что вы не относитесь ко мне по-прежнему, мисс Кори. Ведь мы были друзьями, правда? Пока не вмешался этот человек, возомнивший себя мечом Господа.
Лайонел смотрел мимо меня куда-то в огонь камина. Отсвет плясал на его лице, и в этом неверном свете в его красоте чудилось нечто демоническое. Я почувствовала, будто впадаю в какой-то транс, словно брежу наяву. Я боялась этого человека, мне хотелось бежать со всех ног. И всё же какая-то сила удерживала меня на месте.
Судья одной фразой развеял этот морок:
- Мистер Хэвиншем, вы пригласили к себе старика в столь поздний час, чтобы флиртовать при нём с хорошенькой женщиной?
Лайонел словно очнулся и взглянул на часы.
- В самом деле! Извините, судья, что заставил вас ждать. Но ваш невыносимый друг так настойчив. Он хочет убить меня, вот в чём дело.
Он говорил как-то бессвязно, словно наполовину был не здесь. Его глаза блуждали. Теперь я воистину поняла, что имел в виду Артур, называя его больным. Могло ли его поведение быть признаком вернувшейся мании? Очень может быть.
- Вы хотели говорить со мной, мистер Хэвиншем, - напомнил судья. – Вы имеете мне что-то сообщить?
- Вам? Нет, вам ничего, наверное. Я хочу сказать это мисс Кори, - он обратил свой блуждающий взгляд ко мне. - Кэтрин, помните, я говорил вам, что эсквайра Хардинга снедает гордыня. Вы тогда не поверили мне. Жаль, что это так. Поверьте, этот человек безосновательно возомнил, будто бог любит его и бережёт от всех напастей. Знаете, ведь очень скоро он умрёт!
Я была не права, думая, что маньяк не видит ничего вокруг себя. Нет, он видел, он прекрасно видел, как я побледнела.
- Да, он умрёт, - повторил Лайонел с удовольствием. – И  не сможет похвастать своей смертью. Вы слушаете меня, мисс Кори? Как ему легко считать себя праведником, не изведав горечи предательства! Что он знает о жизни? Да я старше него на тысячу лет… - он криво усмехнулся. – Но вы почему-то выбрали его. Таковы женщины. Все они падшие создания, но вы хуже многих. Почему же вас влечёт к этому жалкому подобию святого?
Я снова попадала под влияние его речей. Должно быть, не слова, а сам тон - глухой и торопливый, словно в бреду, - подчинял меня своей власти.
Но в это время часы стали бить. Их бой на момент заглушил его слова, и я принялась считать удары, чтобы не слышать голос. Кажется, он тоже считал их с удовлетворённой улыбкой на лице.
Пробило десять, и воцарилась тишина. В этой тишине в камине оглушительно выстрелила головня.
- Он умрёт! – торжественно повторил Лайонел.
И тут, словно молния ударила - я вспомнила! Панический страх кинул меня к двери. 
- Куда же вы, мисс Кори?
Кажется, он хотел меня преследовать, но властный голос судьи остановил его:
- Сядьте, мистер Хэвиншем!
Я не знала, что творилось там, в библиотеке. Даже если судье пришлось сейчас вступить в схватку с маньяком, я вряд ли обернулась бы. Меня гнала мысль о свидании, которое было назначено Артуру в «Шервуде» в десять часов вечера.
Нет, Лайонел не был безумцем! Он ломал комедию, заставляя нас слушать его бредовые речи, в то время как время текло и текло. Ему нужны были свидетели, что в десять часов вечера он был в собственном доме, в то время, как в «Шервуде»…
Я уже говорила, что господский дом имитировал готический замок. Эта имитация дополнялась внутренним убранством: доспехами в коридорах, оружием, развешанным на стенах. К одной из таких композиций я и устремилась сейчас. С трудом вытащила из креплений здоровенную шпагу, больше напоминавшую меч. Она показалась мне очень тяжёлой. Но я не думала об этом. Я ругательски ругала моё роскошное платье, которое путалось в мокрой от росы траве и мешало бежать. Луна освещала мне дорогу, поэтому я ни разу не споткнулась.
Их было двое. Две тени, которые наседали на него, а он оборонялся тростью, почему-то левой рукой.
- Артур!
Он обернулся ко мне, мне показалось, что один из негодяев ударил его в бок. Я закричала что-то нечленораздельное и кинулась вперёд. Меня перехватила чья-то рука. Она была липкой от крови. Я истошно выла, пытаясь вырваться, но не отпускала своё оружие, пока до моего сознания не дошёл голос:
- Кэтрин, это я!
Теперь я могла отдать ему шпагу. Я принесла её для него, для того, чтобы он мог разить своих врагов подобно Михаилу-архангелу…
Я обнаружила себя сидящей на мокрой траве и скулящей сквозь прикушенную губу. Рядом со мной эсквайр тяжело опустился на землю.
- Они убежали, Кэтрин. Их больше нет. Не бойтесь, мой друг!
Меня начала бить лихорадка. В темноте над собой я видела бледное лицо Артура и пыталась осознать происшедшее. Он понимал моё потрясение.
- Как вы догадались о ловушке?
- Я не помню…десять часов…часы били…
Судя по его взгляду, он ничего не понял, разумеется.
Я вдруг сухо всхлипнула. Сильная рука прижала меня к жилету, солоно пахнущему кровью. Этот запах…
- Вы ранены, Артур?
Он усмехнулся:
- Они зацепили мне локоть в самом начале. Это было неожиданно: я ждал Лайонела, а не засаду громил.
Я вспомнила, и меня подкинуло с земли:
- Вас ударили в бок ножом!
Он поспешил успокоить:
- Не волнуйтесь. Нож только распорол жилет и вскользь прошёлся по рёбрам.
Я принялась остервенело рвать на полосы свою нижнюю юбку, досадуя, что её край, наверняка перепачкан глиной и травой.
- Что вы делаете, Кэтрин?
- Вы истекаете кровью. У вас поединок завтра утром.
Я никогда не перевязывала раны. Боюсь, что я больше мешала ему, но он был терпелив.
- Вы не будете драться? Ведь вы ранены, Артур!
Он покачал головой:
- Боюсь, что отказ невозможен. И всё же надо пойти и показать негодяю, что его план не удался.
Он поднялся с земли, и я подставила ему плечо. Трость мистера Хардинга была расщеплена, и он всем телом опёрся на шпагу. Заметив мою тревогу, усмехнулся с иронией:
- Ею нельзя драться, мисс Кори. Она не заточена. Дубина – и та острее. Вы принесли мне палку для опоры, мой друг.
Это была долгая дорога. С каждым шагом Артур припадал на простреленную ногу, а рука, сжимавшая моё плечо, будто становилась тяжелее.
Я уже очнулась, и рассудок мой очнулся. И первой была мысль о судье. Мистер Блэкмен оставался наедине с маньяком - молодым и сильным мужчиной. Что сталось с ним?
Мои тревоги оказались напрасны. Первый, кого мы увидели на аллее Французского парка, был судья, спешащий к нам почти бегом.
Артур улыбнулся ему несколько вымученно:
- А мы немного повоевали. Не думаю, чтобы негодяй дал мне отсрочку, да и сам не хочу оставлять его гулять ещё несколько дней. Пойдём к нему, поговорим.
Но Лайонел Хэвиншем не захотел говорить с эсквайром Хардингом. Должно быть, он увидел нашу процессию сквозь французское окно. Когда мы поднимались по парадной лестнице, в библиотеке раздался выстрел…
Я не буду описывать всех рыданий, криков, объяснений, прозвучавших в эту ночь. Мы стояли в прихожей. Мистер Гнедич держал Алисию,  рвавшуюся в библиотеку.
Потом вышел сэр Кристофер. Он сказал:
- Я не буду возбуждать дело против вас, джентльмены, поскольку мой брат покончил жизнь самоубийством. Но вы немедленно покинете этот дом.
Рука эсквайра выпустила моё плечо.
- Как только мисс Кори соберёт свои вещи.

Мы шли прочь от дома, и мистер Хардинг по-прежнему одной рукой опирался на шпагу, а другой на меня. Судья шёл рядом и беспрестанно тёр виски, словно их разламывало болью.
Там, где Французский парк растворялся в английских чащобах, эсквайр обернулся и в последний раз поглядел на дом, все окна которого были освещены.
- И всё же, что его заставило, Джордж?
Судья сунул в рот незажжённую сигару. Мне казалось, что ему не по себе.
- Боюсь, что это был я, Артур, - он горько усмехнулся. – Знаете, я напомнил ему, что одно преступление против Господа он ещё не совершил. Он не злоумышлял против собственной жизни… А когда на аллее он увидел живого вас… Для Лайонела Хэвиншема была нестерпимой мысль, что Бог есть, и он любит вас, мой друг!
Мистер Хардинг усмехнулся:
- Похоже, что за эти дни мы изрядно надоели Господу. Обычно я не вмешиваю его в свои дела. Может, ему пора от меня отдохнуть?
- А ведь вы безбожник, Артур! – с усмешкой констатировал судья.
- Но Лайонел Хэвиншем этого не знал, - серьёзно ответил эсквайр. 

Эпилог
Я пишу об этих странных и страшных событиях, пока они не выветрились из моей памяти. Кажется, во мне открылась ещё одна страсть, кроме страсти к точным наукам. Мне нравится исписывать бумагу.
И прежде, чем расстаться с моими героями, я хочу окинуть взглядом время, что прошло, пробежало,  пронеслось с того рокового дня.
Полковник искал встречи с мистером Гнедичем, чтобы бросить ему вызов, но русский господин исчез в неизвестном направлении. Мы больше никогда не слышали о нём.
Мисс Алисия не вышла замуж за полковника Торнтона. Едва ли она стала бы покладистой женой, но он любил её и согласен был мириться с этим. Однако мисс Хэвиншем предпочла карьеру театральной актрисы. У неё всегда была к этому склонность. Кажется, она взяла псевдоним. Я потеряла её из виду.
Сэр Кристофер Хэвиншем ещё не женился. Он стал вести более разумный образ жизни, и по слухам, сейчас перестраивает замок. Кажется, эта история отрезвляюще подействовала на него.
Что же касается миледи, то она всё больше замыкалась в себе, не желая говорить ни о чём, кроме погоды и цветов, а в конце зимы тихо угасла в одночасье. Её похоронили в фамильном склепе, который пятью месяцами ранее упокоил её младшего сына.
Берта Фогель так и не смогла оправиться. Она скончалась, не приходя в сознание, поэтому тайна злодеяний в Хэвиншем-Корте для большинства осталась нераскрытой. Все подробности знают немногие, да и те покинули Мидлтон, а надгробные камни неразговорчивы.
Нечто осталось тайной и для меня. Эту тайну хранит скорбящий ангел. Я до сих пор не знаю, кем была для моего Артура несчастная мисс Бланшет.
И, честно говоря, мне это абсолютно всё равно!

+1

39

Уф! Как хорошо, что так закончилось. А то я мечтала, чтобы этого Лайонела самого какой-нибудь маньяк прибил.
Запоздалая мысль, касающаяся предыдущей главы: если мисс Кори учитель математики, которую наняла Алисия, то Алисия может ее ссылать под домашний арест, но мисс Кори не может ей делать замечания о манерах - не гувернантка, такое замечание в ее устах - большая дерзость. А если ее наняла миледи как воспитателя (не поздновато ли?), то замечания она делать может, но сослать ее в комнату может только миледи.

0

40

Конец предсказуемый, но логичный. Единственное, что я бы сделал - не оставлял безымянными, неизвестными, появившимися ниоткуда и канувшими в никуда наёмных убийц. Вполне естественно было бы, если бы у Лайонела были лично преданные челядинцы или просто местные жители (с его красноречием и обаянием это представимо), и их можно было бы помянуть в начале. А так часть преступников остаётся неизвестными повествовательнице и читателю - по-моему, это зря. Больше того, когда мы из последней главы узнаём, что у злодея имелись люди - наёмные или преданные, неважно, - готовые на убийство по его указанию, это заставляет новым взглядом пересмотреть все предыдущие преступления на предмет если не исполнителей, то сообщников. Мисс Кори могла бы этим пренебречь, но для судьитакое легкомыслие странно. Да и для владельцев имения - им же всё время придётся ждать, что некоторые обстоятельства самоубийства Лайонела могут всплыть. ("Сэр Кристофер настоял, чтобы двое работников немедленно покинули пределы не только имения, но и Англии. В местечке много толковали об этом, но все сошлись, что молодой господин поступил достойно, оплатив им дорогу и накладные расходы. А в целом исчезновение этих двоих никого не огорчило - их не слишком любили, и многие считали, что в дикой Америке им будет самое место"... или что-то вроде.)
Но даже теперь я не вполне понимаю, почему история лорда Н. должна быть именно такой. Для скандала и разъезда, как и для потрясения Лайонела,  достаточно (да и достовернее) было бы просто того, что он отселился и открыто взял на содержание, скажем, простолюдинку с сомнительным прошлым. А для лишения его сыновей наследования пэрства недостаточно и истории с содомией, раз до суда дело всё равно не дошло. В общем, на мой взгляд, самое уязвимое сюжетно место - это именно вопрос с передачей титула (и опасения насчёт обратного хода из главы за ночь 23 августа), тут, может быть, стоило бы покопать источники по праву поглубже и прикинуть, как можно было бы сделать эту ситуацию убедительнее.
И ещё: улики начинаются с характерного следа, но я не заметил, чтобы любознательная мисс Кори, даже уже придя к тому, что преступник - один из обитателей имения, приглядывалась к их ступням. А этого ожидаешь (причём, конечно, подходящий размер ступни мог бы быть у нескольких человек).
А в остальном, за вычетом некоторых мелочей вроде инспектора, по-моему, увлекательная история. Серийный убийца в 1860-х - не самый частый вариант даже в историях про идейных безумцев. Спасибо!

0

41

Да, причем этот детектив из тех, что хочется перечитывать. 8-)

0

42

Ну, давайте обсуждать целое. Для начала - об отношениях Алисии и мисс Кори. Здесь случайностей в написанном нет, всё продумано, все нарушения субординации. Вначале мисс Кори пользуется авторитетом у своей ученицы, поэтому Алисия согласна с её замечаниями, невзирая на то, что гувернанткой мисс Кори не является. Но когда в дело вмешивается женская ревность, Алисия вспоминает о своих возможностях и подчинённом положении учительницы. А замечание мисс Кори по поводу тыканья пальцем - это уже вполне преднамеренное нарушение субординации, дерзость, если  хотите - знак того, что в данном случае для неё вопрос принципиальный, и подчиняться она не будет. Мне казалось, что в этот момент уже понятно - ей придётся покинуть дом. И для неё самой это не секрет.

Теперь по поводу коронеров, инспекторов и прочих дознавателей. Давайте наполним наш Сундучок - это может понадобиться всем на будущее. я уже кое-чего туда положила. Как я и предполагала, задача коронера - это признание факта насильственной смерти. Говоря правовым языком, выяснение объективной стороны убийства. Понятно, что на месте убийства коронер был. В первоначальной редакции было даже его имя - доктор Кирби. Потом доктор кирби подвергся вивисекции повсеместно. Что касается инспектора, то это полицейский чин, который приехал из города (вероятно, Богнор-Риджиса) для ведения последующего дознания. Во всяком случае, при исчезновении реликвии коронеру уж точно делать было нечего. Потому дознаватели были сокращены в количестве, чтобы не умножать сущности.

Что касается пары громил - это mea culpa. Где-то тм, внутри себя я полагала, что эти битюги были наняты Лайонелом в городе. Но это знание потерялось где-то по дороге, поэтому возникла смысловая лакуна. Надо исправлять, безусловно.

А теперь самый принципиальный вопрос - скандал, ставший пусковым моментом в безумии Лайонела. Содомия была выбрана мной потому, что мне нужна была ОЧЕНЬ веская причина для потрясения. Супружеская измена, во-первых, не столь редкое явление, а во-вторых, достаточно естественное. Влечение мужчины к женщине, даже с нарушением супружеских уз, не до такой степени нарушает установленные богом законы, как содомия, осуждённая ещё в Библии. Проблема теодицеи встала перед Лайонелом в тот момент, когда он понял, что столь очевидное преступление против естественное порядка остаётся безнаказанным. Возможно, любовник понёс наказание, сел. Для сюжета его судьба не принципиальна. Принципиально то, что поведение отца заставило сына усомниться в благости создателя.
Если содомия шокирует читателей, давайте попробуем найти другую скандальную ситуацию. Но ситуация адюльтера сама по себе слишком тривиальна, чтобы вызвать подобные последствия. На этом я стою. Нужно что-то более страшное, отвратительное, но не наказуемое законом на таком верху общества.

0

43

С инспектором проблема в том, что, насколько помню, в это время его и в Богнор-Риджисе не могло быть - только в Лондоне, в столичной полиции. В провинции - констебли, если делом занята знатная семья или её это касается - главный констебль графства мог быть привлечён (или главный констебль города, если бы преступление произошло в городе). Возможно, к дознанию мог бы кого-то подключить дополнительно судья - но едва ли лондонского инспектора, здесь не его юрисдикция. Так что проще всего понизить инспектора до констебля - который, кстати, до полицейской реформы представлял в провинции куда более значительную фигуру, чем позже.
Что касается скандала - проблема не в содомии как таковой, пусть бы была (хотя скорее всего в этом случае от чрезмерно наглого актёра с его немыслимым требованием заинтересованные стороны очень быстро избавились бы). Проблема в разводе, при котором дети не просто остаются с матерью, но при жизни отца наследуют титул деда, переставая быть наследниками отца. Это немыслимо провернуть неофициально, если речь идёт о наследнике пэра - и по суду такое, кажется, очень сложно и требовало бы едва ли не монаршего вмешательства (а уж палаты лордов - точно). Не помню таких прецедентов даже в случаях государственной измены и казни позже Славной революции. И уж в любом случае для того, чтобы дать обратный ход такому решению о наследовании, мало воли отца и стремления избежать скандала на высшем уровне.
Можно попробовать проверить такой вариант: актёр был, содомская связь всплыла в узком кругу и замалчивается, актёра не убирают по какому попало обвинению потому, что лорд Н. в этом случае может выдать публичную истерику и скандал будет только громче. Лорд с женою разъезжаются без официального развода (с большой вероятностью лорда тихо выдавили бы за границу), Кристофер числится наследником пэрства и _вдобавок к этому_ наследует баронетство деда (скажем, по прецеденту о наследовании титула де Вера не прямым наследником в конце 17 века, дабы славное имя не пропало с вымиранием рода). Но главная сложность - наследник пэра (в отличие от самого пэра) не подлежал исключительно Суду Пэров и не мог требовать такой привилегии до того, как реально унаследует пэрство (не говоря о том, что младший сын не мог быть наследником пэра при жизни старшего) - этим не снимается. Тут пришлось бы вводить какие-то неофициальные, неюридические возможности лорда Н. отмазать Лайонела (что само по себе возможно и, наверное, неплохо, - они, видимо, и самому лорду помогли замять предыдущий скандал, - но это требует отдельного обдумывания).

0

44

Итак, Макфейдена понижаем до констебля. Это раз.
Скандал упрощаем, сокращаем сущности до минимума. Можно даже отменить невероятное требование актёра. и без этого ситуация пахнет беспредельно скверно. Скандал разыгрывается типа в узких кругах и становится секретом полишинеля. Поскольку инициатива развода может принадлежать женщине, миледи решает разъехаться и прервать контакты. Милорд жаждет не прерывать связь с детьми, вот и второй мотив не обнародовать неприятные события в семье, а доверить дело "божьему суду" в форме дуэли. Это два.
Прописываем громил, чтобы не торчали роялем из кустов. Это три.
Убираем косяки отношенческого характера. Это четыре.
Кстати, непринуждённое чертыхание Хардинга объясняется ли тем, что он в глубине души безбожник?
В принципе, всё это не так сложно поправить. Сложнее другое - искусственные персонажи. Вот что с ними делать, честно говря, не знаю. Да и надо ли делать вообще?

0

45

Некоторая искусственность персонажей жанру детектива (особенно викторианского) не противопоказана - они есть и у Коллинза (ближайшего по времени действия автора), и у Конан Дойла этого немало. Так что, думаю, это как раз идёт на пользу стилизации.
А всё остальное, на мой взгляд, улучшит повесть и сделает её убедительнее в рамках жанра.
Что до чертыхания - тут дело не столько в том, что это неблагочестиво, сколько тем, что это очень грубо и невежливо - не по отношению к богу или чёрту, а по отношению к присутствующим, особенно старшим по возрасту или положению (либо дамам, но при дамах Хардинг всё-таки сдерживается). А ещё это может толковаться как просто "демонстративное поведение" - или в духе "я не джентльмен, я грубый старый моряк", скажем, или в духе "я не человек нынешней обуржуазившейся эпохи, а изящный хранитель традиций либертинов прекрасного XVIII века". В остальном поведении Хардинга нет ни того, ни другого, поэтому нецензурная брань и выглядит неожиданно.

0

46

По поводу отношений еще раз.
"Я была лишь прислугой, и сейчас мне напоминали об этом со всем  презрением истиной аристократки.
- Я прошу у вас прощения, мисс Хэвиншем. Этого больше не повторится. Вы вправе потребовать дополнительный урок в любое удобное вам время.
Она обожгла меня ледяным взглядом:
- Разумеется, этого больше не повторится. Я приказываю вам удалиться в свою комнату и не показываться до тех пор,  пока я не приму решения относительно вашей дальнейшей судьбы.

"- Позвольте вам напомнить, Алисия, что леди не должна указывать пальцем. Это театральный жест, он выглядит вульгарно в обыденной жизни.
Я не смогла удержаться, чтобы не продолжить дело, ради которого меня, собственно, наняли. Какой-то будет моя дальнейшая педагогическая карьера?
Все-таки, имхо, тут нескладеха. Не вижу намеренной дерзости, особенно после того как мисс Кори "покорно" направилась к себе. И после сделанного ею замечания - еще сомневается в чем-то... продолжить дело, ради которого меня, собственно, наняли - наняли, а не позволили заниматься, к обязанностям учительницы математики это отношения не имеет.

Отредактировано Диана (18.01.2013 18:17)

0

47

И про башмак Кладжо Биан, ИМХО, прав. Даже если обувь у нескольких джентльменов была одного размера, то на это тоже как-то обговорить надо. Иначе зачем слепок? Увидели след, слепок сделать не успели - смыло. Так правдоподобнее, иначе с этим слепком возиться надо.
Даже в период высокого авторитета  у Алисии, мисс Кори называет ее то "мисс Алисия", то просто "Алисия". Причем иногда про себя - "мисс Алисия", а при людях - просто "Алисия". Наоборот было бы логичнее, ИМХО,
А так - просто замечательно написано. :)

Отредактировано Диана (18.01.2013 18:15)

0

48

Бог с ним, с чертыханием. Уберём, чтобы не искажало картину.
С ботинком убийцы. Мне казалось, что эта деталь отработала дважды. Первый раз - когда определила круг подозреваемых. В тексте нарочно упоминается, что сыновья миледи были хрупки и изящны. Но это не акцентируется специально. Второй раз деталь работает на негативе - когда в Пещере Эхо не обнаружено тех следов, которые рассчитывал найти судья. Возможно, нужно было классически заставить работать деталь трижды, но я не могу придумать эпизод, куда впихнуть её третий раз. После пожара в церкви картина проясняется уже совершенно.

Ну, и по поводу взаимоотношений учительницы и ученицы. Не вижу противоречия, хоть режьте! Поверьте двадцатилетнему опыту: учительство - это Каинова печать. Не вытравишь ничем, никогда и нигде. Впервые я поняла это ещё во студенчестве, когда услыхала, каким тоном делает замечание незнакомым мальчишкам в автобусе моя невестка (проработавшая в школе к тому времени год или два). Если допустить, что мисс Кори неслучайно выбрала преподавание, то ей интересен, отнюдь, не только её предмет, но и личность ученицы. Что касается Алисии, то мне казалось, что в тексте достаточно сказано о том, что между ними в определённый момент было такое взаимопонимание, что она "впихивала свои секреты, как в платяной шкаф" в учительницу. На этом этапе она воспринимала любые замечания, высказанные в любой форме, даже не самой формальной. К тому же, я так понимаю, что по возрасту они не очень далеки друг от друга. Не более 10 лет.
И в процитированной Вами, Диана, сцене я не вижу противоречия. Да, учительница сделала напоследок замечание. Да, она ушла в свою комнату. А Вы считаете, что иное поведение было в этой ситуации более логично? Мозолить глаза всем в доме, став в нём "персоной нон грата"? Особенно если учесть, что к ней проявляет повышенный интерес маньяк, обитающий в этом доме. и она, заметьте, это знает.
В общем, здесь Вам ещё придётся меня убедить. Если для Вас этот момент принципиален.

И последний вопрос: желают ли коллеги увидеть переработанный текст, когда он будет закончен? Вообще, давайте решим принципиально: раз уж мы устроили себе эту школу писательского мастерства, будем ли мы выкладывать конечный продукт, получившийся в результате анализа и переделок?

Ну, и спасибо, конечно, коллегам за внимательный разбор! У автора может быть смутное ощущение того, что в тексте не всё ладно, но изнутри он это сам может понять далеко не всегда. Для этого и нужен внешний взгляд - критический и внимательный. И доброжелательный, как и было в данном случае.

0

49

продолжить дело, ради которого меня, собственно, наняли.Какой-то будет моя дальнейшая педагогическая карьера? - т.е ее наняли, чтобы учить Алисию манерам. Ее слова. Тем более, что она "покорно" (по ее словам) направляется к себе не чтобы не мозолить глаза, а потому что Алисия приказала. Получается - гувернантка, которая, пока не уехала, делает то, ради чего ее наняли. При этом, почему-то подчиняется ученице. ИМХО, чтобы была намеренно надерзившая учительница математики, после того, как она направилась к дверям, надо написать, что она просто не выдержала,  вот и сделала замечание. Потому что наняли ее не для этого! Авторитет, существовавший какое-то время, и цель найма - вещи разные. Слова про "дело, ради которого меня, собственно, наняли" просто убрать. А далее - не вопрос нужен, какова будет дальнейшая карьера, а уверенность, что карьера все равно закончена, терять нечего. Иначе, ИМХО, путаница.

Отредактировано Диана (20.01.2013 12:12)

0

50

А переделанный вариант очень видеть хочется! Я тогда его на компе сохраню.

0

51

Про ботинок: упоминание о сыновьях миледи действительно сужает круг подозреваемых (и даже, по-моему, слишком  резко - отсекая основной "ложный след", нигилиста, не говоря уж о кузене). Мне просто кажется, что раз уж мисс Кори знает о слепке, то, даже если сам слепок она не видела, она автоматически стала бы поглядывать на ноги окружающих, пусть даже не имея возможности сравнить их со слепком, и могла бы об этом упомянуть. Но, наверное, не обязательно.
Про учительницу и ученицу. Меня тут коробит только то, что повествовательница, делая последнее замечание, обращается к ученице просто "Алисия", как к служанке, а не "мисс Алисия" хотя бы. Всё-таки даже при том, что мисс Кори уже понимает, что её уволят, это очень не в духе времени.
А окончательный вариант правда хотелось бы увидеть.

0

52

Последнее обращение мисс Кори к Алисии сделано таким образом преднамерено. Хотелось подчеркнуть, что с этого момента учительница выходит из подчинённого положения и намерена общаться на равных. Да, звучит дерзко до непристойности. Мне и хотелось, чтобы было именно так.

С обувью подумаю, как ещё ввернуть. Да, классически деталь должна срабатывать трижды. Возможно, чего-то не достаёт.

Как только доделаю новую редакцию, представлю на суд взыскательной публики.

0

53

Попробую написать, насколько я понимаю эту повесть в целом. Многое тут — по итогам разговоров с Кладжо Бианом.
Да, наверное, есть у многих детективов такое свойство: «превращать бриллианты в тусклые стекляшки». Устраивать игру ума (кто убийца?) там, где вообще-то смерть, горе, страсти, совсем не игрушечные. В этой повести один из вопросов: будь герои детектива не картонные, а настоящие люди — что они бы чувствовали?
При этом нет задачи разобраться, что чувствовали бы эти англичане в условиях своего времени и места — как делается иногда в исторических детективах (пример — канадцы и американцы в книге «Она же Грейс» М. Этвуд). Здесь настоящее, подлинное понимается всё-таки скорее не как выверенное средствами историко-психологического исследования — но как вечное, вневременное. С поправкой на эпоху — но касается эта поправка не самих чувств, а того, как их принято выражать или скрывать, то есть опять-таки условностей.
Повесть — скорее, не про Англию XIX века, а про мир классического детектива. Больше всего похоже на мир Коллинза, на Конан Дойла меньше. «Мне казалось, что всё это я уже слышала десятки раз» — и да, так и должно быть для читателя тоже: отсылки к знакомому литературному жанру. Соотношение светских приличий и эксцентричности у героев — как раз почти такое, как у Коллинза, и это, по-моему, хорошо работает.
У Коллинза на самом деле это движение — от куклы к живому человеку — тоже есть и в «Лунном камне», и в других книгах. Появляется вполне вроде бы привычная маска, ведёт себя по шаблону, а потом оказывается, что мотивы и смысл её действий совсем не такие, как читатель привык по романам начала XIX века. Из ряда вполне пристойных поступков получается преступление, например. Или из ряда ужасных неприличий — что-то хорошее и даже спасительное. Но со времён Коллинза и его продолжателей эти викторианские персонажи сами стали привычными куклами.
Что значит писать про людей, а не про кукол, тут тоже сказано: это делали Достоевский и вся та мировая традиция, не только русская, что идёт от него. И да: как и в этой повести, у Достоевского в психологическом романе бывает так, что у одних героев психология есть, а у других нету. Другое дело, что по меркам романов Достоевского, я боюсь, почти любые англичане — хоть из Коллинза, хоть из Стивенсона, хоть из Диккенса даже — попали бы в ту же кучу, что его европейцы, которые ненастоящие по определению: внутри ничего нет, только маска снаружи. Интересная задача — показать, что на самом деле они живые. Хотя бы некоторые.
Повествования от авторского лица в повести нет, всё рассказывает мисс Кори. Так что у кого психология есть, а у кого нет, отдано на её пристрастное усмотрение. И поэтому очень важно, как выстроена сама эта девушка. А она — существо загадочное. О прошлом она говорит мало, и то — о фактах, а не о своих слезах и радостях, об опыте чувств, уже пережитых. Для викторианской героини это очень странно, заставляет подозревать страшную тайну в её прошлом. Настолько страшную, что и намекнуть на неё невозможно…  (А между тем, длинные предыстории, мало связанные с основным действием, у того же Коллинза — обычное дело. Пример — мадам Пратолунго в «Бедной мисс Финч» и её роль во французской революции.) Мисс Кори и её родители, мисс Кори и её учителя-математики — это всё было бы нужно, чтобы её понять и ей поверить. А то даже не верится, что она правда математикой серьёзно занимается, что она не самозванка по этой части. Наверно, математическое образование для героини нужно было, чтобы объяснить: она выше уровнем развития, чем обычная барышня, мыслит «по-мужски» (о чём и Лайонел говорит), — а значит, мыслит более современно, чем викторианские героини. Но уж раз математика — по-моему, должны были бы в её размышлениях прозвучать имена тех учёных, теоретиков и педагогов, на кого она равняется. И имена, и хоть два слова про этих людей, и не важно, это были бы реальные лица или выдуманные.
И ведь не только математика. Она успела и романов немало прочитать, из девичьего репертуара и посложнее, и сама жила уже трудно, работала сталкивалась с разными людьми. Весь этот её опыт за кадром, но он ведь есть. И вот появляется Хардинг. Внешность рыцарская, привлекательная — а на самом деле он какой? Вот слухи о нём, вот история  его балканских приключений. Домашняя девочка развесила бы уши (как Алисия и поступила) — но Вы-то, мисс Кори, с Вашей-то логикой и опытом? Не кажется ли Вам, что это какой-то подозрительный незнакомец, подозрительно литературный? На чём мисс Кори понимает, что тут не романтическая маска, а живой человек?
Хорошо в балканском разговоре полковник его слушает и откликается. Да, дескать, в романтическом ключе Вы рассказываете складно. Отдадите должное противнику, туркам? — Нет. — Погодите, а Вы хоть географию тех мест представляете? — Вроде, да, представляет. А по правде про Восток рассказать сможете, про грязь и боль? Нет, сменили тему, опять понеслось нечто байроническое. Мисс Кори тут видит только ревность, реагирует, как барышня, а не как человек, — и очень проигрывает от этого сама, как повествовательница.
Вообще она очень хорошо влюблена. Любовь-сотрудничество, давайте, я Вам буду помогать! И какое счастье, что Вы тоже этого хотите! (Такое в мире Коллинза тоже бывает, например, в книге «Мой ответ — нет», где тоже расследование ведут сыщик и сыщица, и чувство товарищества взаимное.) И что давайте, мол, уважать тайны друг друга — тоже совершенно к месту в этом коллинзовском мире. И если считать, что от влюблённости все глупеют, то наверное, и она тоже. Но я не понимаю, почему она в эту сторону глупеет — в сторону домашней барышни. Хочется вернуться в ту пору, где можно было мечтать над романами, а не над уравнениями, и не было надобности зарабатывать себе на жизнь? Или страшно, что старая уже дева, хочется побыть юной и наивной? Может быть и то, и другое, и ещё что-то третье, но она это, по-моему, сознавала бы. А когда это всё идёт таким вот вихрем чувств, без самоотчёта почти, — то и её наблюдательности трудно доверять, и оценкам, а потому и в других персонажах трудно разобраться.
Лайонел ей интересен — и нелюбим, и даже если бы он чужие злодейства на себя взял (и часовню тоже он, да), в её системе чувств он был бы злодей. Сэр Кристофер неинтересен, и даже если семейная трагедия его не меньше покалечила, чем брата, — мисс Кори в это не вникает. Насчёт Алисии и вовсе нехорошо. Ученица не нравится учительнице, ей на самом деле не нужна математика (своего педагогического провала мисс Кори тут не видит, а только негодность ученицы) — значит, кукла, а если не кукла, и неожиданные вещи выдаёт, то позёрка, всяко не настоящий человек. Матушку их всех мисс Кори жалеет, но тоже не особо пытается понять. А ведь интересный человек. (У Диккенса могла бы быть такая мать семейства, но она бы не допустила вызова на дуэль в своём доме. У Коллинза леди вместе с мисс Кори носилась бы по буеракам, не исключаю, что с настоящим, боевым оружием. В современном историческом детективе после каждого заявления про головную боль она бы к рюмке прикладывалась или опиум принимала. Тут другое — но что именно?)
Русский нигилист — точно из викторианского романа, очень хорош. Полковник замечательный, самый, казалось бы, кукольный — и оказывается, способен плюнуть на все условности и повести себя по-человечески. Судья — и Коллинзу большой привет, и Стивенсону, и не позволил хорошему человеку стать убийцей. Вот кто, может быть, и не развивается по ходу повести, но очень интересно раскрывается: гораздо умнее и сильнее, и необычнее человек, чем казалось бы по его маске добродетельного провинциального старичка. И если что-то по правде доказывает, что Хардинг настоящий, — так это дружба судьи.
И вопрос, для меня важный. То, что Лайонел до конца не прочёл «Преступление и наказание» — это в самом деле доказательство против него или нет? (Не знает, что в эпилоге, — врёт, что занят был чтением, — не имеет алиби, вот я про что.)

+3

54

Танури, как я счастлива не только видеть Вас, но и слышать! Как и всегда в Ваших разборах - всё по делу и в точку, есть, над чем подумать. Да, Вы совершенно правы, суть провала повести именно в этом: она написана, как откровенная стилизация, потому глубины психологические я  неё не вложила совершенно. И зря, как Вы меня сумели убедить. И, что самое обидное, не додала именно протагонистам.
С мисс Кори тут ещё такой нюанс был. Не хотелось мне делать из неё даму-детектива, как весьма модно нынче. Но, видимо, палку я перегнула, и она вышла более "блондинистой", чем надо было. Ну, над этим думать буду ещё, что с ней делать. Мотивы её, совершенно "бабские", вы разгадали совешенно верно.
А вот что делать с её жизненным опытом? Коллинза Вы тоже углядели верно, "лунный камень" - один из любимых романов с самого детства. И даже прототип там, пожалуй, отыщется. Помните одну из повествовательниц - синего чулка с брошюрками нравственного содержания. Но Коллинз совершенно уместно позволил каждому из персонажей повествовать о своей доле событий - в меру отпущенного опыта и интеллекта. Передавать слово одной героине, и не самой умной, - неверных ход изначально. Но здесь уже придётся иметь дело с тем что есть. Разве что попытаться её расписать в том направлении, которое Вы подсказали.
Тысячу раз спасибо! Вы подсказали мне сразу несколько направлений, по которым с этим текстом можно поработать. Возможно, лучше он не станет, но то, что лично у меня вызывает ощущение безнадёжности, попробовать изменить можно.

0

55

Atenae, а ведь текст очень хороший, с сильными идеями (недаром же в повести был вызван дух Достоевского!). И если проработать его (не просто доработать, а проработать тщательнее), то может выйти замечательная вещь, даже лучше, чем у У. Коллинза.

Смотрите, где главный центр тяжести, или лучше сказать, гравитационная постоянная Вашего текста. Она уже есть и в прекрасном названии — только такое название и могло быть этой повести, прямо указывая на главный нерв. Это, конечно же, фигура Отца. Ваша повесть об отцовстве, реализованном (Сам Господь, отец мисс Кори, отец эсквайра Хардинга) и не реализованном (лорд Н. и его сыновья).
Также это повесть о талантах — приумноженных и зарытых в землю.

Самая яркий из земных отцов, солнце этого повествования, и его не видно только, потому что оно за горизонтом, вне описания автора, — это, конечно же, отец мисс Кори. Он увидел, что у его дочери есть талант к математике — и, очевидно, сделал всё, чтобы этот талант был развит. Неважно, крупный это был талант или мелкий, большой алмаз или малый, но мистер Кори потрудился над тем, чтобы его огранить. Чтобы повесть заиграла, надо, чтобы в ней появился хотя бы отблеск этого солнца, пусть даже вечерний. Да, мистера Кори уже нет в живых, и его расчёты на банк оказались ошибочными, а вот на дочь — верными. У мисс Кори должна быть благодарная память об отце, если бы не он — не получить бы ей, родившейся в 40-х годах XIX века, образования, дающего право преподавать математику. Должна быть в её памяти о нём его вера в дочь, его божественный промысел о ней. Он в своей семье — наместник Бога, и как и Бог, он видит своих детей равночестными, независимо от пола. При Творении Господь не унизил женщину, у неё тот же состав человеческого естества и духа, что и у мужчины, они и вместе — человек, и по отдельности человек. И мистер Кори помогает своей дочери проявить талант, который она унаследовала — то ли от него, то ли от его предков, то ли от предков её матери, но унаследовала. Он не взялся ниоткуда. Он вверен ей Отцом и отцом. Это её наследство от своих старших.
(Полагаю, будет уместным заметить, что когда мой дядя, брат мамы, забирал из роддома мою сестру — наш папа был тогда в командировке — то по традиции надо было "выкупить" младенца у медсестры. Если помните, за мальчика давали пять рублей, за девочку — три. Дядя дал за сестру пять рублей. Он не говорил при этом никаких поучающих проповедей, но это дело уважения к женщине на меня повлияло больше каких бы то ни было слов.)

В повести также должен поблёскивать и сам талант девушки к математике, её воистину недюжинная любовь к предмету, именно это — её первая любовь, а ради любви люди на многое способны )) И должен быть хотя бы один, хотя бы совсем короткий, разговор с ученицей. Тут в тексте можно показать, что чудесного акта передачи вдохновения не произошло. Что для мисс Кори математика была радостью жизни, заповеданной Богом, а для мисс Хэвиншем — позой и выпендрёжем.

И конечно, очень важно дать хоть слово, хоть полслова, что эсквайр Хардинг — "из хорошей семьи". То ли в экспозиции, когда о его появлении в деревне сплетничали, то ли из уст кого-либо из Барлоу, то ли из уст судьи, но должно прозвучать, что он отпрыск достойного отца. Хорошая семья делается достойным мужчиной в роду.

Таким некогда достойным, вероятно, был и первый лорд Н., но род его оскудел, лучи этого солнца поглощены мраком, этот талант зарыт. Очень хорошая здесь находка, что род лорда Н. выродился до содомита. Отец семейства, завяленного благородным, уже льёт семя не просто беззаконно (как его старший сын Кристофер), а как бы внутрь, как если бы солнце не испускало лучи, а стало чёрной дырой, гравитационным колодцем. Подлинным наследником этой линии смерти и становится младший сын, Лайонел, который, чисто по-достоевски, хочет "вернуть билет" Богу — и возвращает.
Также и дочь этой семьи не становится ни математиком, ни суфражисткой, ни женой, ни матерью — а 1) свою девственность, которая тоже дар Божий и талант, выбрасывает буквально на помойку (г-н Гнедич — прямо ходячая цитата из Достоевского "русский человек без Бога дрянь") и 2) идёт в "акробаты и шуты": именно потому, что отец её — прошу прощения за грубое слово, но только оно здесь и уместно — "зашкварился" с актёром. Там и именно там её место, раз уж она не хочет понести подвиг очищения рода своего отца от низости, возвращения Божьего дня в мир.

Выдающийся богослов XIX века Феофан Затворник говорил, что из всех грехов наиболее мерзостный — небрежение отца о своих детях. Далее следует мой теологумен (то есть моё частное богословское мнение, размышление), почему святитель Феофан так считал. Это как бы карикатура на Божественный произвол: Господь, вызывая к жизни Свои творения, не спрашивает их согласия, но устраивает их жизнь таким образом, чтобы они радовались жизни и благодарили за этот дар, которого и не чаяли, на который не надеялись, поскольку ещё некому было ни чаять, ни надеяться. А тут, получается, глумление над самим принципом отцовства: дать жизнь, но сразу сделать её неполной, лишённой большой любви и заботы, которая вообще-то равновелика любви Самого Бога, проекция этой любви.

Триггером душевной болезни, если к ней есть предпосылка, может быть что угодно. Но что душевная болезнь Лайонела проявилась именно так — сама правда жизни. Богословская правда, если хотите. Истинная теодицея. Человек может быть болен, но он всегда остаётся свободным в своём выборе. В том числе и как вести себя в болезни. Вон, Хардинг хромой, но берётся за шпагу. Лайонел тоже мог бы вести свой диалог с Богом, как смертельно больной Иов, ставший живой теодицеей. Но он поступает иначе. По своей полной свободе. Не восстанавливая достоинство своего отца, а свидетельствуя своей жизнью ещё с большей тяжестью: да, мой отец — преступник.
Свобода — величайший из даров Бога, делающий человека потенциально божественной личностью. Ну, а уж как он распорядится этим нечеловеческим даром — его дело, его слово.

Воистину: "У одного человека было два сына; и он, подойдя к первому, сказал: сын! пойди сегодня работай в винограднике моем. Но он сказал в ответ: не хочу; а после, раскаявшись, пошел. И подойдя к другому, он сказал то же. Этот сказал в ответ: иду, государь, и не пошел. Который из двух исполнил волю отца?"

Вот если бы это всё хорошо написать, так присутствие имени Достоевского в тексте было бы таким "эхом друг друга" — великого классика и нового труженика литературной пахоты. Как если бы лежал меч в кустах, в зарослях всяких лауреатов Нацбеста, а тут подходит дочь того же народа и поднимает меч!
Но знаете, Atenae, даже так хорошо. Даже то, что есть — это литература больших идей. Малая литература больших идей, вотЪ.
Думаю, Фёдору Михайловичу Ваша "Теодицея" — как нечаянная радость, милый душе подарок ))

Отредактировано Старый дипломат (24.03.2018 21:25)

0

56

Спасибо, друг мой!
Уже много идей по поводу этой повести накидали, чтобы из неё что-то приличное сделать. Может, когда руки и дойдут.По большому счёту, её переписывать надо полностью. Она вся недотянутая. Оправдывает меня только одно - это был мой первый опыт в детективе. И случился он лет пятнадцать тому назад. Тогда и человеческого багажа ещё столько не было. Потому и получилось то, что получилось. Надо будет как-нибудь всё же засесть. Но сейчас пишется совсем другое.

0

57

Atenae, опыт оказался очень хорошим. Так что если вдруг вернётесь к этой вещи (мало ли?) — у неё найдутся благодарные читатели.
И конечно же, вдохновения Вам в работе над теми вещами, которым сейчас занимаетесь ))

0

58

Старый дипломат,по зрелом размышлении я пришла к выводу, что главный (и неутранимый) дефект этого текста в том, что он изначально замышлялся и писался, как детектив. Вне человеческой составляющей. Это позже я научилась понимать, о чем  я пишу. В Мече Истины  о том, как и чем платит человек за свой выбор, как с ним живет. А детектив уже потом. Сейчас я в каждой повести по АДъ для себя новую проблему нахожу: как найти место в жизни, как выбрать между долгом перед семьей и совестью, как достойно встретить старость, и т.д. А в Теодицее не было сверхзадачи для героев. Потому и героев нет, одни дурилки картонные. Опыт был хороший, я ему благодарна за то, что научилась сооружать детективный контрукт. Но в этом виде повесть пустышкой была, есть и будет. Чтобы стать иной, ее просто надо писать (и жить) заново.

0