Перекресток миров

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » #Миры, которые мы обживаем » Отрывки и наброски


Отрывки и наброски

Сообщений 151 страница 200 из 226

151

Стелла, да уж такой характер. Как в "Vita Nostra" описан, особенно по разговорам Саши с Костей и мамой. Я всего лишь довёл исследование до lim → ∞.
Гоголь в "Мёртвых душах" очень верно сказал: "нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит".
Когда я прочитал "Мигранта" после "Vita Nostra", подумал: надо же, как это у них здорово получилось — описать человека с теми же исходными данными, только мужского пола!
Не брошу камень ни в Сашу, ни в Андрея. И видите, не бросил, а даже нашёл им обоим место в мироздании :)

+3

152

Книга перемен

— Алюшка, что-то у тебя какие-то грустные глаза. В чём дело?
— Да моя Повалихина выходит замуж, — с горестным вздохом сказала Саша, размешивая чайной ложкой биодобавку в стаканчике с йогуртом. — За китайца. Вот тебе, бабушка... В аспирантуру поступать не хочет, понятно — эйфория, гормоны, глаза блестят, что тут скажешь! Обидно. Пять лет моей жизни псу под хвост, её жизни псу под хвост...
— Это та, которая маленькая такая? — спросил Михаил, резво работая ложкой в тарелке наваристых щей. — И прихрамывает?
— Да, она.
— Во-первых, — примирительно отозвался муж, — не псу, а какому-нибудь люню, луню, линю... Короче, фениксу.
— Не фениксу, а дракону. Феникс у китайцев — это женское начало. Но на дракона этот её Юань Ши ну никак не тянет, и на льва тоже. Обыкновенный альфонс, которому в Китае не хватило женщины.
— По-моему, тут противоречие: если он альфонс, то как же — «не хватило»?
— А так, что он собирается жить в Москве у неё на шее! Какая уж аспирантура, тут надо пахать на трёх работах...
— Давай тогда хоть я тебя обрадую чем-то очень приятным, — сказал Михаил, аппетитно хрустя гренком. — С завтрашнего дня я почтальон Печкин. На пенсию перехожу! Подписали мой рапорт без проблем. Что ты мне посоветуешь, свет мой зеркальце: отдохнуть недельку или прямо с завтрашнего дня приступать к новой работе? Ну, чтобы не привыкать к альфонству. Альфонсовству. От слова Аль.
Сначала Саше показалось, что она ослышалась. Она чуть не подавилась йогуртом.
— К... к-какой новой работе? Миша, ты, что, уволился из СОБРа?!
— Угу. И Юра уже рекомендовал меня. На своё место. Его переманил один наш товарищ — спортивный бизнес, деньги те же, а ответственности, считай, никакой... Но он обещал своему биг-боссу найти себе замену. Теперь я буду практически всё время дома. Правда, остаюсь в совете «краповых беретов», но уже только как ветеран.
Потеря перспективной аспирантки действительно отступила на задний план.
— Миш, ты чего? Не хочешь даже дослужить до сорока пяти?
— Рыбка, да старый я уже для такой работы. Она реально тяжёлая.
Саша положила ложечку на блюдце и решительно спросила:
— Миша, что случилось? Тебя, что, — как в «Служебном романе», задвинули в бухгалтерию? Обошли званием, не повесили медаль — и из-за этого ты не хочешь дослужить до полной пенсии? Чтобы получить льготы, которые ты десятилетия заслуживал потом и кровью? Да хоть право на тот же госпиталь! Из-за какого-то ментовского чинуши? Кто там посмел наступить на твоё эго?
Михаил криво усмехнулся:
—  Да никто не посмел, просто... Просто вижу новые перспективы. Выслуга лет у меня есть, пенсия пусть не максимальная, но всё-таки. Участие в боевых, то-сё... Голодать точно не будем. Да и Юркин этот автодор, как мне кажется, неплохое место для начала. И зачем мне госпиталь, если я — а — здоров как бык, и — бэ — фирма оплачивает ДМС премиум и страхование жизни.
— Но у тебя столько знакомых в Академии! Неужели не устроят тебя, чтобы до сорока пяти дотянуть хоть инструктором по самбо, хоть библиотекарем?
— Мне казалось, ты раньше всегда хотела, чтобы я больше времени проводил дома. Что не так?
— Это я хочу понять, что не так. Миша, дело, конечно, твоё, но, по-моему, ты что-то не договариваешь. За что тебя уволили?
— Да не увольняли меня. Я сам ушёл.
— «Не виноватая я! — процитировала Саша. — Он сам пришёл». А дальше?
Под Сашиным вопрошающим взглядом Михаил подвигал плечами и сказал суховато:
— Не хочу играть в Витькины игры. Не на его условиях. Уйти сейчас на гражданку — лучшее решение. А собрать собственную команду в действующих силовых структурах он мне не даст, я об этом уже думал. Витька — такой человек... Это только кажется, что за вход у него не рубль, а десять копеек. За выход зато не десять, а десять тысяч. Я так не хочу.
А ведь когда они были на дне рождения Светланы, и Саша оказалась в бильярдной, оставив женскую компанию с чаем и целой выездной кондитерской (куда её пыталась намертво законопатить гостеприимная хозяйка большого особняка), ей показалось, что Мишка был в этой своре гончих и борзых прямо душа общества. Жаль, что долго оставаться в тёмном углу и понаблюдать за игрой ей не дали, кто-то из гостей Виктора, запомнивший её по имени, снисходительно спросил, не хочет ли и она покатать шары по сукну.
Саша, не робея, подошла. Там, где были шары — однотонные ли, многоцветные ли — она «включала Нэша» — или Торпу? — и всё у неё получалось.
«Давно не брал в руки шашек», — тоном Чапая сказала она, но тут же постаралась улыбнуться очаровательно, а не как грымза-училка. Потому что предстояло нацепить на нос профессорские очочки, которые — она это знала — в сочетании с сосредоточенностью при прицеливании придавали её лицу жутковатое выражение Розалии Землячки. Так, во всяком случае, говорил Сашин коллега Борис, который учил её игре. В Тайбэе, в общежитии для приглашённых научных сотрудников бильярдная (слава Богу, не баня!) была тем местом, где завязывались полезные знакомства. «И какой же китаец упустит возможность присвоить эту игру своей культуре? Хотя я знаю, что вы называете её русской», — часто приговаривал профессор Фэн Цзюши.
«Александра и вправду хорошо играет», — сказал Михаил, поддержав жену взглядом и, когда она выпуталась из палантина, принял широкую мягкую ткань. А Саша вынула из декоративного кармана на боку туники футляр с очками, вооружила глаза и выбрала один из киев, оставшихся в стойке. «Я готова, — проверив балансировку, она смело взглянула на игроков. Как раз удачный случай, чтобы рассмотреть их, своему первому впечатлению она доверяла. Да и приятно было отметить, что ни у одного из них нет такой эпической челюсти и такого разворота плеч, как у её Плюшевого. — Кто уступит мне ход? Или начнём сначала?»
Когда они возвращались домой на Милке, Саша, во-первых, похвалила Мишку за то, что у них самая-самая оригинальная машина посреди унылых «чемоданов», а во-вторых, спросила, не было ли с её стороны нахальством влезть в их мужскую компанию. И если она выглядела, как Анна на шее у Чехова или, ещё того хуже, как Раиса Максимовна, то пусть он так прямо и скажет, не щадя её самолюбия. И она больше никогда себе ничего подобного не позволит.
«Ты моя Дюймовочка, а не Анна на шее, — ответил он. — Смею надеяться, что и я не Горбачёв. И не тот... не помню, как его, чеховский старый чиновник, которому Анна изменяла направо и налево!»
И они так весело, так славно рассмеялись — как живой воды выпили вдвоём. А потом Саша сказала, что среди всех гостей Виктора он был самым красивым и мужественным. (Про себя-то она знала, что из женщин, приглашённых на день рождения яркой Светланы, оказалась с самыми скромными внешними данными.)
Это было всего каких-нибудь две недели назад. Что же за ход сделал Виктор, если Плюшевый посчитал единственно правильным решением уволиться из органов?
Саша протянула руку и погладила мужа по плечу.
— Ладно, Миша. Чем бы ты ни занимался, я знаю, что ты будешь на своём месте и лучшим. А подробности — ну, если ты, конечно, захочешь поделиться — я узнаю на подушке. И правда, счастье-то какое, ты же больше никогда не будешь ни на сутках, ни на Кавказе!
— Никогда не говори «никогда», — хмыкнул он. — Зачти-ка мне что-нибудь из «Книги перемен», по памяти.
— М-м-м...
На ум Саше пришла совершенно не подходящая цитата: «От летящей птицы оставшийся голос». Но какая может быть подходящая, если она вообще не в курсе, что там у него стряслось!
— «Какие могут быть дороги на небе?»
— Мне уже нравится! — благодарно улыбнулся он. — Значит, всё правильно.

+2

153

Виктор не прощает обходных маневров, не прощает и отказов. Нет, все же Арамис был не настолько опасен и не настолько циничен. Что-то святое у него в душе оставалось.

+2

154

Старый дипломат, немножко не в тему, спрашивает приятельница:

в японском языке иероглиф "цветок"(любой вообще цветок) = "цветок сакуры"

Это у нас был разговор, всякое ли дерево, цветущее розовым цветом, называется сакурой, или только японская вишня?

+1

155

Стелла, ага, как раз в теме. Побуду немножко Сашей Самохиной в профессорских очочках  :glasses:
Ваша приятельница права, только немного под другим углом надо понимать: не "цветок" — это обязательно сакура, а сакура — это "вишневое дерево с цветами" (а не с плодами; сакура практически не плодоносит).
Видите, в иероглифе "вишнёвое дерево" слева иероглиф "дерево", сверху "ракушки", "побрякушки" или "серёжки", снизу "женщина". Вроде как плоды вишни — это серёжки в ушах у женщины.
А в сакуре главное "цветы", поэтому к вишне их приписывают отдельно 櫻花.
Сам иероглиф "цветок", "цветы" (в японском нет единственного и множественного числа существительных, всё по контексту, в этом трудность языка) 花 — это сверху "трава", снизу "сидящий" (слева "человек", справа "сидит"). Цветочек сидит в траве. Ну, а в сакуре — на вишнёвом дереве ))
Иероглиф "трава" — частый ключ слева для каких-нибудь растений, каких именно — уже в правой части даётся пояснение. Самый известный (не сомневаюсь, что Вы много раз его видели) — это "чай": . Сверху "трава", посередине "человек", внизу — "дерево". "Трава-дерево", то есть куст, для "человека". Не для животных, которые не умеют заваривать чай, а именно для человека ))
(Иероглиф "дерево", если расположен в сложных иероглифах слева, то пишется таким вытянутым, как у сливы и сакуры, а если внизу — то разлапистым, как в чае. Но это один и тот же значок. То же и "человек": в одиночном написании или посредине, если сверху — то как в иероглифе "каждый", а слева — как арабская цифра "1". Принцип таков, что сложный иероглиф должен быть вписан в квадрат, поэтому его составные части могут деформироваться в зависимости от места.)
Интересно, что дословно "всякое дерево" — это по-японски почему-то не сакура, а слива, вот:
Видите, иероглиф слева — это дерево, а иероглиф справа , "любой", "каждый", "всякий": наверху иероглиф "человек", внизу — "мать", женщина с грудью. Смысл такой, что у любого человека есть мать, вот и получили "каждый".
К слову, на любование сакурой японец никогда не скажет просто "ханами", как даётся в словаре ("хана" это "цветок"), а всегда "о-ханами". Префикс "о" обозначает знак большого уважения. И на чай никогда не скажет "ча", а только "о-ча". И на деньги: "о-кане" ("уважаемое золотишко").

+4

156

О-бал-деть! Это каббала какая-то, а не язык. Спасибо огромное!
А вот уже вопрос от мужа: рисунок в китайско-японской живописи всегда является частью текста, перед ним и после него всегда идут иероглифы, обозначающие какой-то текст. При этом сам рисунок уже смотрится как развернутый иероглиф, как картина части текста. Так ли это?

Отредактировано Стелла (18.04.2020 09:48)

+2

157

Стелла, да, само устроение дальневосточной письменности воспитало эти народы в духе художества. Текст и изображение неразрывно связаны. Между ними нет такой строгой грани, как в других культурах :)

+1

158

Ante Lucem

Саша поймала себя на мысли о том, что чувство блаженства, когда она лежит на своём месте за Мишкиной спиной в родном запахе их диванной ниши под лестницей-библиотекой, сродни тихой радости в «домике», в который маленькая Сашка в дошкольном детстве превращала стул, набросив на него плед. Забравшись между деревянных ножек с азбукой Маршака, она рассматривала картинки и текст с крупными разноцветными буквицами, а рядом сидел её плюшевый медведь, и она ему читала.
С тех пор, получается, почти ничего не изменилось.
«Самое удивительное, что мне удалось сказку сделать былью», — с приятным чувством тепла в груди подумала Саша и нашарила сначала одной ногой, потом второй заблаговременно положенные в постель тапки-валенки. Ей хотелось сохранить сладкое тепло и в своих конечностях. Не дать им остыть.
Перед её внутренним взором промелькнул уютный уголок на картинке в книжечке Маршака: усатый хозяин со многими лапками за столом перед пузатым самоваром. В одной лапке красная чашка с белыми горохами, в другой — кусочек сахара, в третьей — чайная ложечка, в четвёртой — бублик с маком...
«Таракан живёт за печкой — то-то тёплое местечко!»
Даже таракан в той книжечке был не противный, а вполне себе дружественный сосед. И ослик — в точности, как Иа-иа из «Винни-Пуха»: «Ослик был сегодня зол: он узнал, что он осёл».
«А я — девочка, которая никогда не вырастет, — вздохнула Саша, и вдруг почувствовала тупую иглу в сердце, прямо как у Берлиоза в «Мастере и Маргарите». — Чтобы вырасти, мне, наверное, нужно было не сбегать из Торпы. Всё-таки жить очень страшно. Мне уже сорок, а я только-только приоткрыла один глаз. «Воробей просил ворону вызвать волка к телефону».
Правда такова: ей настолько страшно жить в реальном мире, что обязательно нужен воображаемый. Но теперь она, по крайней мере, приоткрывает один глаз. С Божьей помощью.
В Сашины семь лет, предшкольным летом, они с мамой оказались в чехословацком луна-парке. Выстояв длинную очередь, сели в двухместную вагонетку и въехали в тёмное нутро «Пещеры страха». Саша сразу закрыла глаза, чтобы не бояться, и открыла их только тогда, когда перед глазами стало красно — за веками уже плыл дневной свет, и мама тянула её за руку: «Сашхен, ну вставай! Ты, что, уснула, что ли?»
Потом Сашка много раз жалела, что струсила, и пропустила все чудеса. Пусть даже страшные, но всё-таки — чудеса. Выбрала серую обыденность. Это стало для неё важным уроком, и дальше по жизни Саша всякий раз старалась пересилить страх, чтобы, говоря сегодняшним модным языком, «выйти из зоны комфорта».
Наверное, это негибкое следование шаблону её и подвело: получается, она стремилась идти против природы, лишь бы только не погружаться в тёплый нестрашный комфорт, иначе последует мамин окрик.
«Нам, татарам, что наступать — бежать, что отступать — бежать». И зона риска, и зона комфорта во взрослой жизни оказываются одинаково дискомфортными. Это и есть проявление первородного греха.
Интересно, как бы сложилась её жизнь, если бы она приняла предложение Фарита Коженникова в предэкзаменационный день. Вернуть время. Снова оказаться в июльской Ялте в свои шестнадцать лет. Да, она бы не познакомилась с Мишей, но и мама — с Валентином. Сейчас бы Саша работала где-нибудь библиотекарем-бюджетником на минималке. Или преподавателем русского языка. Осталась бы старой девой и жила бы только книгами и в книгах, как в детстве, как всегда. Только плюшевого медведя не было бы рядом ни в каком виде, Саша же своими руками сбросила его с Кузнецкого моста для спасения мамы.
Снова картинка из памяти: она в последний раз целует мишкину лобастую голову и шепчет в плюшевое ухо двустишие из Маршака: «Звёзды видели мы днём, за рекою над Кремлём».
Зато с мамой, наверное, были бы прекрасные отношения.
А может, и нет. Но вот что совершенно точно — её не мучила бы совесть по поводу своего выкидыша. Народная мудрость права: если освободишься от зачатого, не освободишься от убитого.
Мама — самый загадочный человек во вселенной. Вон, как полюбила своих внучек, когда вышла на пенсию. Идеальная бабушка, даже Катя так говорит.
И слава Богу! Он же понимает, что у Саши не было мамы, потому-то она ну никак не могла стать мамой сама. У неё перед глазами не было ни одной ролевой модели, только замученные тётки до черноты под глазами: дома, в школе, в магазине... И перед глазами тоже: мама же никогда не видела настоящую Сашу, даже когда снимала солнечные очки!
Но, собственно... Собственно, почему она снова закрывает глаза и прячется в себя, как при въезде в пещеру ужасов? Где её железная воля? Она же прощена! Её брак тоже был создан как Божий мир — из ничего. Словом.
Беда только, что её слово было — страх, с ним-то она и сбежала из Торпы.
Там, где Торпа, там всегда страх.
Правда, своим словом она, как в сказке, сделала человеком плюшевого медведя. Вытащила его из лабиринта своей памяти и вдохнула жизнь — поделилась своей! — чтобы он стал бесстрашным и защитил её от человека в чёрных очках.
Но слово «страх» не плодоносит.
Поэтому снова и снова: «не виноватая я».
— Из ничего, — прошептала она в Мишкину спину, почти касаясь губами его кожи. — Из пустой коробочки из-под настойки аира в ялтинском замусоренном фонтане.
И едва сдержалась, чтобы не зажмуриться от страха. Сейчас Мишка возьмёт и растворится в ночи, и Саша окажется на раскладушке в Ялте. К ней вернутся её шестнадцать лет и вечное одиночество. Как в рассказе «Смерть и дева», только там восемнадцать. Наверное, чтобы не было ограничений по возрасту читателя.
Ничего страшного не произошло, Мишкина спина как была перед её носом, так и осталась. Всё такая же широкая и тёплая.
Тогда Саша продолжила думать. Думать она и любила, и умела — ведь это то же, что читать, только изнутри процесса, а не снаружи, и тоже играешь в слова.
Она подумала о том, что физическое влечение, при всей его яркости, грубой материальности и животной силе, может исчезнуть в любое время. Стало быть, его вполне можно назвать «ничем». А вот вера и любовь — на первый взгляд, нечто эфемерное и абсолютно невещественное — как раз и делают всё вокруг настоящей жизнью и, что самое главное, — радостью.
Или взять их романтические игры в зелёную планету и влюблённых подростков — тоже ведь нечто пренебрежимо малое, а на нём-то и держится гармония их брака. На сказке!
Хорошо представлять себя Дюймовочкой, рождённой из цветочного семечка! Быть Дюймовочкой — это стройнит хотя бы в мечтах.
«А самое интересное, что наши рассказы-прелюдии и о Раа, и о Дюймовочке с Жуком-джентльменом, и о Сфинксе с бессмертным стражем галактики — это такое слово, которое немедленно становится плотью без всякого страха!»
Да, их любовь была отнюдь не умозрительной. А главное в ней было — радость, тишина и покой. И мир совершенный внутри, становится таковым и снаружи. Тогда можно открыть оба глаза.
«И это было хорошо».
Божественное слово — хорошо! С какого это перепугу она решила, что её слово было «страх»? Нет, их слово — это «хорошо».
Если бы только вынести за скобки Виктора. Он-то при всём желании может открыть только один глаз.
И взялся же откуда-то на Сашину голову этот проклятый циклоп, одноглазый нефилим!
«Звёзды видели мы днем — за рекою, над Кремлем... »
Как бы нейтрализовать его... Как Конева.
Две цитаты легли внахлёст: из «Книги перемен» («Нужна поддержка, мощная, как конь» — нет, не надо Коня!) и из первого блоковского сборника «Ante Lucem», «до света» («Сама судьба мне завещала с благоговением святым светить в преддверьи Идеала туманным факелом моим...»)
Когда Сашка, выступая на уроке литературы с докладом по «Ante Lucem», употребила чрезвычайно уместное и ёмкое слово «потенция» применительно к выраженному в этом сборнике обещанию поэтического расцвета, Конь начал ржать на весь класс, и потом, наверное, всю третью четверть доставал её отвратительными подколками. Да ещё эта коляска с братом — и озадаченный вопрос Коня: «Это твой, что ли?..»
Сколько можно злопамятствовать! Прямо как в той притче: царь простил своему рабу десять тысяч талантов, а тот своему товарищу не захотел простить сто динариев...
Она знала, что спит, и это такой у неё сон, достоевское ковыряние в своих язвах. Не лучше ли разбудить Плюшевого (это же будет всего лишь сон) и попросить сказать ей что-то хорошее. Как, например, хорошо у Цао Чжи сказано от имени любящей женщины в Сашином переводе:
[indent]
На реке, текущей издалёка,
Берега изрезаны осокой.
Волны света по воде скользят.
Ты уехал десять лет назад.
Не одна я, хуже — одинока!
Ты вверху, а я на дне потока.
Я как ил, во мне речная грязь.
В зеркало твоё глядится князь —
Солнце, поднимаясь на востоке,
Становясь с тобой божественно двуоким!
[indent]
Если бы услышать от Мишки в ответ что-нибудь парно-утешительное для маленькой Альбы! Вдруг во сне он и в словах окажется таким же нежным, как в прикосновениях?
— Мишенька, Плюшевый мой...
— М-м?
— Что ты думаешь о маленькой Альбе?
— М-м-м...
— Очень информативно!
— Ну...
— Лапти гну! Представь, если бы ты был не жуком-джентльменом, а пауком, а я паучихой. Тогда бы ты нутром почувствовал разницу между любовью и сексом. Ты бы принёс мне муху, завёрнутую в паутину, и это была бы любовь, которая сильнее смерти. И пока бы я её разворачивала...
— Алюшка, — послышался сонный голос, — вот говорил я тебе, что нельзя ложиться спать с пустым желудком дольше четырёх часов. Если ложишься в двенадцать, то ужинать надо в восемь.
— Мишка, да при чём тут еда! Мне не хватает слов, сказанных солнечным светом! Поэзии, излившейся, как лава, из вулкана громокипящих чувств!
Плюшевый засопел. Потом закряхтел. Потом замычал. Потом зажужжал. И Саша подумала, что у него получился домашний вариант кличей божественных животных, исполненных очей: «Поюще, вопиюще, взывающее и глаголюще».
— Между прочим, жук-дж-жентльмен — тот ещё жучара, — Михаил сладко зевнул, но всё же повернулся к Саше лицом. — Дюймовочку-то похитил, а взятых на себя обязательств не выполнил. Прибить бы его мухобойкой, и дело с концом...
— Что ты, не надо его мухобойкой! Он спас Дюймовочку из холодных скользких лап противного лягуха! И от старого крота с его шубами и сиденьем в бункере!
— И жу-ж-ж-жит? Стихами?
— Само собой!
— А те мои стихи — помнишь, про засохшую морковку на грядке? — их недостаточно?
— Нет! Недостаточно! В любимые ушки нужно постоянно лить золотые слова!
— М-м-м... Вот Александр Блок... Он был очень известный, и даже обожаемый дамами поэт. Факт?
— Факт.
— И своей жене он писал километры поэзии о Прекрасной Даме, и прочее в том же духе. Есть такая буква в этом слове?
— Мишкин, я слышу в твоём тоне какой-то подвох!
— Писал стихи, — он снова зевнул, — а потом шёл в бордель, потому что не смел осквернять свою жену... м-м-м... недостойными мыслями. Рыбка, может, оно и к лучшему, что я не поэт?
— Ну, если в таком ключе, — вздохнула Саша, — тогда, конечно. Мне, значит, и во сне не приснится, что Аира любит маленькую Альбу во всей полноте: словом и делом, душой и телом...
— Ты ещё скажи «пером и шпагой», — хмыкнул Плюшевый, загребая Сашу двумя руками и помещая на себя. — Вряд ли маленькая Альба оценит такие пожелания.
— Если Настойка Аира красиво признается ей в любви, то Альба... — она очертила пальцем контур его лица. — Она тогда, как у Пушкина: «Кабы я была царица, — третья говорит девица, — я б для батюшки-царя родила богатыря». Если у нас не получается (вздохнула хитрая Саша и подышала мужу в шею), давай тогда делегируем это дело им. «Хочу, чтобы Витя был здоров!» То есть хочу, чтобы Альба воскресла и, живая и здоровая, подарила сына Аире, Отцу отцов. Устраивает это вас, Жорж Милославский? Запасы р-рубидия же огромны!
После паузы — не слишком затянутой, но имевшей место — Михаил ответил:
— Давай делегируем. Может, у Настойки Аира даже прорежется какой-никакой поэтический талант. Пером и шпагой — как раз колюще-режущие...
— Причём лучше какой, чем никакой!
— Замётано.
— Я уже завидую этой Альбе! — вздохнула Саша. — Только хорошие стихи, договорились? Обязательно солнечным светом! Чтобы она перестала бояться, и у неё больше не мёрзли ноги.
— Хочу, чтобы Аленькая была здорова! — немедленно откликнулся он.

+3

159

(продолжение)
После такого хорошего сна и день начался хорошо. За годы брака у Саши выработался рефлекс: если Мишка дома, значит, у них у обоих выходной, и можно плодотворно отдохнуть, обменяться мыслями и книгами, и вообще — насладиться жизнью.
— Доброе утро, добрая фея! — приветствовал Михаил жену, занятую приготовлением завтрака (себе она решила сделать варёное яйцо со стручковой фасолью, а ему — поджарить морепродукты и в них разогреть вчерашние макароны, потом засыпать всё тёртым сыром и к этому подать лечо).
Он наполнил свою большую прозрачную чашку водой из серебряного кувшина, который ему подарили подчинённые в день его увольнения, с гравировкой на ручке «Бате Роме от благодарных потомков», и выпил так, как неоднократно советовала жена — не залпом, а медленно смакуя вкус живительной влаги.
Саша услышала, как муж поставил чашку на поднос рядом с кувшином, и  почувствовала взгляд на своей шее. На кухне она убирала волосы наверх черепаховой заколкой-крабом. Или, скорее, осьминогом.
Улыбнувшись про себя, Саша помещала морепродукты на сковородке и сказала со смешком:
— Знаешь, иногда по утрам у меня закрадывается чувство, что я научилась готовить. Но когда начинаю его анализировать, то понимаю: нет-нет, со мной всё в порядке, я по-прежнему неумеха, которая только переводит продукты!
— Аленькая, — сказал Михаил, подходя к ней сзади и целуя в шею, — ты Дюймовочка, которой нужна всего одна росинка и ползёрнышка. Разве такие продукты можно испортить?
— А ж-жук-дж-ж-ж? Ему разве хватит ползёрнышка?
— А жук-дж-ж-ж пусть довольствуется цитатой из Шварценеггера: «Будь голодным».
— Мишкин, ну не всё так плохо! Посмотри, вот макарошки с морскими всякими, сейчас сыром засыплю… Можно ещё пару яиц бахнуть. Там ещё лечо, вытаскивай из холодильника. Или пустить тебя к плите?
— Нет-нет, к плите не надо, я с удовольствием просто полюбуюсь на тебя в кимоно.
— Любуйся!
— Может, что-нибудь заказать на дом?
— Да ну, это долго. Блинский блин, до чего же оно надоедает — готовить! Готовишь, готовишь — и каждый раз нужно опять... Скажи, Миш? Не то что у нас на Баунти, «где под каждым ей кустом был готов и стол, и дом». Я, наверное, не доживу. А как у маленькой Альбы было с аппетитом, как ты думаешь?
— Думаю, отличный у неё аппетит. И ноги не мёрзнут. На Раа вообще трудно замёрзнуть, разве что в Вечных льдах.
— Да, — вздохнула Саша. — Разве что там.
[indent]
— Кстати, о еде, — сказал он, после того как опустошил свою тарелку наполовину, — Знаешь, что мне сегодня приснилось? Будто ты просишь, чтобы я сочинил для тебя приятные стихи. Что-то вроде Блока. И вот, когда я умывался, представляешь — пришло! Зачесть?
Саша удивлённо подняла брови:
— Надо же, мне, кажется, тоже что-то такое снилось… Про Блока.
— Называется «Свет с Востока». Так сказать, «Ex oriente lux»!
— Ну, прямо «Ante Lucem»! — воскликнула Саша. — Конечно, зачти!
Михаил прожевал порцию макарон на вилке, откашлялся и продекламировал:
[indent]
Из пены для ванны,
Точнее из геля для душа,
Выходит моя нирвана,
И мне её хочется скушать!
[indent]
Саша подождала, но продолжения не последовало, и она спросила:
— Это всё?
— Так ведь краткость — сестра таланта! И потом, разве ты не потрясена моими гносеологическими способностями и онтологическими находками? Очевидно, что нирвана здесь выступает синонимом Сфинкса. А собственно, почему только Сфинксу позволено задирать нерасторопных путешественников? Может, хоть одному-то можно проявить отличные бойцовские качества? Пусть он окажется ловким охотником-звероловом и поймает удачу — в прямом смысле за хвост! 
Она усмехнулась. Промелькнул образ — но не чудовища у пропасти, наполненной мертвецами, а восточного колодца, к которому подтянулся пришелец издалека и пришла женщина из местных с кувшином, чтобы набрать воды.
— Твоё междометийное сопровождение моей творческой мысли внушает подозрение, что у Блока получалось лучше, — заметил Михаил, выливая на остаток макарон придонные кусочки перца и томатного сока из тарелки, где было лечо, и повертел в тарелке вилкой. — Но Блок был поэтом давно минувших дней и сейчас находится в местах довольно отдалённых. Кроме того, он был женат и… это… Не отличался атлетическим телосложением. А ныне здравствующий поэт сидит перед тобой, доступен для обозрения и готов выслушать восторженную критику от самой царевны Несмеяны!
Саша рассмеялась. Ночь, когда Мишка получал от неё всю полноту супружеского утешения, положительно влияла на его ораторские способности весь последующий день. А сейчас он разглагольствовал с таким удовольствием — будто тот без трёх дней восемнадцатилетний парень с гитарой, который привёл Сашку в кафе «Занзибар», чтобы угостить пирогом с мороженым и произвести неизгладимое впечатление своим павлинством.
— Бедный мой бессмертный страж галактики, ты всегда голодный! И готов даже Сфинкса съесть, да? А помнишь, как в «Джентльменах удачи» Федя думал, что на даче у профессора в ванной одеколон, а там оказался шампунь? Вот, собственно, моя восторженная критика. Сравниваю твой опус с шедевром Гайдая.
— Да, — вздохнул Михаил, — значит, не очень? Конечно, Блок для меня — это что-то вроде ёжика в тумане. Но я продолжу работать над собой, и в аккурат к твоему дню рождения представлю новый гимн любви в новом стиле. В более подходящем. И подлиннее. Обещаю. На такую дату, как юбилей четыре-ноль в твою пользу…
— Юбилей — это пятьдесят, а мне будет всего лишь двадцать плюс двадцать! — перебила Саша. — Слушай, а давай на все майские куда-нибудь выедем? Для меня это будет самый дорогой подарок — оказаться с тобой где-нибудь на краю света и практически взаперти. Желательно в ближнем Подмосковье. «А в Под-мос-ковь-е водятся грибы, ля-ля-ля-ля-ля, ягоды-цветы…» Водятся же? На хорошей базе отдыха. Но только чтобы без пьяных мажоров и плаксивых детей.
— М-м-м… Может, махнём в Ялту?
— В Ялту лучше в августе.
— Хорошо. Сейчас посмотрю, что нам предложит всемирный разум.
И пока Саша готовила чай, он засел в телефоне, просматривая предложения туров выходного дня.
— База отдыха «Босиком»… По-моему, название просто супер! На Истринском водохранилище. Отдельные коттеджи, всякие спа-процедуры, причём в одном даже есть собственная баня! Хорошо бы его взять. Ресторан, пляж... Услуги банщика… Давай?
— А какая кухня у ресторана?
— Русская и европейская. Бананив нэма.
— Ничего, что нэма. Мне название тоже нравится. А ну-ка, покажи, как эти домики выглядят? Нет, ну что это за дела — писать в прейскуранте с такими орфографическими ошибками! Не хочу.
— Алюшоночек, но ты посмотри, какой уютный коттедж! Какая терраса на втором этаже! А баня какая, ты только глянь!
— Как можно писать слово «банщик» с мягким знаком?! Я не смогу отдыхать в таких условиях!
— А мы на месте добьёмся исправления. Внесём посильный вклад в повышение грамотности обслуживающего персонала. Представь, что этот мягкий знак… м-м-м… Да! Эх, жалко, что он не твёрдый, но и с мягким ты будешь чувствовать себя буквально как принцесса на горошине! Да-да-да! И мы перевернём всю постель в поисках этой горошины, которая травмирует нежное тело моей принцессы! Я попрошу, чтобы нашу кровать оборудовали несколькими перинами.
— Господи, Мишка, как же я тебя люблю… Только давай ты не будешь подкладывать в эти перины коробочку с какой-нибудь ювелирной ерундой, договорились? Этот отдых нам и так в копеечку обойдётся. Мне достаточно того, что ты будешь рядом со мной. Первый мой день рождения, когда ты не на службе — это же само по себе сказка!
— М-м-м… Если тебе не понравится то, что в коробочке, мы сможем выбросить содержимое в реку. Подарок для какой-нибудь государыни рыбки. Кстати, объясни мне, понаехавшему, как ты могла выбросить медведя с Кузнецкого моста, когда там нет ни моста, ни реки?
— А тогда же как раз раскопали, — с лёгкой грустью улыбнулась Саша. — Открыли Неглинку, во время реконструкции МХАТа. И по телевизору показывали, и по радио говорили. Огромный котлован, внизу чёрная вода в коллекторе… И хлипкие деревянные мостки. Я подумала: это настоящая параллельная реальность, мёртвая река. Как Стикс. По-моему, это был первый и последний раз, когда я полезла на стройку. Ты понимаешь, что такой послушной и правильной девочке это стоило страшного сердцебиения. Но, видишь, всё получилось. Ты помнишь день, когда тебе попала пуля в сердце? Наверное, это был тот самый день. Ты же в седьмом классе был, правильно? А я в пятом.

+2

160

Старый дипломат, а это откуда?

Ты помнишь день, когда тебе попала пуля в сердце? Наверное, это был тот самый день. Ты же в седьмом классе был, правильно? А я в пятом.

0

161

Стелла, помните, маленькая Саша, ничего не знающая ни о Боге, ни о духовной жизни, прочитала в книге В. Овчинникова "Сакура и дуб. Ветка сакуры. Корни дуба", что в Японии бытует народный обряд, когда девочки делают куколок, просят избавить их от какой-то проблемы и бросают в воду. (У язычников-славян такой же обычай был связан с веником, брошенным на дороге, но Саша даже об этом не знала, настолько была отсечена от любых традиций. Она была "человек без отца", "человек без толдота".) Поскольку изготовить куклу для неё было проблематично, она выбросила в воду своего любимого плюшевого медведя с просьбой разрушить козни брачного афериста, который хотел пролезть на их с мамой жилплощадь в Зеленограде.
В этот же день в Архангельске возвращавшийся из школы семиклассник Миша Плотников увидел в лесопосадке маленьких мальчишек, которые нашли оставшийся с войны ящик с патронами и разожгли под ним костёр.

+1

162

Нет, к сожалению, не помню. Я только раз прочитала, а мне уже, с моей памятью, этого недостаточно стало. Увы...

+1

163

Стелла, ничего страшного, живое общение с автором компенсирует :) Как Малышу отсутствие собаки компенсировал Карлсон, выступая в роли "говорящего привидения с мотором"! ))

+1

164

Ante Lucem
(продолжение)
Саша протянула руку, чтобы убедиться, что он здесь и принадлежит ей, но нащупала только ткань, и проснулась уже полностью.
Ах да, она же сама разрешила ему уйти на рыбалку с компанией из соседнего коттеджа. Всё-таки Мишкина способность становиться своим для чужих после минутного общения Сашу до сих пор поражала.
Впрочем, она легко его отпустила, потому что в её в электронной книге накопилось столько всего интересного, и есть возможность полежать в сладчайшем уединении чтения… Лепота! Жаль только, что в гамаке на террасе не очень-то полежишь, день совсем не солнечный.
Но если дождя не будет, можно под пледом всё-таки покачаться там, с книжечкой на экране…
А Мишка всё-таки потащился на рыбалку. В такую рань, по такой погоде! Бр-р-р! Да, сам свидетельствовал: «Жажда деятельности особого рода — любить противостоять». Пускай не про себя, а про царя Нимрода… но от души и со знанием дела говорил.
«От полноты сердца говорят уста». Китайский дословный перевод таков: «Делом наполненное сердце само шумит через рот». Будто звучащая ракушка, когда к ней приложишь ухо.
День рождения Саши удался, и отдых всё ещё продолжается третий день. Бог с ним, с маминым поздравлением. Главное просимое в качестве подарка — круглосуточное общение с любимым мужем — состоялось в избытке.
Правда, в сам день рождения с утра до вечера её настигали поздравительные звонки, но и они были приятны, даже гудение Юрки. Звонили коллеги и ученики, даже тот бывший студент, а теперь сотрудник представительства «Сяоми Цзитуань», которому Саша грозила отчислением из ИСАА, — вот уж действительно неожиданно... И как-то прорвались Валя с Катей, и шепелявая племянница тоже пролепетала в трубку пожелания, и Вовка звякнул, с каких-то своих студенческих мокропогодных шашлыков — не забыл тётю. (Кто бы ещё помог ему поступить в МГУ, да? «Перефразируя Ницше, если у тебя нет тётки, будь тёткой сам!» — любила шутить Саша.)
Зато вечером, когда звонить перестали, они, лёжа на большой и действительно очень удобной кровати (реклама не обманула), с удовольствием начали вспоминать свои блуждания по съёмным квартирам. Чужую потёртую мебель, древнюю, вечно протекающую сантехнику, которую тут же приходилось чинить, и злосчастных муравьёв. Потом вспомнили и двуспальный матрас, который первым водворился в их не иначе как самим Богом дарованной любимой квартире в Медвежьем переулке и только через пару лет был заменён диваном.
— Господи, Мишка, в следующем году будет наша серебряная свадьба! Уму непостижимо!
— «Он имел одно виденье, непостижное уму, и глубоко впечатленье в сердце врезалось ему!» — подхватывал он.
И то, что оказалось в коробочке, символизирующей горошину под принцессой, Саше тоже очень понравилось.
— Смотри, рыбка, это просто бижутерия. Никакого удара по семейному бюджету, одна сплошная красота! Солнце и луна вместе, как в твоём иероглифе. Янтарь — солнечный камень, но, видишь, это же луна, со всеми её кратерами и тенями! А солнечные лучи — серебряные, цвета луны. Солнце подарило луне свой свет, и луна стала солнцем. А луна солнцу подарила свою серебристую загадку, и оно перестало обжигать, даже стоя в зените. Нравится?
— Прямо парная вещь к картинке с Дюймовочкой и жуком! — воскликнула Саша, та самая царевна Несмеяна, которая ничего не любила носить на шее, и даже к маленькому крестику привыкала несколько лет. Сейчас она не только не отвергла подарок, но сразу же надела кулон на короткой цепочке. И пока возилась с застёжкой на цепочке, нарочно повыше подняла локти и выгнула спину.
Разумеется, Мишка тут же распустил руки, и губы, и хвост — всё распустил. И Саша приняла его ласки, как гитара принимает руки хозяина, когда он играет свою любимую вещь.
Картинка с Дюймовочкой и жуком была её вторым рукоделием после булгаковского коллажа «Доллары в вентиляции», подарок Мишке на день его рождения лет пятнадцать назад. Как-то перед очередной командировкой он оставил на её подушке свёрнутую вчетверо бумажку. Развернув её, Саша увидела не слишком умело, но старательно нарисованного жука, из головы которого выходило облачко для текста, и там, конечно же, было написано «Жу-жу-жу». Рисунок этот она не выкинула, а разгладила утюгом и попросила художника, у которого занимался Валя, подправить изображение. В институте был цветной принтер, на нём она распечатала кадр из мультфильма, где Дюймовочка, стоя на листе кувшинки, прижимает руку к сердцу в надежде на освобождение. Оставалось только обрисовать вокруг Мишкиного рисунка облачко, будто это Дюймовочка думает о жуке, вырезать по контуру, наклеить на цветной кадр и отдать в багетную мастерскую для обрамления. Мишка был от подарка в невероятном восторге, Саша даже не ожидала от него такой реакции. Он повесил картинку на кухне у себя на втором ярусе, в пустую ячейку икеевской сборной этажерки с ящиками для разных хозяйственных железяк. И как-то исторически сложилось, что при размолвках или затруднении сказать о чём-то вслух они писали друг другу записки и складывали их за рамку этой картинки.
Пользоваться подобным антикризисным средством коммуникации, к счастью, приходилось не так уж часто, но что такая возможность объясниться была — это очень помогало, если Мишка вдруг слишком надолго уходил в себя.
Со времени появления этой картинки Саша отлично научилась управлять мужем, даже находившемся в состоянии глубокой задумчивости: она начинала рассказывать ему о чём-то своём важном, он волей-неволей подключался к решению её проблемы — и его собственная гораздо легче выходила наружу. А если размышления вслух открывали какую-либо его слабость (что сильный человек воспринимает свою слабость более интенсивно и болезненно, это Саша прекрасно знала), она сначала обнимала его и говорила что-нибудь лестное просто «от фонаря». Стоило ему улыбнуться и пошутить в ответ на её шутку («А я наоборот, Жорж!»), как выход из тупика открывался сам собой.
Но в последнее время Михаил молчал всё чаще. Или, может, не чаще, а это была его норма, о которой Саша не знала, ведь раньше они никогда не проводили друг с другом столько времени вместе?
Она прикоснулась к кулону на короткой цепочке. «Надо будет попросить Катю, чтобы сделала мне чёрную бархотку. Можно будет носить с театральным платьем, да и так просто, под настроение. И коричневую, из плюша, чтобы Плюшевого заводить».
В коробочке лежала ещё и бумажка со стихами, написанными Мишкиным непрезентабельным почерком:
[indent]
Бессмертно счастье быть любимым!
Оно переживет века
Пройдут земля и облака
И лишь любовь не ходит мимо
Бесценно счастье — быть любимым!
[indent]
— Пока что длинно не получается, — повинился он, когда Саша прочитала и вернула бумажку в опустевшую коробочку, а свои руки — на его плечи. Но Саша стихи похвалила. Сказала, что прогресс налицо, и вообще, видно авторское стремление к метатексту, ведь здесь слово буквально идёт в паре с делом! С подарком, который символизирует тот искомый солнечный свет и может быть назван дешёвым только сторонним наблюдателем.
— А зачем нам сторонний наблюдатель? — хмыкнул довольный Михаил, снова — паки и паки — обнюхивая Сашину шею под волосами. — Нам кузнец не нужен. В печку его! Как переписку Энгельса с Каутским!
— Мишка, ну зачем же сразу в печку, если можно сдать в макулатуру!
— Кого, кузнеца? Нет, его сослать в Вечные льды! Хотя… к твоим ледышкам я его не подпущу, однозначно. Пусть лучше куёт своё счастье где-нибудь в сторонке.
И только-только муж приступил к поцелуям ниже янтарного солнца-луны, только-только собирался послушать Сашино сердце, как снова раздался звонок, неприлично поздний.
Мама. С претензией в голосе — или это Саше просто всегда так слышалось?
— Сашхен, целый день пытаюсь дозвониться… Надеюсь, ты ещё не спишь? С днём рождения. Чтобы ты ещё много-много лет не чувствовала себя старухой.
— Мама, — взаимно ответила дочь, чувствуя, как холодно без одеяла, — ты подарила мне такую прекрасную, такую полную жизнь! Знала бы ты, как я счастлива! Мы с Мишей выехали за город, сейчас на базе отдыха, он тебе привет передаёт…
— И благодарность за дочку, — сказал Михаил. Не дожидаясь, когда жена закончит говорить, он по-хозяйски взялся за Сашины ступни. — Что у нас тут — лягушка во льдах или русалка после шторма?
  — Мишка, ну подожди, щекотно же! Мама, спасибо тебе огромное за звонок и за всё-всё-всё! Мне очень приятно, что ты не забыла поздравить, спасибо! Правда-правда. Вот, Миша тоже передаёт благодарность за меня.
— Я слышу, что я, как всегда, не вовремя? — вопросила Ольга Владимировна.
Можно представить, что в голосе мамы был добрый юмор. Может же такое быть?
— Ну, мы уже легли, но ещё не спим.
— И уснём не скоро! Аленькая, обещаю и клянусь!
У Саши был качественный телефон, она надеялась, что маме хорошо слышен голос Михаила, а главное, нетерпение в нём.
— Пока, мама. Спасибо за поздравления. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — прожевала Ольга Владимировна, но не отключилась. Подслушивала.
Представив это завистливое ухо с золотой серёжкой в длинной морщинистой мочке, Саша задавила длинную кнопку отключения телефона и бросила его на прикроватную тумбочку. Телефон подпрыгнул, как лягушка, и глухо шлёпнулся на пол, на мягкий палас.
А Саша постаралась переключиться на радость, как, допустим, кофеварка в режим капучинатора, но на самом деле («почему, почему, ну какое мне дело — мне, состоявшейся, успешной, любимой женщине! — до того, каким тоном она фыркнула в трубку?!») почувствовала себя треснувшей чашкой, по которой хмурая продавщица советского хозяйственного магазина с неудовольствием стучит карандашом. И звук соответствующий: глухое кряканье вместо малинового звона.
— Аленькая, что случилось? Неужели Дюймовочка после свадьбы оказалась неприятно удивлена, что у ж-жука-дж-жентльмена слишком ж-ж-жгучее ж-ж-желание?
— Миша, да какая Дюймовочка? Помнишь, как Питер Пэн не хотел верить, что Венди выросла? Запретил ей зажигать свет? Но она выросла. Представь себе! Стала старой тёткой с морщинами на шее, с дряблой грудью и обвисшим животом, вот и все дела!
— М-м-м…
У героя Замятина из «Мы» стыла кровь от мысли о корне из минус единицы, а у Пифагора — о корне из двух, но они были мужчины, поэтому у них так. У Саши же была минус бесконечность — такая минус бесконечность, которая называется аваддон. Жидкое, склизкое, текучее не-место. Не место, а вектор бесконечного удаления от Истины.
Булгаковский Абадонна в чёрных очках по сравнению с настоящим смыслом этого слова — просто как имбирное пиво рядом с абсентом (даром что ни пива, ни абсента Саша ввек не пила, но это было хорошее книжное сравнение).
— Так, Алька, слушай мою команду! — сказал Михаил, сгребая Сашу в охапку и укутывая в одеяло, будто она и вправду была маленькой девочкой. — Ты в курсе, что твой Плюшевый Медведь мало того что выбрался из Неглинки под Кузнецким мостом… кстати, старое устье можно увидеть у Боровицких ворот, но ФСО не очень-то жалует, когда там толкутся туристы, всё-таки единственный проезд кортежа президента, сама понимаешь... Поэтому быстро объясни товарищу, зачем Володька сбрил усы. Объясни, в чём Ольга Владимировна меня снова обвиняет? Уже не в педофилии, а в геронтофилии, я правильно понял? Или прямо в некрофилии? Но я же воскресил маленькую Альбу! А, маленькую, то есть опять не в кассу…
— Да ты тут вообще ни при чём!
— Я?! Я — ни при чём?! Ну, ты даёшь… Я, артист больших и малых академических театров с фамилией Милославский, которого повесили на собственных воротах, как на какой-нибудь карте Таро у Умберо Эко, странник и бродяга, мистик и шаман, проводник и телохранитель — твоего тела, между прочим, хранитель! Целитель, раненый в самое сердце, который может помогать только тогда, когда ему самому плохо, тайный агент неузнанной сверхцивилизации, бессмертный страж галактики, царь в солнечной короне, муж Александры Самохиной, Творца-Создателя Раа, последний в роду, который отдал всю свою силу и славу своего имени боготворимой жене, — я ни при чём?! Карету мне, карету! Я удалюсь в изгнание! В офшор, в пустыню, в Персию! Как Грибоедов! И пусть меня растерзают десять тысяч отборных шахидов! Хотя они скорее перетопчут там друг друга… И потом, я же могу передумать, как Карлсон, мужчина в полном расцвете сил, и вернуться. Ай’л би бэк! Недаром я всегда голодный и не кормленный моей любимой и обожаемой женой! Что ты на это скажешь, Аленькая, маленькая моя?
— Скажу, что маленькая Альба живёт только благодаря Настойке Аира, — тихо вздохнула Саша, кладя голову на его твёрдое, но всё равно очень удобное плечо. — А Дюймовочка хотя и не ожидала, что ж-жгучее ж-желание ж-жука-дж-жентльмена выглядит именно так, а не иначе, но…
— Но? Говори скорее! Так и быть, он выслушает свой приговор сидя!
Саша не могла не улыбнуться.
— В общем, ей, конечно, было очень стыдно, но она… Она очень довольна, что вышла за него замуж-ж-ж.
— Ну, так это же совсем другое дело! — торжествующе провозгласил Михаил. И перешёл в более активную стадию Сашиной реморализации.
На следующий день они до полудня валялись в постели, потом пошли в ресторан, но не доходя до точки, Саша увидела туристический автобус, который вот прямо сейчас отправлялся ни много ни мало в Новый Иерусалим, где оставалось ещё два свободных места (так, оказывается, назывался музей с разнообразными современными мультимедийными экспозициями, но это они узнали уже на месте). Схватив у зонтика с мёрзнущей под довольно холодным ветерком продавщицы четыре батончика мороженого «Баунти» и заплатив без сдачи, Саша рванула к автобусу и Мишку за собой потянула.
В музее был буфет, и там Саша испытала угрызения совести, потому что муж съел не только весь запас пирожков, но и купил маленькую плоскую бутылочку коньяку, сказав, что коньяк — очень калорийный продукт, который держит в тонусе.
А на обратном пути он познакомился с соседями через проход, которые, оказалось, жили в соседнем коттедже и приехали на турбазу «Босиком» специально на мировую рыбалку — и увели у Саши мужа.
[indent]
Приняв душ с кокосовым гелем, пахнущим «Баунти» (детдомовец Федя из «Джентльменов удачи» точно попробовал бы его на вкус), Саша оделась и собралась в ресторан.
Между Сашиным столиком и окном стояла огромная волосатая пальма, её широкие перистые листы скрашивали сероватый вид на улицу. На все майские дожди в Подмосковье, до чего обидно! А на следующей неделе уже до плюс двадцати трёх…
Она заказала картошку по-деревенски и овощи гриль, когда услышала непртятно знакомый голос.
— Здравствуй, Саша. Ты позволишь?
Она подняла голову — и едва справилась со своим лицом. Виктор Швайка собственной персоной, во всей своей поджарой и одноглазой красоте стоял возле столика, и уже вытаскивал из сумки на ремне через плечо небольшой цветной пакетик, перевязанный праздничной лентой.
— С днём рождения. Прими с пожеланием всех благ. Так я присяду?
Гость изогнулся в поклоне и предложил подарок. Именно предложил: положил на столик перед Сашей и для этого довольно бесцеремонно отодвинул в сторону её тарелку.
— С-спасибо, Витя. Да, конечно, садись. Ты (ей было довольно трудно не сбиться на «вы») тут со Светой и Витей-вторым?
«Вы», — говорил покойный Евгений Андреевич, — это душа, защищённая телом, бронёй культуры и условностей. Признание права на убежище. А когда мы говорим кому-то «ты» — здесь встреча обнажённых душ, без всякой защиты. И тут уж либо дружеская беседа, либо соединение в любви, либо поединок».
— Нет, я один, — а появившемуся официанту бросил: — Мне капучино. Только хороший капучино.
У Саши аппетит пропал совсем. 
— А Миша… — начала было она, но Виктор снисходительно улыбнулся.
— Я знаю, где он, не волнуйся. Я именно к тебе. Поздравить, поболтать немного, развлечь тебя беседой. Один мой начальник говорил, что такая дата — отличный повод задуматься о том, откуда ты пришёл, куда и к чему. Я говорю, вовсе не опасаясь тебя обидеть, потому что меня впечатлила твоя игра на бильярде. Помнишь, как у Фрэнка Херберта в «Дюне» — все духовные силы планеты были брошены на подготовку мужчины с женской сверхглубокой интуицией. А я увидел женщину с мужским целеполаганием. Так сказать, квисатц хадерах наоборот. Ты так смотрела на шар… Прямо как Екатерина Великая на Крым или на Закавказье! Великолепное было зрелище!
— Не знаю, комплимент ли это, — усмехнулась Саша, уже собравшись. — Я человек, который не претендует ни на какую исключительность.
— А подарок не хочешь посмотреть? — спросил он.
Саша потянула за ленточку, развернула обёрточную бумагу.
Сначала она подумала, что в элегантной лакированной коробочке находятся какие-то восточные благовония, но там оказались карты Таро.
— Работа современная, но по старинным образцам.
«В печку её!» — подумала Саша.
Подошёл официант с подносом, покосился на интересную вещь, ловко поставил — почти стряхнул с подноса — заказанную новым гостем чашку кофе. 
— Витя, благодарю за подарок, только…
Виктор усмехнулся:
— Роль змея-искусителя, который подсовывает роковое яблоко, — не моя, отнюдь. Там просто замечательные картинки и квадратные еврейские буквы, тебе будет любопытно. Как знатоку. Я знаю, что гадание грех. Но скажи мне, что не грех?
— Собственно, о чём ты хотел поговорить?
— Саша, давай начистоту: всем нам приходится смиряться и терпеть. Общаться с людьми, которые не очень-то симпатичны. Потому что если их нет, этих несимпатичных, мы начинаем видеть недостатки в тех, кто симпатичен. Видеть те самые грехи, как эти карты — и отсекать от себя уже дорогих людей. Потом отступаем уже к самым любимым, а они тоже не ангелы… И наконец остаётся только замкнуться в себе. Сколлапсировать. Вот это уже не просто грех, а настоящий ад. Поэтому и завещано любить врагов. Принципы талиона подходят только для жизни на Земле, но для вечности… Нет, там они не работают. Тем более, я тебе не враг, наоборот.

+2

165

Старый дипломат, осваиваем "Дюну"?)
Да, Виктор тоже, наверное, читал, потому как карты "Таро" фигурируют и там.
Вот никогда не возникало у меня желания гадать: ни в каком виде. Не хочу знать будущего ни под каким соусом, хочу просто жить в настоящем и вспоминать прошлое.
Виктор - весь в последнем абзаце. Змей-искуситель общением, проповедник общественной терпимости. Библейский змей начал, а он - его очередная ипостась.

+1

166

Стелла, мимо "Дюны" Виктор точно не прошёл.
Спасибо, что читаете и комментируете )) Продолжение следует.
Очень разумная Ваша позиция по поводу гадания. Будущее и так откроется нам в самое подходящее время ))

0

167

Ante Lucem
(продолжение)
Виктор пригубил кофе, но остался недоволен то ли вкусом, то ли словами, которые произнёс, поэтому поморщился и оставил чашку.
— Так вот о чем я хочу тебя попросить... Ты уже поела? Может быть, прогуляемся?
— Капучино, значит, недостаточно хорош? — с лёгкой иронией поинтересовалась Саша.
— Помои, — вздохнул Виктор. — Я в этом плане слишком избалован Востоком.
— А я, извини, доем, — сказала она, отодвигая карты и опять придвигая к себе тарелку. — Это у меня и завтрак, и обед.
— Конечно-конечно, ешь, я подожду. У тебя телефон с собой?
— Не беспокойся, Миша уже выключил всё, что там могло записывать, — ответила она, взяла приборы и принялась неторопливо ковыряться в тарелке, чувствуя, что досадует на мужа: бросил её, а ей общайся с этим «дьяволом среди людей» из одноимённой книги!
— Ты позволишь? — спросил Виктор, переводя взгляд с Сашиного янтарного кулона на шее на полированный ящичек, где лежала колода, и дотрагиваясь до своего подарка. — Я просто покажу фокус. Чтобы ты не боялась. Пугает только неизвестность, а когда получаешь исчерпывающую информацию, то всё на свете становится простым и ясным. Это как Моисеев жезл: лучшее противоядие от зла — его обнаруженная пустота. Идея такова, что весь мир может быть описан как дерево. Та же идея в кибернетике, единица-ноль. Альфа и омега. Или на иконе Истинная Лоза. Дерево, на котором видимая часть — это ствол, а корни и кроны не видны. Но — их можно легко обнаружить, если двигаться вверх или вниз. В каких же мелочах скрывается дьявол, на каких ветвях сидит наш змей?
Он несколько раз растянул колоду между двух рук и снова сложил, словно гармошку. Прямо как Коровьев в знаменитой сцене в Варьете, карты так и запорхали.
Ближайшие соседи, перестав болтать за своими столиками, с интересом начали следить за фокусником. Любопытные официанты подошли поближе.
— Книжники и фарисеи не уставали пугать правоверных евреев египетской магией, — сказал Виктор, — но даже Святое семейство, когда младенцу Иисусу грозила смерть от Ирода, бежало именно в Египет.
— Это еще Мережковский подметил, — сухо сказала Саша, накалывая на вилку овощи. Таким тоном, будто перед ней сидел студент, который в качестве курсовой сдал явный плагиат, а надеется получить «отлично».
— И то правда, — добродушно отозвался её визави, манипулируя картами, как заправский катала. — Но карточные фокусы — моя первая любовь, а даже в Откровении не рекомендовали оставлять «первую любовь свою», так ведь? В журнале «Юный техник» была рубрика «По ту сторону фокуса», которую вёл сам Эмиль Кио! Мальчишкой я не мог дождаться, когда в нашу гарнизонную библиотеку придёт следующий номер. Мой отец прямо не знал, что делать, пороть за карты или восхищаться. Он у меня был человек старой закалки... Ну-ка посмотрим, что у нас тут.
Виктор выбросил пять карт и, лишь мельком взглянув на четыре первых, продемонстрировал Саше пятую, с синими кругляшками, помеченными «печатью Соломона» — израильской шестиконечной звездой, вписанной в круг.
— Мизерная выгода. Так я и знал. Ты не видишь никакой выгоды в том, что происходит. А для человека, рождённого под знаком Тельца, вся жизнь — не игра, как для нас с Михой, а выгода, причём крупная. Но у меня для тебя кое-что всё-таки найдётся.
— Я не верю в гороскопы, и тебе не советую, — ответила Саша совсем уж морозным тоном. — Понимаешь, Витя, Иисусу не только Египет не был страшен. Он и в преисподнюю спустился. А вот тебе... Тебе бы лучше чёрта за хвост не тянуть.
«И так уже без глаза», — хотела она добавить, но удержала язык: к чему истерить, как капризная баба?
— Да, — кивнул Виктор, — В преисподнюю. Это нам ещё предстоит как-то обмозговать.
Он собрал карты уже без всякого изящества и, подровняв колоду, вернул её в футляр. Потом подал знак официанту, и тот резво принёс кожаный конвертик со счётом за кофе.
— А у меня талон на питание, — сказала Саша, вынимая из сумочки карту отдыхающего, оторвала от неё купон и положила на стол.
Проклятый подарок пришлось взять и положить рядом с косметичкой и кошельком.
[indent]
Прилегающая к турбазе лесопарковая зона в другую погоду, конечно, манила бы всеми своими тропинками под зелёный полог, но сейчас пасмурное небо недвусмысленно загоняло людей под крыши. И всё же Виктор предложил именно прогулку в лес, хотя, заметив, как зябко Саша повела плечами, вежливо поинтересовался, не промокает ли у неё обувь и не стоит ли им зайти в домик, чтобы она утеплилась.
— Мне не холодно, это очень тёплый палантин, почти как пальто, — ответила она. — И обувь, что надо. Так о чём ты хотел поговорить?
— Для начала — несколько фактов. Факт первый. Собственник компании, в которой сейчас работает твой муж, выиграл тендер и получил заказ, который вообще-то предназначался совсем другим людям. Реальная сумма сделки, разумеется, не разглашается. Обойдённые вниманием господа забеспокоились. Факт второй. Процент отката ушёл вовсе не на тот офшорный счёт, который до этого стабильно пополнялся всеми заинтересованными лицами, а прошёл мимо, и там люди тоже напряглись. Даже открою карты: откат вложен в компанию «ПМЛ». Тебе это название ни о чём не говорит?
— Абсолютно ни о чём. Человека, более далёкого от политики и экономики, чем я, трудно представить, — сказала Саша и демонстративно потянула носом сырой воздух. — Пахнет лесом. Очень люблю этот запах.
— Я понял. Тогда ещё один факт: это уже вторая сделка, которая пошатнула расстановку известных сил, причём за содействие в таком чрезвычайно деликатном деле твой Миха получил не просто благодарность от своего шефа, а место в совете директоров.
У Саши похолодело в животе.
— Вижу, что это известие стало для тебя новостью, — притворно-сочувственно вздохнул Виктор, наклоняясь под раскидистым деревом, мимо которого Саша прошла, даже не зацепив макушкой нижнюю ветку. — Наконец, последний факт, на сегодня последний. Один деятель со вполне рептильным мозгом во всех своих отделах и, соответственно, совершенным хватательным рефлексом буквально неделю назад не рано встал, но быстро собрался и выехал из дому в сопровождении охраны. Да, где-то в начале двенадцати дня. Чтобы лично порешать кое-какие вопросы перед праздниками. А в шестнадцать ноль-ноль уже остыл. Холодная погода, сама видишь. Так бывает: человек немолодой, причины самые естественные... Но поскольку он входил в тесный круг без имён, то появились вопросы уже другого уровня и по другому поводу, а главное — выходящие за пределы государственной границы.
— Витя, я не понимаю, к чему ты мне это рассказываешь, — Саша зачем-то потянула за ветку, и сверху на них посыпался рой холодных капель. — Я никак не могу повлиять на Мишу, если он... во всё это влез. Я этой стороны его жизни не касаюсь. Он сам принимает решения в тех сферах, которые ему интересны, а мне нет.
— И тем не менее ты можешь помочь ему — с моей помощью, конечно — грамотно залатать эту досадную прореху в отношениях с иностранными партнёрами, которых сейчас лучше не дразнить. Скажу даже конкретно, с близкими друзьями обоих Натановичей — и я не покойных Стругацких имею в виду. Среди твоих знакомых есть некто Валерий Игоревич, или отец Иоанн. В силу его специфического отношения к людям нашей профессии мне трудно рассчитывать на взаимность в общении с ним. А вот если ты нас как-то подружишь... Даже не меня — мне-то ничего не угрожает — а Миху. Миха обаятельный, общительный, открытый... Ты подумай, время есть. Но не затягивай. Опять-таки, даже в самом крайнем случае я Миху всегда прикрою. Просто сейчас открывается такое окно возможностей... Или ты думаешь, что если написано «он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет» — это с небес прилетит архангел Михаил в голубом вертолёте и водомётом смоет представителей «голубого лобби», которые попались на приманку цвета?
— Витя, извини, мне этот разговор совсем не нравится. Если Мишу посадят, я буду носить передачи, убьют — буду молиться за упокой его души. Но парить свою голову бредом передела рынков между какими-то проходимцами? Боже правый, я простой китаист, мне это в обед сто лет не нужно! У тебя ко мне что-то ещё? Или на этом закончим?
Виктор остановился.
— Планируется тихий конституционный переворот, всё согласовано, есть реальные выгодополучатели, всё идёт по плану. А мы хотим — и главное, можем — этот процесс сейчас перехватить. У отца Валерия Игоревича есть серьёзный зуб на очень больших людей и выходы на других, не менее больших. Нужно убедить его, во-первых, вернуться в Россию — под гарантии, а во-вторых, вернуться в бизнес. Знаешь, Саша, моя Света всегда очень хотела дочку, и вот у нас, кажется, получилось. И я, как человек. ответственный, очень хотел бы, чтобы ей было куда прийти. Не на руины, не с корабля на бал — и в проект сокращения населения... Собственно, только ради этого. Ради Витьки-второго и Сашеньки, тёзки твоей. Как говорится, велика Россия, а отступать некуда. Хотя, признаюсь честно, самому тоже хотелось бы ещё подышать приятным лесным воздухом.
— Витя, ну чушь же собачья! Во-первых, отец Иоанн со своим отцом побил горшки, и такое не склеивается...
— Ага, значит, кое-какая информация у тебя есть, — усмехнулся одноглазый, но только губами. — А говоришь, что не следишь за вопросом.
— Конечно, не слежу! — раздражённо бросила Саша. — Мне хватает моей лапши из Шэньси! («Ну, Мишка, только появись перед моими глазами!») Бред какой-то, Витя... ещё слушать тебя! Ты меня разыгрываешь, не иначе. У меня не укладывается в голове, что Миша мог во что-то такое вляпаться. Он для этого слишком умный человек!
— Конечно, умный, не спорю. Но зачем же так кричать, Саша? — хмыкнул он тоном то ли выпускника, то ли преподавателя Института специальных технологий города Торпы. — Не бойся, я своих друзей в беде не бросаю.

+2

168

Нет, Виктор не обольститель, он просто мразь, беспардонная мразь. Грязный делавар.

+1

169

Стелла, как я подозреваю )), Виктор является активным членом международной преступной организации спецслужбистов, не привязанной ни к одной стране мира, Far West LLC, куда входят буквально "каждой твари по паре". Очень специфические люди (Вы верно их охарактеризовали), причём всех национальностей, в том числе и моей, и Вашей, и американцы, и турки, и... кого там только нет. А более-менее юридически крыша оформлена саудовским принцем Турки ибн Фейсалом. Ему бы уже на покой, но это же не тело, это душа несытая и требующая такой жизни. 
Время от времени они под своим наднациональным "ковром" друг друга грызут, потом снова рассыпаются на кучки, потом начинают "дружить", потом опять сливают компромат каждый своей национальной внутренней или внешней разведке — и игра продолжается. Ну вот такой у них джаз. Одна из их задач — выявлять потенциальных лидеров и включать их в свою сеть или уничтожать.
Всё в точности по писаному: "Сказываю вам: в ту ночь будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится; две будут молоть вместе: одна возьмется, а другая оставится; двое будут на поле: один возьмется, а другой оставится. На это сказали Ему: где, Господи? Он же сказал им: где труп, там соберутся и орлы".

0

170

У саудитов вообще чуднЫе дела творятся. Их тянет в разные стороны. Такое впечатление, что они боятся, что золотую рыбку вытянут из пруда без них. И пруд этот уже, кажется, не нефтяной.

+1

171

(продолжение)
Саша снова поступила, как обычно: «открыла глаза в комнате страха». Это был её главный чэнъюй — фразеологический оборот, восходящий к классической литературе, которыми китайский язык набит, как булочка маком.
在恐惧的房间里睁开你的眼睛
Чем это хуже названия какого-нибудь приёма кун-фу, вроде «спрятать луну за пазухой»? В шаблонах есть спасительная и даже приятная гравитация. Это как базовые стойки в борьбе, которой пропитана вся дальневосточная культура. Да и всякая культура вообще. «Взамен погибельной дружбы жены со змием между ними полагается спасительная вражда».
Вражда.
— Витя, — сказала Саша твёрдо, — давай так: отставить пугалки и прочие мальчишеские глупости. С отцом Иоанном я тебя не подружу, точка. Об остальном, пожалуйста, с Мишей. Честно говоря, мне с детства были отвратительны идиотские игры мальчишек, у меня на них идиосинкразия. А если тебе действительно нужен друг, а не... подголосок в банде гопоты, тогда перестань быковать и разыгрывать из себя крутого. Как говорится, «покайтесь, ибо время близко». И знаешь, вообще-то я приехала сюда отдыхать, а не трепать себе нервы, поэтому если у тебя всё, то благодарю за поздравления, и... и хочу просто полежать в гамаке с книжкой.
Он мотнул головой, усмехнулся:
— Это точно, что муж и жена — одна сатана. Извини, если я тебя чем-то обидел. Но мне очень нужен наш откровенный разговор, как раз потому что я очень ценю Михаила. Очень! Знаю ему цену и... И скажу откровенно, он единственный человек, которому я бы хотел принести присягу. Но если тебя рядом с ним не будет, у него не будет амбиций. А ты его амбиции намертво блокируешь. Как нам быть, посоветуй?
— То есть ты уже подумывал над тем, чтобы меня убрать? — бесстрастно спросила Саша.
— Не вариант, — Виктор снова помотал головой. — Если тебя не станет, он тут же женится на какой-нибудь клуше и потеряет свою потрясающую интуицию. Отупеет, а может, и сопьётся. Или, наоборот, ударится в религию, пойдёт пешком на Алтай или на Афон, или Шамбалу искать. Видишь, я уже абсолютно все карты перед тобой открыл. Хотя бы просто не мешай ему, если не хочешь помочь.
— Помочь — в чём?
— Играть со мной в одной команде. В те самые мальчишеские игры, которые ты так презираешь.
— Витя, а можно один вопрос? — Саша подняла глаза, посмотрела ему в лицо. — Надеюсь, он не покажется тебе обидным.
— Конечно! — он остановится и развёл руками. — Всё, что угодно.
— Миша рассказывал, что когда ты служил в армии, тебя бросила девушка. Прислала письмо: извини, мол, но я выхожу за другого...
Он кивнул:
— Да, было дело. Но всё, что ни делается, то всё к лучшему.
— А ты с ней потом... как-то встречался? Тебе захотелось её — ну, увидеть, показать, как она просчиталась...
Виктор рассмеялся:
— Продолжим логический ряд: изнасиловать, закатать в бетон, закопать заживо, ха-ха-ха! Саша, это было больше двадцати лет назад и не имеет никакого отношения... ко всему.
— Ты обещал ответить на мой вопрос.
Он чуть поморщился:
— Единственное, в чём я действительно прокололся — да, был на взводе, на эмоциях... и мы забрели на минное поле. Миха ведь об этом рассказывал? До сих пор держит на меня зло, я знаю. Из нас двоих он бы выбрал Саню.
— Я так и не услышала ответа, но в принципе, мы друг друга поняли, да, Витя? Пойми, пожалуйста, и ты, чтобы больше не возвращаться к этой теме: я не играю в те игры, которые мне не нравятся.
— Понял. Спасибо и на том, что ты не будешь настраивать Миху против меня.
«По-моему, ты сам с этим прекрасно справляешься», — подумала Саша, но вслух ничего не сказала, лишь ограничилась пожатием плеч.
— Ладно, — с коротким вздохом резюмировал он. — Главное, что ты любишь Миху и уважаешь его личное пространство. Позволь откланяться?
— Ты не хочешь дождаться, когда он вернётся?
— Нет. Я приезжал только для того, чтобы поздравить тебя с днём рождения и поговорить. И в общем, доволен, что мы друг друга поняли. Играем честно. Ты нужна ему, он нужен мне. Можно сказать, мы заключили пакт о ненападении.
«Так я тебе и поверила», — подумала Саша, сдержанно кивнула на его прощальный поклон и некоторое время бродила по тропинкам, чтобы успокоиться.
[indent]
Вернувшись в коттедж, Саша даже не взглянула на гамак, натянутый на террасе, а взяла телефон и набрала в поисковике название компании, о которой говорил Виктор. Почитала. Потом набрала «Натанович бизнесмен компромат».
Шестнадцать человек только на первых трёх страницах. Алмазы, драгметаллы, порты, транспортные компании, рейтинги миллиардеров журнала «Форбс». Скандалы, убийства конкурентов, афилированные структуры, регистрация в офшорах. Обратная сторона луны.
«Ад пуст, все бесы здесь».
В какой-то момент ей стало трудно дышать, и она сняла кулон с луной и солнцем с шеи, бросила на столик, где лежала коробочка со стихами. Если бы она была дома, уже бы уткнулась головой в стекло иконы «Ангел Благое Молчание», чтобы как-то надоумил.
«Хотя этот змей мог запросто сказать первые попавшиеся имена и названия. Просто хотел посмотреть на мою реакцию. Господи, а я ещё Юрку дураком считала! Юрка слинял из этого гадюшника, как только дело запахло керосином, а Мишка...»
Подумав о керосине, она вспомнила о картах в своей сумочке и поскорее вынула их. Очень удачно, что в коттедже был камин.
Да, VIP-коттедж, два этажа, камин, баня... Элементы сладкой жизни.
«Наши люди в булочную на такси не ездят».
А она даже не представляет, какая у Мишки сейчас зарплата, и на что он тратит деньги.
[indent]
Коробочка-сундучок красного дерева была такая красивая, так искусно сделана, что Саше подумалось: «Кто-то старался, вырезал и украшал эту вещичку... Да и вонять будет сильно.  Сожгу только карты».
Открыв коробочку, она поставила её на каминную полку и вынула толстую колоду. Карты были новые, гладкие, и при этом тёплые, словно кожаные, вызывая в пальцах двоякие ощущения — очень приятные, но граничащие с чем-то постыдным.
Саша бросила колоду в чистый каминный зев, и только увидев россыпь картинок, подумала: а что, если камин декоративный? Если его нельзя зажигать?
«На улице есть место для мангала под навесом. Правда, сейчас там сыро...»
Она посмотрела на шкатулку, и вспомнилась цитата из Ремарка: «Женщина может бросить возлюбленного, но не свои платья».
Искусный ящичек красного дерева стал вдруг ей тоже неприятен.
«Господи, веду себя, как самый настоящий псих! Как тот несчастный Эрик из повести «Приманка для дьявола», которого запрограммировали в секретной военной лаборатории. Он съел конверт, а потом искал его по всей своей квартирке под крышей. И разругался со своей девушкой».
Саша присела на корточки перед камином и начала собирать карты. Поневоле она видела картинки, красивые и загадочные, как гравюры Дюрера, только цветные. И не смогла не остановиться, увидев «Повешенного Умберто Эко», как недавно пророчески высказался о себе Мишка.
Повешенный, обнажённый мужчина атлетического сложения, висел, привязанный за одну ногу к перекладине, укреплённой между ветвями двух деревьев. Его длинные иссиня-чёрные волосы свисали вниз, лицо с высокими скулами напоминало индейца, но широко раскрытые глаза были светлыми.
Чем дольше Саша смотрела на эту картинку, тем сильнее ей хотелось рассмотреть всю колоду. Только усилием воли заставив себя закрыть глаза, она смогла собрать колоду, и тогда открыла глаза, чтобы вернуть карты в шкатулку, а шкатулку снова запихнула в сумку.
«Просто выброшу в реку. Как сокровища Агры».

0

172

А ведь Виктор знал слабину: карты не только рассказывают, карты и спрашивают. Саша устоит перед их вопросами?

+1

173

Стелла, посмотрим, как напишется. Мне самому интересно :) Работаю!

+1

174

Она пробовала читать свою электронную книгу, но чтение не успокаивало. Жёг соблазн открыть телефон и поискать что-нибудь о картах Таро. Тогда Саша отложила книгу и потрогала струны гитары, которую они привезли с собой, потому что Мишка обещал ей серенады. Пощипала, как гусли, и сказала вслух:
— Сестра моя гитара.
И повторила по-японски под получившийся гармоничным аккомпанемент:
— Ваташи-но имоото-ва гитаа дес!
Да, именно: эта гитара действительно была её настоящая сестра. Не та, другая дочь Олега Львовича, которая даже не захотела встретиться с Сашей.
В голове сложилось хокку, и Саша загнула пальцы, чтобы проверить слоги.
[indent]
Для человека
Без роду и племени
Гитара — сестра
[indent]
Такое хорошее стихотворение стоило записать. Но если открыть сумку и взять записную книжку, там колода карт, а если открыть телефон и записать в электронный блокнот, там интернет и информация о Таро.
Интересно, а Виктор как-то помирился со своей матерью — или тоже подневольно носится со своей обидой как с писаной торбой? Какие страсти мучают человека, что он становится властолюбцем? И тот «Повешенный» на карте — почему его повесили, за что и кто?
Первая ассоциация, которая пришла к ней сразу: апостол Пётр, Шимон бар Йона, Симон Ионыч, Кифа-Камень, брат Андрея Первозванного, муж неназванной жены и зять болящей тёщи, который сам попросил распять его головой вниз, потому что считал себя недостойным висеть подобно Учителю. Держатель ключей от рая и сам ключ к нему, отключающий огненные колёса херувимов, которые при неправильном переводе превратились в пылающий меч Архангела Михаила.
Одним из немногих после пророка Иезекииля о херувимах дерзал мыслить Феодор Студит, и Саша тоже как-то дерзнула, заметив в беседе с отцом Иоанном, что само слово «херувимы» в русском языке морфологически совершенно идентично джинсам, и наверняка в пакибытии это имеет какое-то умопостижимое и даже видимое выражение. У царя Давида в 17-м псалме очень интересно сказано, что когда его вопль дошёл до слуха Бога, то Всевышний наклонил небеса и сошел — «и мрак под ногами Его; и воссел на Херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра». Если рассматривать соответствующее место תהלים‏‏‎ так, как там написано, то у Саши, например, возникает ассоциация не с посадкой на колёсный транспорт, а буквально «невидимые ранее ноги погрузил в видимое одеяние», как в брючины — и пошёл.
Саша отогнала мысль о Повешенном, но тут же появилась вторая ассоциация, словно подкладка шубы. (В «Хромой судьбе»: «С трибуны говорили почему-то о какой-то шубе. О дорогой шубе. Об импортной шубе. Шуба была украдена. Шуба была украдена нагло, вызывающе. Кажется, собрание призывалось не воровать шубы…» — при чём тут шуба?) При явной потенциальной силе Повешенного, со всеми его мускулами и хорошо прорисованными кубиками на животе, кинетически он беспомощен, как камень, падающий на дно. Беспомощен настолько, что единственный выход, другого нет — принять свое положение как волю Самого и соединить свою волю с волей Бога.
А что может быть большим дном, чем высшая земная власть?
«Он и в преисподнюю спустился. — Он единственный человек, которому я бы хотел принести присягу».
Господи, какой ужас… Разрежённый воздух всё истончается и истончается. И мрак под ногами — воистину.
«Если они такое могут, так уж лучше по-старому. Тут уж не просто страшно делается, а хоть и не живи вовсе… я не знаю… и, главное, дети? Как с детьми-то? У вас есть дети? — Был сын, — сказал Андрис. — Извините, — сказал шофер. — Ничего, — сказал Андрис, — это было давно».
Сашу пронзило некое предчувствие: да, Мишка скажет, что раз у них нет детей, значит, можно рискнуть. Ни зятя, управляющего крупнейшей госкорпорацией, ни сына, занимающего пост главы системообразующего банка, ни дочери на финансах страны, или на островах, или в Лондоне, или шут знает где ещё, у них быть не может, а значит — да здравствует абсолютная бескорыстная свобода за други своя.
Опричная свобода.
В глазах потемнело. Проклятый Витька с его картами! Загнал её, как шар в лузу, в бездну чернейшего страха перед будущим.
Поняв, что от надуманных фантазий, обступивших разум, как черти с картины Босха, ей может стать по-настоящему плохо, Саша решительно встала и вышла из коттеджа на воздух. Можно, например, поинтересоваться в административном корпусе услугами спа.
Под открытым небом по-прежнему не было солнца, и день — скорее уже ранний вечер — подёрнулся более плотной серой дымкой.
«Раскрась небо звёздами», — вспомнила Саша название песни ирландской певицы Энии, гениальной затворницы без мужа и детей. И сразу придумалось новое хокку, качество которого она проверила всё тем же древним способом, загибом пальцев:
[indent]
Солнечным светом
Сказано слово «любовь»
И так хорошо!
[indent]
Сделав следующий шаг, Саша наткнулась на Михаила. Буквально налетела на него за поворотом дорожки.
— Алька, ты только глянь, какую вкуснятину я для тебя заначил! — обрадованно воскликнул он, весь пропитанный сыростью и запахами воды, но довольный как слон, потрясая перед её носом чёрным полиэтиленовым пакетом с оборванными ручками. — Карасики! Жареные! Вкусные, как семечки! Мы бы всё там схрумкали, но я сказал: ребята, я с вами токмо волею пославшей меня жены и не могу вернуться без ёлки!
— Мишка, да ты весь мокрый, как утопленник! А ну быстро под горячий душ! Ещё не хватало воспаление лёгких схватить!
— Так у нас же есть баня! Сейчас затоплю!
— Пока ты затопишь баню, у тебя температура начнётся! Давай-давай, пойдём скорей в дом, и раздевайся.
— «Раздевайся»! Алюшка, это самое прекрасное слово в твоих устах! Слово, сказанное солнечным светом!
— Да перестань ты дурачиться! Вот нельзя без приключений... Сколько у вас с собой было?
— Аленькая, ну зачем мне пить, если я пьян от любви к государыне рыбке? Я просто хочу дурачиться в отпуске! И буду! Ну, чуть-чуть приняли… Но клёв отличный! Правда, одна мелюзга — но вкусная, как семечки! Но по три! Но по пять!
— Я уже поняла. Вот объясни мне, зачем было пить? Ты же знаешь, как я ненавижу пьяных!
— Алюшоночек, так а кто пил? По сто грамм для сугреву — это же вообще не о чём! Да я не замёрз, не переживай, мы там такой спарринг устроили! Знаешь, как приятно руки-ноги размять! Когда ты в два раза старше, а эти пацаны — вроде молодые, здоровые, а летают, как кегли! Они, оказывается, уже пятый год сюда приезжают, именно на карася, да и просто встретиться. Тоже бывшие погранцы, дружат с армии... Хорошие ребята.
— Господи, да поднимайся уже в дом! — разозлилась Саша. — Вот сейчас развернусь и вернусь в Москву, а ты делай, что хочешь!
Михаил пригасил дурашливую радость и миролюбиво вопросил:
— «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать»? Наверное, ты очень-очень без меня скучала, и никакая книжечка не компенсировала моё отсутствие, да? А спинку мне потрёшь под душем? Или нет, давай пока я буду мыться, ты поешь карасиков, они ещё тёплые должны быть… раз хочется кушать... Аленькая, да я совершенно трезвый! Ну ты чего? Смилуйся, государыня рыбка!
«А ведь он был бы очень рад нашей ссоре», — подумала Саша.
— Разувайся и куртку сбрасывай, — сказала она, шагая вслед за мужем, поднимаясь с ним на крыльцо и входя в коттедж. — И джинсы! Мокрое же всё!
Он послушно подчинился; Саша увидела, что носки у него сухие, и тогда немного успокоилась.
Они поднялись по ступенькам на второй этаж, Михаил то и дело оборачивался, ожидая от неё каких-то объяснений.
— Здесь был Виктор, — сухо сказала Саша, садясь на кровать, небрежно накрытую тяжёлым велюровым покрывалом. — По его словам, приезжал, чтобы поздравить меня с днём рождения. Напугать ежа голой задницей.
— «Здесь был Вася!» — провозгласил Мишка, но уже не так громко, и вынул из своего пакета другой, поменьше и прозрачный, завязанный вокруг двух пластиковых тарелок, между которыми помещались заявленные караси. — А где он? У нас? Или в бильярдной?
Оглядевшись, он увидел поднос на столике, на котором стояли стаканы.
— Не знаю. Уехал. Да оставь уже, иди мыться! — она встала, отняла у него оба пакета, сняла с подноса стаканы и водрузила пакет с карасями на поднос, а внешний, шуршащий, скомкала и выбросила в корзину.
Но голоногий Мишка и не думал беспокоиться о своём здоровье.
— Так. С этого места, пожалуйста, поподробнее, — он спокойно стащил с себя толстый тёплый свитер, так же неторопливо вынул из корзины пакет и завернул свитер туда, потом с шуршанием уложил куда-то в низ шкафа. — Где Витька?
— Говорю же: не знаю, уехал. Он сказал, что ты замешан в каких-то бандитских разборках, отжимах бизнеса, и всё такое.
— М-м-м... И он приезжал для этого?
Саша снова села на кровать.
— Подарил мне отвратительные карты Таро. Сначала я хотела их сжечь, но… Боюсь, они будут плохо гореть, и завоняют тут всё. Их лучше утопить.
— Покажи.
— Потом. Иди в душ!
— Да иду, иду. Но ты всё-таки карасиков поешь. Вкусные очень, правда. А потом зайди и помой мне спинку, хорошо?

0

175

Виктор страшен еще тем, что, как черная Тень. Посеет сомнения - и отойдет в сторону, понаблюдать. Если объект клюнет на удочку - можно работать дальше. Не клюнет - ищем другой метод. Но он - не отстанет.

+1

176

Стелла, опять-таки вспомним Стругацких:
"— Тебе не приходило в голову, что он бросает камни по кустам?
— Нет, — сказал я честно.
Бросать камни по кустам — в переводе с нашей фразеологии означает: пускать по ложному следу, подсовывать фальшивые улики, короче говоря, морочить людям голову. Разумеется, теоретически вполне можно было допустить, что Лев Абалкин преследует некую вполне определенную цель, а все его эскапады с Глумовой, с Учителем, со мной — все это мастерски организованный фальшивый материал, над смыслом которого мы должны бесплодно ломать голову, попусту теряя время и силы и безнадежно отвлекаясь от главного.
— Не похоже, — сказал я решительно.
— А вот у меня есть впечатление, что похоже, — сказал Экселенц.
— Вам, конечно, виднее, — отозвался я сухо.
— Бесспорно, — согласился он. — Но, к сожалению, это только впечатление. Фактов у меня нет".
Но завершаю зарисовку "Ante Lucem":
[indent] 
Михаил сначала внимательно рассмотрел ящичек с вырезанными на крышке квадратными буквами вокруг дерева, открыл его и перебрал карты. В его руках они перестали быть такими уж страшными, но Саша всё равно прижималась к Мишкиному тёплому боку в гостиничном махровом халате. Чтобы чувствовать себя в безопасности и в трезвом уме. Потому что от страха у неё появлялось нечто вроде кессонной болезни: немели конечности, и голова отключалась. Если же на уровне тела она чувствовала себя в безопасности (например, укутавшись в плед), то страх отодвигался.
— Ну, да, Витька всегда любил фокусы с картами... Алька, а что, собственно, тебя так напугало? Может, это какой-то ближневосточный антиквариат, а мы просто тёмные люди, поэтому не в курсе? И шкатулка красивая…
— Да тут же чистый сатанизм, привет из преисподней! Ты посмотри на эти жуткие рисунки! Неужели ты не видишь, не чувствуешь? Самый что ни на есть точный перевод слова «порнография»: грязнописание!
— М-м-м… — скептически протянул он, рассматривая картинки. — Разве что эта? Для какого-нибудь девятнадцатого века, конечно, караул, леди очень даже двигается.
Михаил показал карту, на которой была изображена обнажённая пара в экстазе соития, женщина сверху. На горизонте угадывались райские деревья — с листьями и змеем позади женщины и с изобильными плодами позади мужчины. Грозный светловолосый ангел, закрывая солнце крыльями, смотрел на них с неба то ли с гневом, то ли с завистью.
— Сцена из Книги Еноха, — сказала Саша. — Видишь, это не Адам: под ним не постель, а тоже крылья. Падшие ангелы совокуплялись с дочерьми человеческими, и это из-за их потомства Бог устроил потоп. Они перепортили весь человеческий генофонд. Разве тебе не страшно, не жутко?
— Да что же тут страшного? Я, знаешь, как та герцогиня из «Алисы», которая видала такие холмы… Хотя… — он взял следующую карту (это была башня, в которую ударяла молния, а с верхней площадки летели вниз два человека — царь и царица) и понюхал не то плотную бумагу, не то кожу. — Если это подарок с сюрпризом, может, они пропитаны каким-то наркотиком? Афродизиаком или галлюциногеном, с него станется... Чувствуешь запах?
— Так, убери их немедленно! И вымой руки! — воскликнула Саша, вскочила и, бросившись к окну и расшторив его, поскорее потянула за металлопластиковую ручку.
В комнату ворвался влажный холодный воздух.
— Аленькая, да успокойся!
Она слышала, как он собирал карты. Щёлкнул замочек сундучка, и Мишка, поставил его на стеклянный столик, где лежала гитара.
— Он сказал, что с большой радостью убил бы меня, потому что я мешаю твоим амбициям, — сказала Саша, глядя в ночную тьму и плотнее запахиваясь в палантин. За окном были слышны шорохи близкого леса.
Михаил приблизился, обнял её за плечи, поцеловал в шею под волосами, начал покусывать позвонки.
— Вымой руки.
Он нехотя отпустил её, проворчал:
— По-моему, ты принимаешь его дурацкие шутки слишком близко к сердцу. Не бойся. Я с ним поговорю, он извинится.
— Он сказал…
— Ну, что он ещё сказал? — в голосе мужа послышалось лёгкое раздражение.
— Он сказал, что буквально на днях ты кого-то убил. Какого-то бизнесмена.
— М-м-м? А точнее?
Саша развернулась к нему лицом:
— Миша, мне не нравится… всё это! Куда они тебя втянули? Чем ты сейчас занимаешься?
— Сейчас — именно сейчас — я пытаюсь понять, как тебя успокоить. Аль, ну зачем эти искры из глаз? Возьми себя в руки, дочь самурая, и спокойно объясни, чего он от тебя хотел и почему ты так психуешь.
— Лучше бы ты шёл охранником в супермаркет, чем иметь дело с этим… с этим… с этим упырём! Юрка тебя просто подставил — тоже мне, друг называется!
— Стоп. Юрка-то тут при чём?
— А при том, что ты всю жизнь был честным человеком, и я хочу, чтобы ты всегда оставался честным человеком!
Он ничего не сказал в ответ, взял гитару, которая лежала на круглом стеклянном столике, коснулся струн. И начал петь, с каждым тактом ревя всё громче и громче, уже не Гребенщиков, а прямо Высоцкий на взводе:
[indent]
Мама, я не могу больше пить,
Мама, я не могу больше пить,
Мама, вылей всё, что стоит на столе,
Я не могу больше пить!
[indent]
На мне железный аркан,
Я крещусь, когда я вижу стакан,
Я не в силах поддерживать этот обман,
Мама, я не могу больше пить.
[indent]
Патриоты скажут, что я дал слабину,
Практически продал родную страну,
Им легко — а я иду ко дну,
Я гляжу, как истончается нить…
[indent]
Я не валял дурака —
Тридцать пять лет от звонка до звонка,
Но мне не вытравить из себя чужака.
Мама, я не могу больше пить!
[indent]
Мама, я не могу больше пить,
Мама, я не могу больше пить,
Мама, позвони всем моим друзьям,
Скажи, я не могу больше пить!
[indent]
Вот она, пропасть во ржи,
Под босыми ногами ножи,
Как достало жить не по лжи!
Я не могу больше пить!
[indent]
Скажи моим братьям, что теперь я большой,
Скажи сестре, что я болен душой!
Я мог бы быть обычным человеком,
Но я упустил эту роль,
[indent]
Зашёл в бесконечный лес,
Гляжу вверх — но я не вижу небес,
Скажи в церкви, что во всех дверях стоит бес,
Демон Алкоголь!
[indent]
Мама, я не могу больше пить,
Мама, я не могу больше пить,
Мама, вылей всё, что стоит на столе,
Я не могу больше пить!
[indent]
На мне железный аркан,
Я крещусь, когда я вижу стакан,
Я не в силах поддерживать этот обман,
Мама, я не могу больше пить!
[indent]
Струны смолкли, он повесил гитару на спинку стула на котором сидел, и, перебравшись на кровать, лёг на спину. Она закрыла окно и села возле мужа. Он лежал, закрыв глаза, халат на его груди разъехался. Саша провела пальцем по шраму.
— Наверное, он спрашивал о твоём знакомом, — сказал Мишка. — Об отце Иоанне.
— Да, — сказала Саша, убрав руку.
— Надо будет с ним поговорить. У тебя есть его телефон? — он открыл глаза, такие же светлые, как у того Повешенного на карте. — У его отца есть молодая жена и маленький ребёнок. И собственный остров в Индонезии, на котором папик держит целую частную армию. Во времена оны он приторговывал какими-то секретами Радиотехнического института и, во-первых, был завербован — ты не поверишь, иранской разведкой. А во-вторых, сейчас использует свой остров как базу для торговли чем-то таким, что интересует одновременно наших китайских, турецких и израильских товарищей. Можно по-тихому предупредить человека и не спугнуть его интересантов. Всё-таки российский гражданин, жалко, если его разденут — он в своё время нашу страну на хорошие деньги нагрел, вернуть хотя бы половину в закрома Родины...
У Саши опять стало холодно и противно в животе.
— Господи, а ты к этому каким боком?
— Алюшка, ты же мне сама говорила, что в последние времена слово «тайна» будет написано у Вавилонской блудницы прямо на лбу. Витька сейчас носится с идеей посадить моего шефа в депутаты области. А на вопрос, где он собирается взять средства на это дело, тут же рассказал о схемах достаточно пристойного отъёма в обмен на парочку бумаг из сейфа своего ведомства. Пока он думает, какой гешефт из этого можно сварить, хотелось бы донести до отца Иоанна, что можно помочь его отцу выйти живым из драчки спецслужб до того, как она началась. Жена его отца вообще ни сном ни духом, просто продала себя за понюшку табаку. Из Нижнего Тагила, младший брат с ДЦП, а сама эта девочка то ли скрипачка, то ли виолончелистка, а папик был спонсором конкурса, или что-то такое… Вот, думаю, как поступить, чтобы… В общем, чтобы «наблюдать голову змия». Или «соблюдать», как правильно?
«Мишка, ну почему тебе больше всех надо?!» — чуть было не закричала Саша, но слова  застыли у неё на губах. Мужчины не меняются. Когда она размазывала слёзы и сопли в Ялте посреди лютых 90-х (и будучи внутри, не чувствовала, как они люты, просто вместе с мамой считала копейки и глотала слюну при виде батончика «Баунти), только он один закрыл её собой от человека в чёрных очках.
По-прежнему всё тот же Исайя, Иешаяху — «спасение, посланное Богом».
«И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня».
Такой же, как тогда, и всегда был таким.
Но если мужчины не меняются, почему изменился отец отца Иоанна, стугацковский Саша Привалов? Как он из советского физика-лирика стал международным бандосом, покупателем свежего мясца?
Это была та самая «реальная жизнь», которую Саша ненавидела до черноты в глазах. Ещё в школе ей страшно импонировала мысль Родиона Раскольникова: «Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к чёрту!»
— Миша, — безнадежно спросила Саша, — может, тебе действительно устроиться охранником в «Пятёрочку»? Зачем тебе всё это? Есть же… я не знаю, клубы единоборств, школы телохранителей, да хоть физкультуру в школе преподавать!
И тут же вспомнился физрук из Торпы Дим-Димыч, суперагент сверхцивилизации. «Были демоны, мы этого не отрицаем. Но они самоликвидировались».
Как же самоликвидируются они, держи карман шире! Нет, преподавать физкультуру — тоже не вариант. Везде достанут.
Михаил вздохнул:
— Что поделать, Алюшка, так карта легла. Я именно сторож брату своему. Мало ли, что ему взбредёт на ум? Ты же сама говоришь, что такой Нимрод нам не нужен.
Вздохнула и Саша:
— Это ужасно, Миша. Худший кошмар для такой обывательницы, как я.
— Но ты со мной, Аленькая? Ты же со мной?
— С тобой, — сказала она, обнимая мужа и целуя его в лоб. — И что там ты говорил о карасиках? Они действительно такие вкусные?
— Да. Я, наверное, пойду попрошу хлеба в столовой?
— Не надо. Я уверена, что они будут вкусные и без хлеба.
[indent]
Эта ночь в коттедже была совсем не такой счастливой, как прошлая. Мишка уснул, как только коснулся головой подушки, и Саша напрасно дышала ему в шею.
«Наверное, это надо воспринимать, как милость Божию, — подумала она, обнимая спящего мужа. — Путь спасения для вечной жизни. Если уж я абсолютно стерильна в плане любви к детям и никак, ни при каких обстоятельствах не могу спастись чадородием… Значит, меня пропечёт через утробу благодаря любви к моему Мишеньке. Так или иначе, но всё равно пропечёт. Переживать за него всеми внутренностями… на совсем уж безвоздушной высоте. Любовь — она же Бог, а значит, «огнь поядающий».
Как толковал это место из апостольского «Послания к Евреям» святой Иоанн Шанхайский (труды которого Саша сейчас переводила для китайских друзей — всего для трёх человек, но она не считала, что тратит личное время зря), когда предмет прикасается к огню, то меняется: или сгорает, или закаляется. Так и человек, прикасаясь к Богу или гибнет, или спасается. Огонь — всегда огонь!
Саша прижалась к Мишкиной спине, пристроила свои холодные ноги к его ногам, как к печке. Он что-то пробормотал во сне. Кажется, назвал её по имени. У Саши пресеклось дыхание от нежности и от горя: значит, и во второй половине жизни она будет видеть его так же редко, как в первой.
«От прикосновения к нему получается и пепел, и сталь — в зависимости от того, что прикасается. Если человек держит себя как железо, то его железная сила станет стальной. Если распускается до слабости соломы — сгорит. Каждый рано или поздно неизбежно прикоснется к Богу, и горе ему, если не приготовить себя к Встрече. Лев Толстой небрежно, самоуверенно, а не в страхе Божием, приблизился к Богу, недостойно причастился и сделался богоотступником. Лопата в руке Господней, Он честно предупредил. Лопатой подбрасывается зерно и солома. Зерно падает у ног Вседержителя и собирается в житницы Жизни, а солома уносится ветром и пропадает».
Так же когда-то она прижималась к Косте и к Егору, хотела любить — но те были только фантомы, тени. Знал ли что один, что второй, что у неё мёрзнут ноги? Нет, каждый искал только своего, а не её, Аленькую Альку.
А она? Она искала только спину, за которой можно укрыться от чёрных очков Фарита Коженникова, но так и не нашла. Да, помогала им учиться, тогда это казалось синонимом спасения. Спасала их. Но ни один, ни второй не могли предложить ей спину, потому что сами её не имели в том смысле, как об этом писал Павел Флоренский: «злое и нечистое лишено хребта, то есть сущности, а доброе реально, и хребет его есть самая основа его бытия».
«Потому так хорошо укрыться за спиной доброго человека», — подумала Саша. И ещё подумала, что где-то на диаметрально противоположной точке земного шара молодая женщина, живущая в роскоши, даже не подозревает о том, что готовится её спасение. Так и душа, живущая в расслаблении и лени, не подозревает о Замысле насчёт неё. Той скоро придётся покинуть зелень и синь и беломраморную виллу, и она будет думать о потере и страдании, хотя на самом деле это будет спасение и жизнь.
«Так и я трепещу от мысли, что с Мишей может что-то случиться, хотя умом понимаю, что это беспокойство будет только на пользу моей ленивой, любящей комфорт и уют эгоистичной душе».
Сквозь сон она вспомнила, как рассказывала чудесному батюшке Феодору Студиту, мужу, давшему жене свободу, о том, что в глубине души очень сочувствует древним евреям, сделавшим золотого тельца. И не просто сочувствует, а чувствует себя прямо-таки им сродни. Понимаете, отче, Бог спас их от фараона, провёл по морю, накормил манной, напоил водой из камня, спас от жала змей — и они хотели как-то запечатлеть своё счастье. Запечатать Бога, как муху в янтаре. Как все простые люди, дрожащие о земном. Они готовы были отдать всё своё золото, которым Бог их наградил при бегстве из Египта, лишь бы так и дальше продолжалось: хорошо, и комфортно, и привычно. Не хватать звёзд с неба, но и не рисковать головой в кустах. Они боялись Бога Живаго, им нужен был удобный мёртвый бог, как у всех. «Ну, чем мы хуже нормальных цивилизованных людей, таких, как египтяне? — думали они. — Почему мы не достойны нормальной цивилизованной страны и нормальных цивилизованных богов, которым можно приносить раз и навсегда установленные жертвы — и спокойно заниматься своими делами?» А Моисей ушёл наверх, в небо, и там были громы и молнии, долетал шум, долетал блеск, и всё было очень страшно и совершенно непредставимо, но народу, только что избегнувшему смерти, ясно было одно: с этой самой горы Синай чего-чего, а спокойствия и житейской теплоты точно ждать не стоит. Так же и я: у нас с мужем не было медового месяца, но вся моя жизнь — медовый месяц. При том, что мы с ним всегда где-то врозь, в своём, а когда встречаемся, то... Это точно не страсть, хотя я так же буйна плотью, как жезл Аарона листьями. Просто мы с ним вдвоём одно, я бы говорила с ним вечность, и так жалко времени — на сон, и даже на телесную близость, потому что хочется познать его, а он неисчерпаем, и как же это чудесно! И ещё я знаю, как он хрупок и уязвим. При всей его физической силе. Девять грамм свинца могут превратить его совершенное тело в ничто. Иероглиф «ничто» передаёт мой страх лучше, чем какое-либо слово. Когда мы вместе, я трепещу от радости, что он рядом со мной, и ужасаюсь, что это так ненадолго... И конечно, я бы хотела как-то запечатать своё счастье в видении приятной зрелости, уютной старости и какого-то очень хорошего бессмертия — как у Гумилёва, «протестантский прибранный рай», точнейший образ. Но знаю, что ничего такого с ним быть не может, да и не было никогда. Он будет жить в ветре и потоке, и обязательно потащится на какую-нибудь гору, спасать народ, высекать воду из камня, рисковать быть укушенным, но возносить змея на жезле… И ежеминутно забывать обо мне! Господи, как тяжело быть женой великого человека! Ты знаешь, что кроме Тебя меня никто не любил, я была никому не интересна. А как только я стала интересна ему, я стала интересна другим людям. Я перестала бояться людей. Умом я понимаю, Боже, что любовь — это отречься от своего эгоизма и идти за Тобой, служа тем, кому я могу быть нужной. Собственно, Ты сотворил меня и дал столько талантов, чтобы спасти как можно больше других людей знаниями о Тебе, я понимаю. Но и просто так Ты меня любил, теперь, когда меня любит муж, я это знаю подлинным ясным знанием, не гадательно, не сквозь мутное стекло. И Ты видел, как я понуждала себя служить ближним, которых не любила. Любовь — это плод жизни, а вся моя жизнь до Миши была эгоистическим желанием закрыть глаза и сидеть в уютном домике под пледом между четырёх ножек стула, и никогда не рождаться в эту страшную жизнь. Источник тепла и энергии, побуждающей меня жить и вылезать из-под пледа, — это мой муж и Слово, интерес к непостижимому Тебе и Твоему произведению — языку в его множественности. И к богатству и такой же непостижимости Твоего чудесного творения — моего любимого Мишеньки! Ты остаёшься константой, а Миша — переменной, побуждающей меня расти. Между вами я как между двумя добрыми ладонями. Самый сладкий Твой дар для меня — сон, но я готова прервать его ради него и изучения языка и Тебя через язык. Ты знаешь, что когда я открываю глаза, мне приятно думать, что есть мой муж и Слово. Слово, сказанное солнечным светом. Когда Ты требовал, чтобы я отреклась от себя ради него, но я сбежала — Ты простил меня, Ты покрыл мою слабость и мой страх, как настоящий Отец. Это был бы неподъёмный крест для меня, Ты знаешь. Но ты хочешь сделать меня сильной и всё-таки провести через горнило самоотречения, только теперь мне предстоит отречься от себя и разделить Мишу уже не с одним человеком, его ребёнком, а со всем моим народом. Да, я не буду переживать физическую боль, от мысли о которой у меня шевелятся волосы (Господи, Ты пережил муку на Кресте, но зачем Ты не отменил муку женщины? Неужели она недостаточно терпит, терпя в своей жизни ребёнка, а то и не одного? Или ответ я могла бы получить, только испытав материнство?) Ты видишь, как я не люблю маленьких детей, их слабость и неразумность. Когда я вхожу в студенческую аудиторию, свою задачу я вижу именно как слущивание с них незрелости и безответственности. Я всегда общаюсь с ними как со взрослыми, не терплю сюсюканья, и вообще заискивания перед молодёжью. При выпуске они должны совсем перестать быть неразумными детьми, это мой профессиональный долг. Сам посуди, если я с первокурсниками с трудом работаю, то младенцев просто не терплю — и Ты меня счастливо избавил, моя благодарность безмерна… Но теперь я понимаю, что этого не избежать. Хорошо. Я согласна. Если Ты назначил ему понести власть так, как я не смогла понести беременность — и я понимаю, что железный аркан на нём теперь из-за меня, если бы я тогда согласилась родить, Мише не пришлось бы нести клятву Исайи — пусть будет, как Ты хочешь. Да будет воля Твоя. Я всецело буду следить за тем, чтобы отречься от себя до конца. Вот, я пришла к тому же, к чему пришла в Торпе. Я, дикая маслина, привитая на древо Жизни.
«И перед Твоим Именем, познать Которое невозможно…»
В уме Саши вдруг проскочила цитата из мультфильма, «хищное серое животное из четырёх букв». Буквы, безусловно, были «вав», «коф», «тет» и «реш», записанные справа налево, уж это-то имя можно было узнать без особого труда.
«Перед Именем Твоим я даю ту же клятву, что в Торпе: я отказываюсь бояться. Да, я отказываюсь бояться!»

+1

177

Саша растет сама над собой.
Все же ей для абстракций необходимо материальное приложение. Иероглиф и Миша - это для нее две точки опоры. Вот так у меня прочитался текст.)
Так получается, что Виктор все же больше хочет денег, чем власти. Или для него это только начало?

+1

178

Стелла, и Ваша реплика насчёт иероглифов имеет конкретное графическое выражение, которое я покажу в разделе картинок :)
А Виктору, конечно, нужна власть, говорят же, что это самая сильная страсть на свете.
Но у меня другая зарисовка есть, более приятная:
[indent]
Горы

Заслышав поворот ключа, Саша сразу оказалась у двери, и когда Михаил вошёл, сразу спросила: «Получилось?» Хотя могла бы и не спрашивать, видела по лицу. Всё же прозвучавшее слово было как печать, скрепившая договор. Как в псалме: «Творяй ангелы своя духи, и слуги своя пламень огненный».
Сколько она видела толкований на это изречение и не могла понять, почему все уважаемые отцы и мужи не чувствуют в оригинале главного: всякую сущность Господь использует для Замысла, всякое лыко — помещает в строку. Творит добро из всего, что подворачивается под руку.
Но самое главное, конечно, заключалось в том, что Мишка уже снова дома. Как будто просто пришёл к ужину после работы. Как все нормальные люди.
И как у них всегда было принято, Саша не уточняла и не выспрашивала никаких подробностей. Он сам сказал:
— Отвёз их туда, где никто не догадается искать. К его бывшей жене.
— И она — приняла? — удивилась Саша. Судя по отрывочным сведениям из уст отца Иоанна о матери, вряд ли пожилая дама горела желанием увидеть в своём доме молодую разлучницу с приплодом.
— Представь себе! — ответил Михаил, довольный и более того — счастливый. — Меня даже ужином покормили, так что если у нас ничего нет...
— А чаю хочешь? С чизкейком! Спасёшь меня от переедания.
— Хочу. И спасу! И знаешь, пока ехал, с таким наслаждением представлял, как ты мне почитаешь конец из «Соляриса»! Можно?
— О, это всегда пожалуйста! — просияла Саша.
Михаил пошёл в душ, а она — в комнату, и сняла с полки старый томик Лема с тремя самыми любимыми вещами. Хотя рядом стояло и новое полное собрание, но эта книга была им особенно дорога.
А потом Саша вернулась на кухню и поставила на плиту чайник. И стукнула в дверь «ванны», которая была не заперта: спинку не помыть? Чтобы Мишка там не завис надолго.
[indent]
Усадив мужа за стол, поставив перед ним чашку с чаем и тарелку с порезанным на мелкие ломти куском творожного пирога, Саша устроилась на своём месте, развернула книгу — и с выражением озвучила мысли Криса Кельвина о несовершенном божестве, которое пытается рассмотреть свои творения и понять: во-первых, что у него получилось, а во-вторых, чем он (или она? ведь Солярис в оригинале был женского рода) может обрадовать свои творения.
Время от времени она смотрела на мужа и видела, что уж его-то радует вполне. А он время от времени вставлял реплики по тексту, как у них было заведено.
— «...и что сила всех наших чувств, разом взятых, не может противостоять этим законам, а может их только ненавидеть. Извечная вера влюбленных и поэтов во всемогущество любви, побеждающей смерть, преследующие нас веками слова «любовь сильнее смерти» — ложь. Но такая ложь не смешна, она бессмысленна...»
— Жаль, никто ему не подсказал: «идеже хощет Бог, побеждается естества чин», — с улыбкой заметил Михаил, любуясь женой. Саша, продолжая читать, улыбнулась и благодарно кивнула ему, а не горькому скепсису автора.
— «...ни на одну секунду не верил, что жидкий гигант, который уготовил в себе смерть сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса безуспешно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, что он, несущий меня бессознательно, как пылинку, будет взволнован трагедией двух людей».
— «Что есть человек, яко помнишь его, или сын человечь, яко посещаеши его?» Алька, правда, здорово, что «посещать» и «помнить» — синонимы? Паки, паки, иже херувимы!
— «...годы среди мебели и вещей, которых мы вместе касались, в воздухе, еще хранящем ее дыхание? Во имя чего? Во имя надежды на ее возвращение? Надежды не было. Но во мне жило ожидание — последнее, что мне осталось. Какие свершения, насмешки, муки мне еще предстояли? Я ничего не знал, но по-прежнему верил, что еще не кончилось время жестоких чудес». 
— Аминь, — сказал он и отхлебнул из своей кружки. — Всё-таки как хорошо Лем писал... Что с того, какие там у него были политические убеждения, главное — книги!
— Потому что в соавторстве! — сказала Саша, поднимая палец к потолку и закрывая книгу. — А самое главное, что мы можем друг друга обнять. И сейчас спокойно ляжем на наш диван.
— Что, успела соскучиться? — счастливо усмехнулся он.
— Ещё как! — воскликнула Саша. — Знаешь, Миш, до того как мы познакомились, я всегда считала дурами и именно бабами — ненавижу это слово! — тех особей женского пола, которые вцеплялись в мужиков и ныли, что муж куда-то вечно убегает.  На работу, с друзьями на рыбалку, в баню, в путешествия... Вот, думала, идиотки: если другого человека от тебя тошнит, неужели твоё нытьё прибавит тебе и ему радости? А самой слабо заняться чем-то если не лично, то хотя бы общественно полезным? И вообще, не понимала, как может быть хорошо рядом с мужчиной — с самым неприятным субъектом во вселенной, которого только можно представить. И вдруг поняла, представляешь?
— Вот только сейчас, да? — добродушно фыркнул он. — Как товарищ Васнецова, которая хотела сию же минуту открыть дискуссию с профессором Преображенским?
— Ага. Когда любишь — очень хочется быть рядом с любимым. Может быть, это то самое женское, «к мужу твоему обращение твоё, а он будет властвовать над тобой»? Тогда понятно, почему у мужчин не так. Но самое прекрасное, что при тебе божественное наказание не натирает мне душу. Нет никакого наказания! Тот факт, что я тебя люблю, меня не ломает, не превращает в робота, запрограммированного на похоть, нытьё и недовольство. У меня всегда есть чем заняться, но... Но как же хорошо, когда ты рядом! Правда-правда.
— Мне тоже хочется быть с тобой, всегда. Но хочется же быть тебе интересным. Принести тебе в клюве мёд, а не пшик. Говорить с тобой о чём-то таком, что бы помогало тебе...
— Говорить? — улыбнулась Саша. — Что я слышу! Ты хочешь говорить? Ну, говори.
— Помогло перестать быть Несмеяной. Эти речи тоже принимаются?
— А ты совсем её не любишь, Несмеяну бедную?
— Я хочу, чтобы она не боялась. Тогда ей захочется смеяться от счастья. Хочу показать ей, что свобода — это совсем не страшно. Что замыкаться не нужно. Что мир принадлежит ей так же, как и мне. И он, этот мир, становится хорош именно тогда, когда свободно дышишь и ходишь, куда хочешь. Душой, или телом, или духом...
— Правда? Ты так уверенно об этом говоришь?
— Ну, конечно!
Саша погладила книгу ладонью. Вздохнула:
— Помнишь, на Раа мальчишки на Пробе перебирались на другую сторону реки с закрытыми глазами? По камням? У самого обрыва, где начинался водопад?
— Ну... если напрячься... и включить воображение... Почему же не вспомнить о том, что я великий и могучий утёс!
— И ты, конечно, смог это сделать? Перейти по камням?
— Алюшка, ты же сама наделила Настойку Аира всеми совершенствами, — улыбнулся Михаил, делая последний глоток. — И если уж говорить о наказании... Когда я с тобой, я тоже свободен от ига. В делах моих рук не проклята земля, а наоборот... так и жаждет... моих рук... да? — он взял её руки в свои. — Хотя пот лица, да и всего тела, при этом совсем не отменяется, но даже потеть при такой работе не неприятно, а? Не в лом. Трудишься, потеешь — а лень молчит!
— Но эта земля тебе ничего не родит, — сказала Саша, высвобождая руки. — Ни терний с волчцами, ни звёзд — ничего. Не обидно, что весь пар уходит в свисток?
Его улыбка стала бледнее, но не сошла с губ.
— Аль, ты ведь помнишь наизусть, что сказал Адам, когда услышал, как страшно осуждена его жена? Плоть от его плоти и кость от его костей? На зависимость, на муку?
— Он дал ей имя. То есть подтвердил волю Бога о её зависимости. А в этом имени была вся суть наказания: родящая. Она стала землёй, которая родит. Он её от этого не защитил. Хотя мне кажется — да простят меня, если это ропот или дерзновение не по уму — что Богу было бы приятно, если бы Адам хоть тут дерзнул защитить жену и придумал ей совсем другое имя. Тогда, может, их бы сразу простили, и они обрели способность снова жить в раю.
— Аль, разве я не снял с тебя это наказание? — спросил Михаил.
Он собрал пальцем крошки, оставшиеся от чизкейка и, не глядя на Сашу, продолжил:
— Есть народы, которые любят пустыни, а есть народы, которые любят горы. Они питаются от земли, которая родит, как положено человеку, пока он жив, но любят — любят-то они такую землю, которая совершенно не родит. Которая прекрасна в их глазах нипочему. Просто так. В этом их сотворчество с Творцом — любить без всякой выгоды, просто за красоту, за небо. Когда я служил в Таджикистане... Какое там небо, ты бы видела! Не заглушаемое никаким электричеством. А звёзды — ну, миллиард, или больше, как на Раа. И абсолютно бесплодные горы. Там не растёт даже трава. Один камень, камень совершенный, голый, как человек, изгнанный из рая. Сначала я думал: вот ёлы-палы, я же родился на севере, я морозостойкий, люблю снег, люблю лыжи — мог бы служить на границе с Норвегией, зачем меня заслали сюда, в эту щель мира, на сковородку? Неужели из-за отца? Чтобы я выжил там, где отец не смог? А потом понял: нет, потому что на северной границе на камнях всё-таки растут деревья, а на южной... На тех камнях нет ничего. И ночью мороз. Никаких признаков жизни, кроме той, что в самом человеке. Семь тысяч метров над уровнем моря. Проба, знаешь, до самых печёнок, то-то там гепатитом заболеть, как простудой, на раз. И эти горы я прочувствовал, как тебя. И с духами стал на равных, когда это понял — что знаю эту землю так же, как они. Даже больше: она им мать, а мне жена. Они из неё вышли, а я в неё вхожу. Крайний юг — это полное отсутствие жизни. Я помню, когда ты сказала, вот недавно совсем, что в библейском миропонимании север — это не направление, а синоним Бога, а юг — или поле деятельности, или место, где является богооставленность, то подумал: да, точно. Та земля — она не несёт проклятья, она словно вне его. Там и терний с волчцами не получишь, она вообще не предназначена для обработки, о ней совсем иной замысел. Горы невозможно возделать. По большому счёту, их нельзя даже толком взорвать. Они поглощают всякие взрывы — будь то в тротиловом эквиваленте, будь то в терминах энтузиазма или горя. Но с ними можно договориться. Вести диалог. Просить о тропке, или о тени, или об укрытии. А вот ни покорить, ни приспособить, ни освоить их нельзя. Они один на один с небом — или с тобой, если ты достоин.  Как моя Алька, — он поднял глаза, улыбнулся, встретившись с её глазами, — над которой я не властен. Вдруг, бывает, в расселине журчит ручеёк — дар горы, как твоя влага во время любви. Но никакой травы, никаких родов, ничего живого вообще. Эта вода в камне — сейчас — только для моей жизни, и больше ни для какой. А выше снег, вечные льды. «Вот какая мне досталась жена, — думал я. — И понятно, почему я служу именно здесь. Школа молодого бойца для семейной жизни с моей Аленькой». Даже похвастался... один раз. Перед Саней и Витькой. В один из выходов талибы загнали нас на перевал, пришлось дать хороший крюк, вымотались так, что... Ужасно. И тут снова нарвались, уже на других. Именно как у Лема: «ещё не кончилось время жестоких чудес». И вот лежим в камнях, а я чувствую: реально отдаю Богу душу. Потому что, как у Высоцкого: здесь вам не равнина, здесь климат иной. Точно. Но как представил, что им меня или тащить, или вот тут заложить камнями... Говорю: «Ребята, прикиньте, я женат, и моя жена — ну, в точности, как эти горы. И на вид, и по характеру. Николай Второй, когда ещё был наследником, после первой встречи со своей будущей женой был так потрясён предчувствием... и любовью с первого взгляда, что выцарапал на рамах нескольких картин в Зимнем дворце её имя. Сейчас эти граффити показывают туристам». Они сначала думали, что я брежу. Потом зашевелились оба: появилась разность потенциалов, любопытство сильнее смерти, да и надежда. «Тут, — говорю, — где-то точно должен быть горячий источник, просто сердцем чую. Ночью мы в нём отсидимся, духи уйдут — и мы двинем потихоньку до дому, до хаты». И после того случая я их полюбил, эти горы. Даже думал свозить тебя, показать, красота же неописуемая! Никакие фотографии не передают, их нужно только видеть. Но ты у меня не путешественница, а там всё-таки очень суровые условия, и никакой цивилизации.
— Не-а, я не путешественница, и без цивилизации не могу, — сказала Саша, через стол кладя свои ладони на его руки. — Только по крайней нужде, ради Слова. Или как в той притче — помнишь? Когда старец шикнул на гору, чтобы она, глупая, не двигалась, когда идёт дискуссия о вере, которая двигает горы. Господи, Мишка, если с тобой что-то случится...
— Любимая, со мной ничего не случится. Со мной уже всё случилось.

0

179

Горы, которые ничего не родят... Не такие высокие, как те, что осваивал Михаил, но такие же бесплодные.
Я их видела: Арава. Едешь - и на десятки километров только камень. Ни чахлого кустика. Даже камнеломок следа нет. Как и воды.
Захотелось Лема перечитать. )

+1

180

Стелла, спасибо за отзыв, который для меня очень ценен. Мы же знаем, что такие горы предназначены для совершенно особенных вещей! Исключительно для них и больше ни для чего. Это небесный заповедник :)
А Лема, конечно же, надо перечитать. С каждым перечитыванием в другом возрасте совсем на другое обращаешь внимание. Сам автор считал, что из тройки его безусловных шедевров — "Солярис", "Непобедимый" и "Эдем" — "Солярис" самый лучший. Прекрасно понимаю, почему все фильмы, которые снимали по этой книге (а их было три), вызывали у него такое активное неприятие.

+1

181

Крымское лето

Стоило Саше буквально на пять минут (ну, хорошо, не на пять, а на двадцать пять) уйти с пляжа и вернуться с бутылкой холодной воды, как её место под их с Мишкой зонтиком уже оказалось занято. На подстилке возле её мужа сидел мальчишка-дошкольник в плавках с черепашками ниндзя и под чутким Мишкиным руководством вправлял что-то железное в игрушечный вертолётик, потерпевший аварию.
А ведь когда Саша отложила свою китайскую книжку и предложила угоститься мороженым, из-под кепки, которой Мишка закрыл лицо, не донеслось ни звука, и только присмотревшись, можно было заметить, что он дышит. Как кот, развалившийся в тенёчке в жару. Даже кубики на его животе расплылись в кисель, и Саша уже знала, какое это большое искусство — так расслаблять все мышцы.
Всё-таки она не удержалась от хулиганского поцелуя в шерстяную дорожку между его пупком и кромкой плавок. Мишка вздохнул и лениво перевернулся на живот, открыв глазам жены уже хорошо подсмоленную спину с приставшими песчинками. Спать на пляже он умел от души, как разморившийся на жаре лев с обложки журнала «National Geographic».
— Ну и обнаглел же ты, Настойка Аира! — высказалась Саша вслух, поправляя кепку на его голове. — Выспишься сейчас — а ночью опять не будет от тебя покоя, да? А я вот возьму и уеду на экскурсию в Топловский монастырь. С ночёвкой!
Ноль внимания.
Саша потрогала его челюсть, выглядывавшую сбоку.
— Мишкин, ау! Зонтик-то хоть не сопрут? И очки твои лежат, и моя книга… Тебе купить мороженого?
«Мороженого не хочу, а вот от бутылочки холодной воды не откажусь».
Именно так Саша расшифровала краткое движение лопаток мужа, прежде чем на обширном пространстве спины снова установился полный штиль.
А теперь здрасьте-пожалуйста: Плюшевый, снова бодрый и деятельный, не ограничился помощью в поставлении вертолёта на винт, а что-то рассказывал юному пилоту в дополнение. О том, услышала Саша, что воинское приветствие допустимо только при покрытой голове, так как оно восходит к поднятию забрала шлема. Бессмысленно вскидывать руку к виску, если на голове нет ничего, кроме волос или лысины, поэтому панамку следует не снимать, а наоборот, непременно водрузить на место.
В дальневосточной культуре нет понятия греха, зато есть понимание, что зло — это неуместное добро. Не к месту, не ко времени… Вот как сейчас.
Тут же находилась и мама вертолётчика. Млела при виде Мишки. На беглый, но точный Сашин взгляд — типичная разведёнка с прицепом, приехавшая в Ялту на ловлю мужика.
Саша поймала себя на том, что недовольно закусила губу, и приятное послевкусие от фисташкового мороженного на языке сменилось кислой досадой.
В прошлом году, когда они приезжали в отпуск с Валей, приблудные тётки не нападали на Мишку с такой силой, потому что всё его время занимал брат и прочие мальчишки. Вдвоём они постоянно где-то шастали: горы, пещеры, парапланы, катера… Или не вдвоём, а обрастая компанией из трёх-четырёх Валькиных ялтинских друзей. Или сыновей и племянников Мишкиных друзей, которые не переводились во дворе у тёти Зои, стоило московским отпускникам переступить родственный порог.
Даже капризный плаксивый племянник Вовка, только-только научившийся ходить, завидев дядю Мишу, переставал хныкать. Умел Мишка командовать мальчишками, что тут скажешь.
«Призвание у него такое, profession de foi, — с неприязнью подумала Саша. — Самый большой недостаток моего мужа заключается не в том, что он по два часа торчит в душе, по всему дому разбрасывает носки и набивает шкаф тряпками без разбору, а в том, что любит возиться с детьми. Кому скажи, что это недостаток, назовут меня дурой и стервой. Ну и пусть. Я железноколчедановая, из меня можно получать серную кислоту. Как у Хайнлайна: «Луна — суровая хозяйка». Я патентованная чайлдфри, я сфинкс, как Россия, а Россия — неласковая мать, если не сказать чего похуже, и на демографии у нас «русский крест». Получите и распишитесь».
В прошлом году Саша сорвалась только один раз, когда Валя начал настаивать на многодневной реконструкторской игре в окрестностях Севастополя, рекламный проспект которой притащил племянник Димона. Она сухо сказала: «Верещагин, уходи с баркаса» и побрела по кромке моря, всей своей напряжённой спиной показывая, что Дюймовочка не желает иметь ничего общего с жуком-джентльменом, который совсем не уделяет ей внимания.
Как всегда, Мишке удалось выкрутиться: чтобы не лишить мальчишек радости, он нашёл каких-то знакомых знакомых, которые занимались детским отдыхом, и на целую неделю пристроил их то ли к раскопкам, то ли к исследованию пещер.
В этот отпускной период Валю удалось соблазнить летним лагерем в Карелии, который находился под патронажем ветеранов спецслужб. Мишка представил в глазах брата двухмесячный отдых на карельских озёрах чуть ли не как двухгодичный контракт в «горячей точке», где проверяется мужчина.
И подросший на год племянник Вовка тоже не отсвечивал: его родители уехали по делам в Киев и взяли сына с собой (хотя тётя Зоя была категорически против и поругалась из-за этого с невесткой).
В отсутствие Вальки разнообразная безотцовщина липла к Мишке со всех сторон с неослабевающей силой. Вот и этот карапуз с короткими волосами, такими светлыми, что на первый взгляд казался лысым, не торопился убираться восвояси. Он поднял свалившуюся джинсовую панамку, нацепил её на свою яйцеобразную голову и поднял руку к бахромчатому краю, заглядывая Мишке в глаза: так правильно?
В Сашином сборнике фантастических новелл Пу Сунлина, ещё никем не переведенных на русский язык, торчала закладка с фрагментом барельефа Исаакиевского собора, встреча преподобного Исаакия Далмацкого с императором Феодосием. Костыль специально для таких случаев. Витиеватым шрифтом Lucida Calligraphy под фото было написано: «Трудно, очень трудно любить людей, ибо у людей много злобы, много отталкивающего, много неправды. А вы заставляйте себя любить их, понуждайте себя, помните, что Бог есть любовь, помните, что без любви закрыт вам вход в Царство Божие».
— Что, десантирование прошло неудачно? — перебарывая себя, приветливо спросила Саша, обратившись сначала к мальчишке, потом к его матери, и уселась рядом со своей книжкой.
— Ага, мой вертолёт врезался в ваш зонтик, — не смущаясь, ответил мальчик. (Ясно же, что у такого хорошего дяди не может быть плохая жена.) — И лопасти погнулись. Но мы уже всё починили.
— Вот, знакомься, Саша: наши соседи по пляжу, прибывшие из славного города Донецка, Маша и Илья.
Мать мальчика улыбнулась (какая грусть стояла за этой улыбкой, поняла только Саша) и сказала:
— Маша и медведь. Да, Илюша? Ты у меня медведь?
— Медведь, — подтвердил мальчик, но на этот раз почувствовал, что выглядит нескромно и в смущении спрятался за вертолёт: поднимая игрушку над головой, изобразил гудение.
— А мы Саша и медведь, — сказала Саша. — Из Москвы. Хотите холодненькой водички? Правда, у нас нет стаканчиков… Но вот там в киоске можно купить.
Мишка немедленно наделил мальчишку настоящей мужской ответственностью:
— Илюха, сбегаешь за стаканчиками на четверых? Аль, выдай, пожалуйста, бойцу средства на командировочные расходы.
— Ой, да что вы, мы сейчас сами купим! — ответила Мария, но Михаил настоял именно на походе самого Ильи.
Вернувшийся с покупкой мальчик был горд своей самостоятельностью, будто и впрямь совершил вылазку в тыл противника.
Пришлось Саше принимать гостей: расправить подстилку, усадить мать и сына, наполнить стаканчики. А когда в процессе разговора выяснилось, что у Ильи, оказывается, водобоязнь, и на протяжении всего бесценного времени маминого отпуска он не покорял морей глубже лягушатника, Михаил вызвался развеять миф о несовместимости мальчика и водной стихии.
И развеял. К маме Маше и Сашиному зонтику Илья вернулся в ореоле триумфа. Пришлось Саше смириться с тем, что новая знакомая пойдёт вместе с Мишкой к морю, чтобы лично увериться в том, насколько хорошо её сын научился плавать.
Сначала Саша смотрела из-под зонтика на троицу в мелких лёгких волнах среди множества других взрослых, купающихся со своими чадами, а потом решительно раскрыла книгу и принялась за чтение.
К счастью, оказалось, что уже послезавтра Маша и Илья должны были вернуться в Донецк. К несчастью, весь следующий Сашин день всё-таки был заполнен чужим ребёнком.
«По крайней мере, — думала Саша, — эта Маша любит своего сына больше, чем моя мама любила меня. Это хорошо».
— Наш Валя сейчас в летнем лагере, и Мишка скучает по возне с мелкими, — пояснила она Марии, заранее подстраховываясь от вопроса о детях.
И вместе с мужем пришла проводить Марию и Илью на автовокзал; они даже обменялись телефонами. Саша дала свой — и на следующий день заблокировала новый номер.
А через двадцать лет Мишка притащил к ним домой в Медвежий переулок крепкого молодого мужчину и с радостью воскликнул с порога:
— Алька! Государыня рыбка! Ты посмотри, кого я встретил! Узнаёшь? Это же Илюха, который воды боялся, помнишь, в Ялте, в две тысячи третьем? Ты не поверишь, где он сейчас служит! Морской спецназ, водолаз-разведчик ССО! Пересеклись совершенно случайно — в метро! Нет, ну ты можешь себе представить?!
— Я дядю Мишу сразу узнал, — сказал тот, смущённо приглаживая светлые волосы. — Здравствуйте, тётя Саша.
И Саша, счастливая от радости мужа, обняла гостя, как родного. Да ей и самой было приятно от встречи с этим словом, сказанным солнечным светом. Надо же, он помнил, как её зовут!
— Просто повезло: попал в нахимовское, и дальше так сложилось, что всё время работаю в море, — коротко рассказал Илья о себе, когда они уже сидели за столом.
Такая манера высказываний Сашу не удивила: все Мишкины крестники, с которыми ей приходилось общаться, выражались именно такими фразами. Предельно лаконичными.
— А как мама? — спросила Саша. — Жива-здорова?
— Мамы в четырнадцатом не стало. В Крыму тогда приняли многих сирот вроде меня. По президентской программе. Нахимовское училище находится в Питере, а в Севасе считается филиал. Кадетское училище под президентским патронажем. Вот и...
— Прости, сынок, — сказала Саша. — Царство Небесное рабе Божией Марии, вечная память. А у тебя есть родные? В общем, считай, что теперь есть — родные дядя и тётя.

+1

182

Знаете, на что эти встречи похожи? На наши встречи времен алии 90-х. Тот же дух взаимопомощи и доброжелательности. Сейчас тоже есть, но, конечно, не в той степени. Едут уже люди нового поколения, с другими представлениями и устремлениями.

+1

183

Стелла, большое спасибо за Ваш отзыв. По моему мнению, выписанный в Завете образ Израиля как народа и государства — собираемый, отпадающий, снова собираемый, снова в руинах и раздрае, и снова возрождающийся — это зеркало идеи совместного освоения людьми Земли именно как народом, а не отдельными личностями.
Ну, а поддержка евреями друг друга — известный предмет зависти других народов, иногда белой, иногда чёрной, но в любом случае феномен таков, что прямо зеркало: "А вы так можете? Не можете, так и не жалуйтесь :) А если можете, так будет вам счастье. И что мешает вам действовать так же?"
П.С. Пару дней назад дискутировал с Вашим "родственником" насчёт джихада. После слов "так что же, уже и воевать нельзя?!" оставалось только пожать плечами и подумать: и эти люди запрещают мне есть свинину ковыряться в носу! :D

+1

184

Старый дипломат, эти "родственники" - совершенно безмозглое стадо, которое зарабатывает джихадом. Денежки им не капали - потоком шли. Ни на одну страну мировое сообщество не потратило столько, сколько на этих палестинцев, которые оболванены давно и навечно. Триллионы ушли в песок.
Многих просто жаль, потому что их душат бандиты, просто уничтожают за малейшее возмущение. Ну, за что боролись, на то и напоролись.(голосовали)
Но верхушку не только не жаль, я бы их бункера, если бы это в моих силах было, сама бы уничтожила, первой бы кнопку нажала. Хотя бы ради того, чтобы дети спать могли по ночам.

+1

185

Стелла, самое неприятное — отсутствие ценности свободы как таковой. Полное непонимание, что значит "свобода для", просто слепое пятно. А свобода убивать и грабить — это такая штука, которая жёстко пресекается любым мало-мальски организованным государством. И правильно.
Вот ещё одна зарисовка, когда у Саши очень грустные глаза.
[indent]
Чай

Саша нет-нет, да и возвращалась взглядом к рукам мужчин — какие они разные. Глядя на руки отца Иоанна, она буквально чувствовала мысль «труженик», а на Мишкины руки — «воин». Ей действительно было очень приятно видеть гостя у себя на кухне, да и чаем такого качества и вкуса с хорошим человеком хотелось поделиться. К растрёпанному виду отца Иоанна сейчас лучше всего подходил эпитет «сиротский», и Саше искренне хотелось его покормить.
Вот Мишку кормить ей не хотелось, по нему было видно, что человек не испытывает душевных терзаний, а от всей души трескает бутерброд с вареньем и запивает его чаем из любимой чашки, наслаждаясь моментом.
Или только притворяется, что от всей души? А сам просчитывает какие-нибудь варианты? Например, варианты общения с Виктором.
— Дивны дела Твоя, Господи! — помотал Незнайка крупной рыжеватой головой, глядя на своих визави, Михаила и Сашу. Но этого движения его натуре было мало, он поставил чашку с чаем на стол и развёл руками, охватывая пространство. — Сам не верю, что отец поговорил со мной без ругани и проклятий! А уж то, что моя мама внесла за него залог... Чего ей это стоило, я могу только догадываться. Спасибо вам.
— Что вы, отец Иоанн, это только благодаря госпоже Игоревич, — ответил хозяин дома между глотками чая. (Чай был вкусный, за это Саша ручалась.) — Если бы она не согласилась помочь, ничего бы не получилось.
— А история с подменой Рембрандта? — продолжал монах. — Она вообще… Библейская. Он сказал, что вся его жизнь в последние тридцать лет была подменой, как у того отца из книжки «Серебряные коньки». А мог же умереть в этом! Без покаяния и без малейшего осознания, чего он наворотил в жизни!
— Мы с вами не зря молились за наших отцов, — сказала Саша. — Главное, что Пётр Борисович жив, общается с вашей мамой и вернул полотно музею.
— Но как вам вообще удалось выйти с моей мамой на контакт?
— Отец Иоанн, вы же лучше меня знаете, что в такого рода делах совершенно посторонний человек воспринимается как врач, — ответил Михаил. — Как, не побоюсь этого слова, духовник. А родной, пусть даже родной сын, становится триггером переживаний.
— Всё равно поразительно, — Незнайка снова покачал головой. — Какие слова вы нашли, чтобы она не бросила трубку, когда прозвучало имя моего отца?
— Собственно, сначала я говорил с её адвокатом, — улыбнулся Сашин муж. — А два человека, причастные к нашей, скажем так, правоохранительной системе — они всегда поймут суть происходящего. И объём неприятностей, которые подстерегают гражданина при деньгах, стоит ему неосторожно оказаться рядом с проблемой, тоже можно донести доходчиво и... м-м-м... деликатно. Но, наверное, не мне вам говорить, как Там, — Михаил поднял палец в потолок, — умеют превратить не только воду в вино, но и яд в бальзам.
Саша посмотрела на мужа, посмотрела на отца Иоанна — и нашла уместным вставить слово:
— Знаете, батюшка, Миша умеет так задумчиво потереть подбородок — видите, там есть что тереть! — а потом предлагает варианты решений таким голосом, что каждый утопающий понимает: сейчас его снимут с соломинки и пересадят на крейсер. Или на атомный ледокол.
— На ераплан! — рассмеялся Михаил. Было видно, что ему очень приятна похвала жены.
— Или на аэроплан «Дубровский», — согласилась Саша.
Монах задержал взгляд на выразительной челюсти хозяина дома, а хозяйка, с любовью глядя на мужа, продолжала:
— А ещё Миша похож на Чеширского кота. Значит, априори нет такой ситуации, в которой он не мог бы разобраться, чтобы подать дельный совет страннику, попавшему в затруднительное положение.
— Да, действительно, — кивнул отец Иоанн. И процитировал: — «Вид у него был добродушный, но когти длинные, а зубов так много, что Алиса сразу поняла: с ним шутки плохи»!
Михаил, как полагалось по тексту знаменитого романа-шарады, добродушно хмыкнул, а Саша подхватила цитату:
— «Котик! Чешик! — робко начала Алиса. Она не знала, понравится ли ему это имя, но он только шире улыбнулся в ответ. — Ничего, – подумала Алиса, — кажется, доволен».
Отец Иоанн кивнул:
— Ваша правда. Моя мама сказала, что Михаил Владимирович напомнил ей моего друга детства, которого она называла Чеширом, от слов «чесать языком». Он и Кэрролла любил цитировать, и у него тоже был талант создавать доверительную атмосферу одним своим присутствием. Помню, как-то во втором классе мама послала меня в магазин, и у меня украли кошелёк. Я так боялся маму, чуть ли не до обморока, и тогда мой друг вызвался пойти на переговоры. Прямо по Исайе: «Вот я, пошли меня». Как он тогда разрулил ситуацию — уму непостижимо! Понимаете, это был мамин любимый гэдээровский кошелёк, который ей подруга подарила, действительно красивый, кожаный, в виде круглого толстого кактуса с цветком. И когда она мне его доверяла, это был акт признания меня человеком разумным... Может быть, помните, у Крапивина в «Мальчике со шпагой», когда учитель фехтования, Олег, уехал от ребят, на его место встал Саша, брат одного из мальчишек, студент-физик и боксёр. И хотя они совсем не были похожи внешне, но… Вы второй человек после моего друга, который просто поговорил с моей мамой — и помогло.
— Друг отца Иоанна десять лет назад пропал без вести, — негромко пояснила Саша для Михаила.
— Сочувствую, — с коротким вздохом отозвался тот, перестав улыбаться. — По Москве каждый день пропадает двадцать-тридцать человек.
— До четырех с половиной тысяч в год, я узнавал, — кивнул монах.
— Боюсь, что разыскать его уже невозможно.
— Без всякого сомнения, мой друг умер, — сказал отец Иоанн. — Но он не погиб для вечности, я об этом твёрдо знаю. Впрочем, это к делу не относится. Я о другом хотел вас попросить. У меня сейчас сложное послушание, составление книги в помощь молодым семьям, и вообще, молодым людям, о том, что такое семья и как вылезти из «чёрных дыр» в отношениях с близкими. За время общения с паломниками каких только случаев не накопилось, некоторые просто просятся на бумагу… Воистину: помогая другим, спасаешь себя и своих. Буквально.
Саша передвинула тарелку с эклерами, которую мужчины не замечали, на середину стола.
— Батюшка, сегодня поста нет, стало быть, пирожные к чаю вам можно?
— Можно, только я не очень люблю сладкое. Лучше я угощусь вот этими сухариками или сушками. Можно?
— У-у, какая жалость! — искренне огорчилась Саша. — А я уж думала упасть вам на хвост и позволить себе непозволительное. Купила же целую коробку!
— Так ешьте! — монах перекрестил пирожные. — Во здравие.
— Или «мне бы пива?» — спросил Михаил.
— Пива точно не надо. Но говоря о вашем предложении, вспомню Иоанна Златоуста: «Не вино является грехом, но пьянство». Нет-нет, это я просто к слову! — быстро добавил отец Иоанн, предупреждая движение хозяина, который намеревался встать. — Думаю, вы согласитесь со мной, Михаил Владимирович: ничто так не огорчает благочестивую женщину, как алкоголь на столе. Я бы себе не простил, если бы огорчил Александру Олеговну, да ещё в её собственном доме.
— К счастью, у нас никто не пьёт, — сказала Саша. (И вдруг вспомнила, с передергиванием внутри, из параллельной жизни, как Валентин, утвердившийся в маминой квартире в роли отчима, наполняет её бокал «мочой бактерий» и блеет: «Шампанское тебе уже можно!») — У моей мамы отец был алкоголик, и всякое спиртное у нас в доме было просто верёвкой в доме повешенного. Я плохо помню дедушку, но очень хорошо помню, какое это было счастье, когда он умер. Вот что проклятый зелёный змий делает с людьми. Я пьяных ненавижу, как Герасим из «Му-му»!
— Алюшка, вот умеешь же ты пригвоздить к позорному столбу подходящим литературным образом!
— Да, я такая! — Саша дёрнула плечом. — Вы, отче, не обращайте внимания. Вам как духовному лицу каких только уродов ни попадалось на жизненном пути, верно?
— От них же первый есмь аз, — кивнул тот. — Сейчас вот, когда общался с отцом, понял, что я действительно уже не Валерий. А прежде думал, что самое сильное совлечение ветхого человека почувствовал на постриге... Но я сын своего отца, сколько бы раз я ни отрекался от него и сколько бы других фамилий ни брал. Хоть мамину, хоть бабушкину, хоть прабабушкину… Как дуб чувствует, что он не жёлудь, но когда-то был жёлудем, и это тоже был он.
— А я почувствовал, что стал другим, когда мы с бабушкой дедулю хоронили, — подал голос Михаил. — «Семья-то большая, да два человека». И мужик остался один я.
Сказав это, он съел друг за другом три эклера, чтобы Саша не объелась сладким.
— Упокой, Господи, всех почивших сродников наших, от Адама и Евы и доднесь, имена их же Ты все веси, — кивнул отец Иоанн, привычным нырком высвобождая руку из широкого неудобного рукава, чтобы перекреститься.
Муж и жена последовали его примеру.
— А знаете, как на Афоне возглашают перед трапезой? — спросил монах после приличной минуты молчания. — «Яства и питие». То есть называние трапезы уже молитвенное благодарение Богу, что пища оказалась на столе. Так просто.
— Помнится, когда я читал «Трёх мушкетёров», и бабушка мне сказала, что «Атос» означает Афон, и попасть туда могут только мужчины, мне подумалось: это должно быть какое-то очень неприветливое место!
— На Афоне прекрасно! — вздохнул отец Иоанн. — А вам самому съездить не хотелось бы? Увидеть всё своими глазами?
— Не дерзаю, — покачал головой Михаил. — Когда служил, я и причащаться-то нечасто право имел... А сейчас, насколько я знаю, между Константинопольским патриархатом и нашим какие-то трения, не в каждую обитель можно заходить.
— Заходить можно в каждую, причащаться только нежелательно у поминающих раскольников. Я на Успение надеюсь и в этом году съездить, если отпустят. Приглашаю вас поехать вместе. Вы сейчас выездной?
— Да. Кстати, я за границей только в Греции и был, сто лет назад,  в две тысячи четвёртом, если не считать Таджикистана. Как раз в Салониках. Верите, батюшка, никогда не хотелось в далёкие страны, тут хоть бы свою обиходить! А вот на Байкал куда-нибудь, на Памир, даже на Новую Землю — там ветра всегда, и только один-единственный день в июне безветренный, ну не чудо ли? А чужой земли мне совсем не надо. Хотя, если так подумать, ведь вся она наша, Адамова. Где бы голову ни сложил, везде в землю уйдёшь.
— Неужели Салоники не понравились? — удивился отец Иоанн. — Как у Крапивина: «Город, где смешались дома и корабли»! А храм святого Димитрия Солунского, воина доблего? Неужели мимо прошли?
— Да я был не в турпоездке, а на соревнованиях, перед Олимпиадой. Греческая жандармерия проводила международный турнир для спецназа стран, которые когда-либо принимали Игры. Мы все тогда шутили, что это и есть та самая «специальная Олимпиада». Ну, знаете, интернетный мем такой, для обозначения умственно отсталых? Экскурсии были, конечно, но всё так галопом по европам… Помню белую башню, статую Аристотеля на лавочке, набережную, как в Ялте, а вот храмы все слились в один.
— Видите, отец Иоанн, фото слева от иконы Архангела Михаила, там Миша с кубком, где по-гречески написано? — показала Саша на стену с фотографиями.
— Да, вижу.
— «Рука Твоя найдет всех врагов Твоих, десница Твоя найдет ненавидящих Тебя», — кивнула хозяйка. — Это как раз оттуда, Хотя в командном зачёте выиграли израильтяне, зато Миша стал абсолютным чемпионом по рукопашному бою.
— Соревнования были посвящены памяти жертв на Олимпиаде семьдесят второго года, — пояснил Михаил. — Может быть, знаете, тогда был крупный теракт против спортсменов Израиля, поэтому для них взять большой кубок было делом чести.
— Как раз тогда Миша познакомился с Даниэлем Иешаяху, который помог вашему отцу выехать из Индонезии, — дополнила Саша.
— У Господа всё промыслительно!
— Уже пятнадцать лет прошло, сам не верю, — вздохнул Михаил. — И куда только эти годы делись? Мы тогда спрашивали у организаторов, можно ли побывать на Афоне, но на следующий день мест для такой большой группы не было, а задержаться на дольше мы не могли. В общем, и правильно. Такая поездка должна быть именно паломничеством, а не туризмом на авось. Вы, отец Иоанн, в святых местах бываете по праву, а я как тот римский сотник. Он же не для красного словца сказал Иисусу, что не достоин принимать Его в своём доме... Довольно с меня и того, что моё ребро запросто наезжает в Московскую духовную академию и читает там лекции. Честно говоря, у меня одна только надежда и есть, что Александра меня спасёт по слову своего имени и по любви.
— А помните, как у Гоголя майор Ковалёв был недоволен, что его нос поехал в Казанский собор и набожно там молился?— воскликнула Саша. — Кстати, нос в Казанском соборе отворачивался от хозяина и не признавал его, а вы, отец Иоанн, свидетель, что уж я-то всегда признаю Мишу моим спасителем и главой! И на твоей голове, Михасик, я не нос, а подбородок, самая нижняя часть.
— Зато самая выдающаяся! — улыбнулся Михаил. — Земля и воля нашей семьи! Мы с Алей всегда так болтаем. И подбираем разные цитаты. Она моя книжница.
— Но не фарисейка! — улыбнулась Саша и заглянула в чайник, есть ли там ещё заварка.
— Да, Александра Олеговна — большая подвижница в самом широком смысле слова, — подтвердил отец Иоанн. — И книжница, конечно. Друзья, а вы могли бы поделиться со страждущими от одиночества рецептом своего счастья? Для книги. По крупицам же собираю свидетельства о любви, так наши нынешние времена оскудели согласием между супругами...
Михаил и Саша переглянулись.
— Мы часто бываем в разлуке и очень скучаем друг по другу, — со вздохом сказала Саша первой. — Как ни горько, но... Не знаю, стоит ли советовать кому-либо постоянно расставаться, как мы.
— Аля права, — отозвался Михаил. — Это трудно. Но зато очень радостно встречаться.
— Я-то знаю, что каждый день с Мишей может быть последним днём моего счастья, поэтому не позволяю себе ничего такого, что омрачило бы этот день, — подхватила Саша уже веселее.
— И все решения они должны принимать вместе. Но что нельзя даже в мыслях — думать «никуда она не денется». У меня у знакомых столько случаев разводов из-за такого пренебрежения женой! Жену надо замечать, иначе её заметит кто-то другой. И надо всё время говорить друг с другом.
— Опять-таки совет древних «помни о смерти» — это не пустые слова, — добавила Саша. —  Дорогого человека можно потерять в любую минуту. Нужно благодарить Бога за то, что он в твоей жизни есть. Помыслить, что его нет, и ужаснуться — в этом, как мне кажется, главный смысл воздержания. Оно ведь едва терпимо, если любишь...
— А мужу надо попросту принять, что для счастливой жизни он должен трудиться. Как Адам в райском саду. Хотя легко сказать — «просто», это, конечно, очень непросто! Но если у тебя есть долг, есть клятва в верности... Это как присяга. А если «я никому ничего не должен» — это не для семьи, и вообще не для мужчины, а для какого-то сферического коня в вакууме. Мужчина жив подвигом. Двигаться надо, а не на диване бока отлёживать! Если ты считаешь, что жена тебе что-то должна, тогда и ты должен. И наоборот, если сам не требуешь от неё невозможного, то и она не будет требовать. Или, может, это мне просто так повезло, что Аля от меня ничего не требует? У нас как-то с самого начала было понятно, что ей от меня ничего не нужно. Даром получил — даром отдавай.
— Ну да, скажешь тоже — не нужно! Не слушайте его, отец Иоанн, он мне нужен весь и всегда!
— Но бывает же, что вы ссоритесь?
— Конечно, бывает! Мы же не ангелы. Или нет, Миша как раз ангел, а вот я...
— Ну, какой из меня ангел, — пробормотал Михаил. — Да, ссоримся. К сожалению, не бывает без размолвок, без недопонимания. Но у нас есть разные ритуалы, как подойти друг к другу, чтобы попросить прощения. Иногда я чувствую себя настолько неотёсанной дубиной по сравнению с Алей, что однажды, думаю, ей станет со мной скучно. И трепещу!
— Это ему прямо враг рода человеческого нашёптывает всякие гадости на меня! — рассмеялась Саша и нежно коснулась руки мужа. — И на него самого нашёптывает. Миша настолько великодушный человек, что... Например, я очень грешна, отец Иоанн, лютым негостеприимством. Вы один из немногих близких людей, кого я с радостью вижу в своём доме. А Миша любит своих друзей. И здесь пришлось искать какие-то компромиссы. Миша прав, что нужно всё время говорить друг с другом. К сожалению, мы не телепаты...
— Да уже практически телепаты!
— И конечно, Миша и я, мы признаём, что во главе всего на свете — наш Творец-Создатель. Когда Он посреди нас...
Зазвонил телефон, и Саша не договорила.
Отвернувшись вполоборота от стола, хозяин дома выслушал то, что ему сказали в трубку, нажал на кнопку отбоя и виновато проговорил, вставая из-за стола:
— Извините, вынужден вас оставить. Алюшка, всё хорошо, не беспокойся, ай’л би бэк. Батюшка, благословите на добрые дела!
Отец Иоанн встал, благословляя, и тут же засобирался.
— Я тоже пойду, с вашего позволения, Александра Олеговна. Воспользуюсь случаем, чтобы зайти к Феодору Студиту, раз уж оказался здесь по соседству. Знаете, у вас такой чай, что если я буду в Москве, уж извините, буду названивать и набиваться в гости.
— Мы всегда будем рады вас видеть, батюшка, — сказал Михаил. — Простите, что так внезапно приходится уезжать по делам: Аля говорила, что негостеприимна, а гостя, получается, выгнал я. Простите!
— Я думаю, у нас теперь настоящие дружеские, а не официальные отношения, — сказал Незнайка. — А друзья всё понимают.
— Давайте я вас провожу к Феодору Студит и заодно за Мишу помолюсь, — сказала Саша. — Такая теплынь сегодня, надо гулять! Миш, ты позвонишь, как там у тебя сложится?
И он ей, конечно, пообещал.
[indent]
— Да, — вздохнула Саша, когда Милка с Михаилом за рулём скрылась из виду, — такой у меня крест. Он может приехать через полчаса, а может и через три дня или через три месяца. Хотя обязательно пришлёт СМС-ку, чтобы я не волновалась, если у него затягивается. Если бы не моя работа и не храм Феодора Студита, я бы, наверное, умерла от инфаркта. Но я видела с самого начала, какой он. Это ведь так и будет до конца. Я всё время жду его — из армии, с суток, из командировок, из летних лагерей, с Кавказа, из Таджикистана, а теперь уже даже не знаю откуда. Из преисподней. Где он там кого-то связывает и сковывает.
— У вас действительно очень хороший муж, и его имя сидит на нём, прямо как мундир. Я очень рад, Александра Олеговна, что вы нас познакомили.
— Угу, — грустно улыбнулась Саша. — Он хороший муж, а я плохая жена. Я ему совсем не помощница, совершенно не знаю, чем он живёт. Я так далека от всего, что связано с оружием и борьбой... Просто стараюсь не надоедать и быть рядом тогда, когда нужно.
— Поверьте, Александра Олеговна, со стороны видно, как Михаил Владимирович счастлив с вами.
— Ваши бы слова... К сожалению, Миша очень амбициозный человек, и ему всегда больше всех надо. Хотя это только так кажется, что он, прямо по Стругацким, «маска, мышцы, челюсть». На самом деле Миша очень-очень тонкий. Полдень, двадцать второй век... Урия, верный во всём и до конца. Я уже даже пыталась торговаться: Господи, пошли мне какую-нибудь болезнь, лишь бы мой Мишка не ввязывался ни в какие драки за власть! Когда с нами жил мой младший брат, он вообще не интересовался политикой, а сейчас — верите? — постоянно читает какие-то блоги, смотрит каких-то политолухов! Ленина читает, «Государство и революция»! Так что вряд ли, отче, я могу сказать, будто имею представление о том, как счастливо жить в семье, а уж тем более — подавать какие-то советы.

+1

186

Вот и у меня муж то "Капитал", то Грамши поминает.)))
А с Афоном это у нас с вами забавно получилось - у меня в новой повести он тоже упоминается.))

+1

187

Стелла, прямо как у Лермонтова, да?
[indent]
Выхожу один я на дорогу.
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.
:flag:
Звёзды — это, конечно, наши любимые герои ))
И да, на странное чтение, бывает, тянет. Я тут как-то на днях пролистал "Краткий курс ВКП(б)" — колорит эпохи... "Ваше слово, товарищ Маузер".

+1

188

Скворечник

«Скворечник», который по умолчанию считался законной территорией Мишки и Саши, оказался чем-то средним между типичным для Ялты фанерным раем в шалаше и дизайнерским номером люкс для любителей экзотики, вроде калифорнийских отелей на деревьях. Тётя Зоя в своих объявлениях на столбах возле автовокзала недаром рекламировала это жильё как «изюминку комфортного экстрима».
Саша подозревала, что изначально «скворечник» был типовой смотровой вышкой спасательной станции, которую дядя Паша каким-то образом скоммуниздил с работы и взгромоздил на крышу своего дома. Установив её на дополнительных выносных опорах —  так, чтобы лишняя тяжесть не давила на фундамент, совершенно на такую нагрузку не рассчитанный.
Стеклянную дверку и две стены с выходом на балкон оставили прозрачными, навесив бамбуковые жалюзи, а две другие забили досками и заклеили фотообоями с видами пальмовых островов.
Всё-таки Столяровы были удивительно мастеровитые люди, и Саша искренне поражалась разнообразию их инженерно-строительным талантов. В этом гнёздышке на верхотуре был и душевой шланг рядом с микроунитазом, и угловой импортный рукомойник, и электроплитка, и обеденный стол на полтора локтя, и пенал для посуды, и одёжный шкаф, он же ниша для чемоданов — всё для удобства и независимости отдыхающих.
А наружная лесенка, делавшая жилище автономным, с отдельным входом, была укреплена на таких невидимых подвесах, что на ум приходило выражение «земля, подвешенная ни на чём».
Раньше Саша думала, что не боится высоты, но  ощущения во время подъёма были незабываемые, и Мишка всегда её страховал.
Из-за этой лестницы приходилось всё время беспокоиться за Вальку. Вообще, за Вальку беспокоиться приходилось постоянно, и в глубине души Саша понимала тех горе-родителей, алкоголиков и наркоманов, которые (если верить страшным статьям в жёлтой прессе) то и дело привязывают своих чад к батарее, чтобы не мешали жить.
Брат был выдан Саше вместе с деньгами, которыми Ольга Владимировна оплатила дочери собственную возможность поехать одной, без ребёнка, в Турцию.
Разве что в страшном сне Саша видела бы свои последние студенческие каникулы с четырёхлетним Валькой, но... То-то и оно, что «но». Все средства молодой семьи ушли на обустройство квартиры и раздачу долгов, а стоило выбраться из долгов, как Мишка попал в госпиталь, и от большей части своих подработок с туристами Саше пришлось отказаться, чтобы ходить за ним. Без боевых Мишкин заработок был просто смехотворным.
Тогда она зареклась влезать в новые долги. Но как же хотелось провести лето на море! В Ялте, где она не была с девяносто пятого года! Снова пройтись по городу, который их соединил, и пережить, наконец, их настоящий медовый месяц. Мишке не помешал бы хороший отдых.
Вот только ехать в отпуск было совершенно не за что, а Ялта денежки тянет только так. Выходило, как в сказке «Дудочка и кувшинчик»: или работать и остаться на всё лето в душном городе, или чтобы опять Мишка у кого-то занял хотя бы пятьсот «дохлых» под её будущие гонорары.
— Может, сдадим на месяц нашу квартиру? — предложил он. — Один мой товарищ женился, ищет жильё... Как раз будет нам на роскошный отдых.
Саша еле сдержала негодование. Для того ли она после учёбы бегала с высунутым языком по экскурсиям, даже самым копеечным, а по ночам сидела над переводами — чтобы их только что обустроенное гнёздышко потоптали пришельцы? Да ещё молодожёны! Как в повести Виталия Бианки про мышонка Пика, когда в уютный травяной домик в отсутствие хозяина залез слизняк и всё там обмазал гадкой слизью...
По лицу жены Мишка понял, что это плохая идея, и сказал, что попробует попросить матпомощь, если дядя Федя поддержит.
— А разве можно дважды за год? Тебе же уже выдавали по ранению.
— Тогда попрошу у дяди Феди взаймы.
— Ты же говорил, что у него кто-то там родился, ему самому сейчас деньги нужны.
— Тогда съезжу в Архангельск. Может быть, кто-то из друзей отца нас выручит?
— Ладно, — сказала Саша, — устроим себе прекрасный отдых дома. Скажи, ну что нам ещё нужно для счастья, когда у нас появился такой диван?
Но на следующий день, наступив на горло своей гордости, она позвонила маме и спросила, можно ли занять у неё пятьсот долларов до ноября, на что Ольга Владимировна выдвинула встречное предложение: та же сумма без возврата, но присмотр за Валей в течение двух недель.
— Вообще-то мы собираемся в Ялту на месяц. И как же мы провезём Вальку через границу? — не сразу нашлась Саша.
— Пусть твой мент сделает тебе бумагу опекунства, вот и провезёте. Ему это раз плюнуть. Если на месяц, с меня будет шестьсот.
Даже по телефону было слышно, как Ольга Владимировна скрипит зубами от ревности. Саша не удержалась:
— Мама, у моего мужа есть имя.
— Это, доча, твои подробности, что у него есть. Денег точно нет, так пусть хоть чем-то отработает за то, что он тебе жизнь поломал. Так что, возьмёшь Валю с собой на море? Я же тебя всегда за собой возила, не сдавала ни в какие лагеря.
«Знала бы ты, что мы два года жили на его деньги с твоим приплодом!»
— Мне надо посоветоваться с Мишей, — ответила Саша и положила трубку.
[indent]
Только в поезде она сообразила, как досадно продешевила. Без сомнения, Самохина-старшая дала бы и тысячу, лишь бы освободить себе пространство и время для романтического отдыха. Сама же хвасталась, что вошла в обойму профи известнейшей студии арт-дизайна — сорокалетняя тётка среди ушлых богемных гениев. За одни только креативные плакаты к миллениуму (зимой ими была завешана вся Москва!) ей ведь заплатили о-го-го! Да и много в каких других креативных местах усердная труженица Самохина собирала дань с тонкой, но жирной прослойки специфической рекламной буржуазии, которую так едко высмеял Пелевин в своей «Генерации П».
С интуицией у мелкого спинногрыза было всё в порядке: при Саше Валька не позволял себе даже малой толики тех истерик, которыми досаждал Ольге Владимировне. Вообще, для своих лет он вёл себя в высшей степени осмысленно и умно. Прямо как сама Саша. И Мишку обожал.
Перед самым отъездом в Ялту была надежда, что Миша не успеет оперативно изготовить документы, и Вальку никак не удастся перевезти через раздражающую, нелепую, но досадно реальную границу, с противным четырёхчасовым стоянием и вороватыми украинскими погранцами. Тогда маме можно было честно сказать «не получается» и всё-таки постараться выпросить деньги в долг.
«Не получается» — слова мудрецов. Правда, они знают и другие выражения», — записала Саша в свой блокнот для мудрых мыслей.
Но Мишка успел.
[indent]
И где только была её хвалёная колчедановая воля? Она же могла сказать маме «нет». Ну, остались бы на лето в Москве! В глубине души Саша знала, что ей стало просто жалко Вальку, никому не нужного во всей вселенной. Товарища по несчастью. Когда сдавала «тысячи» по английскому, ей досталась статейка о святом Иоанне Шанхайском, и запомнилось, что жители китайских трущоб бросали у ворот его приюта своих детей, которых подвижник воспитывал вместе с русскими послереволюционными сиротам, беженцами без угла на всём белом свете.
И глаза у брата были точь-в-точь Сашины.
Несмотря на то, что Мишка выкупил билет и на вторую верхнюю полку (и проводнице дал на лапу, чтобы у нее не было соблазна кого-то к ним всё-таки подселить), ни о какой романтической ночи любви в поезде речи уже не шло: Валька хотел то есть, то пить, то в туалет, то лежать на верхней полке, то спать с Мишкой, то с Сашей, то смотреть в ночное окно... А во вторую половину пути он отравился абрикосами, и Саша чуть не заплакала от злости и жалости к себе.
[indent]
Что в Ялте ему пришлось спать не с Сашей и Мишей, а в раскладном кресле в комнате тёти Зои, Валька принял, хотя и надулся (и каждый вечер Мишка сперва убаюкивал его на веранде, какой-нибудь байкой). Но ночную отъединённость от своего семейства брат компенсировал тем, что с утра пораньше ускользал от взгляда тёти Зои и принимался шастать по опасной лесенке на всех четырёх конечностях, издавая попугайско-пиратские крики. В конце концов, он добивался того, что Мишка снимал его, как котёнка, приносил в «скворечник» и клал между собой и Сашей досыпать.
И вместо того чтобы просыпаться от Мишкиных поцелуев, ей с самого утра приходилось видеть в своей постели Вальку — и заниматься им весь день. У ребёнка нет тумблера, его не выключишь.
Впрочем, Столяровы малыша любили; его занимал и дядя Паша, когда вылезал из своей смотровой ямы, и тётя Зоя, когда была не на смене в поликлинике, и Мишкин кузен Саня, отдыхая от ударной стройки во дворе — он возводил отдельный от родителей капитальный дом причудливой архитектуры на месте бывшего погреба. А на море Вальку нередко брала в компанию к своему сыну соседка Столяровых, старшая сестра Димона Наташа.
И вот тогда Саша могла уединиться с мужем в стенах «скворечника».
Мишка говорил, что летом девяносто пятого года после их с Сашей чудесного венчания он провёл первую ночь именно здесь, один, с сердцем, полным ею. Уже не мальчик, а муж в тяжкой разлуке с женой. Вот почему эти стены ему необыкновенно дороги — памятью об их встрече и священной тоске по ней, его Альке с Баунти. И сон, который тогда накрыл его, если и можно с чем-то сравнить, то, наверное, только со сном Адама, когда Бог вынул из него жену. Это был его третий дивный сон, если считать от первого в больнице со свинкой и второго с ранением в сердце. А вот теперь, наконец, можно воплотить его наяву, только в счастливом варианте!
Правда, кровать издавала такой оглушительный визг, что Саше казалось, будто не только родственники внизу, но и вся улица Достоевского знает о том, в котором часу московские гости ложатся, но не спят. Дядя Паша утверждал, что его покойный дед откопал это примечательное ложе на задворках Ливадийского дворца в куче хлама, образовавшегося во время спешной реставрации здания под Ялтинскую конференцию. Но Сашу нимало не впечатлила вероятная причастность старой мебели к славному монархическому прошлому.
Вдруг оказалось, что она боится находиться в этом фанерном раю в окружении нарисованных перистых пальм и живого южного неба, спускавшегося к морю. Её здесь тоже подстерегала память — о несостоявшемся, о полётах на собственных крыльях и о черепичной крыше съёмной квартирки-мансарды в Торпе.
Со страхом она должна была признаться себе, что эти воспоминания не просто опасно затягивают её разум в непрожитую жизнь, но постоянно точат душу ядовитой каплей: а правильный ли она сделала выбор?
Стоило Мишке уснуть, как звёздная ночь всеми своими глазами принималась доказывать Саше, что та совершила ужасную ошибку. Разве ещё не понятно, что карета превратилась в тыкву, кони — в мышей, а прекрасный принц — в малообразованного СОБРовца (техникум плюс армия плюс школа милиции), с которым она зачем-то связала свою жизнь?
Но всё ещё можно исправить. Достаточно только сказать «хочу, чтобы это был сон» — и она окажется на раскладушке, на втором этаже дома на Улице, Ведущей к Морю, в паре кварталов отсюда, в свои шестнадцать. И наутро спокойно поговорит с Фаритом Коженниковым, человеком в чёрных очках.
А может, и не в шестнадцать, а в двадцать, накануне экзамена по специальности во время зимней сессии в Торпе. И сможет самореализоваться как Пароль — а не парадоксальное недоразумение, чьё-то там ребро, человек второго сорта.
— Миша, — позвала она, — а может, Альба и вправду разлюбила Аиру? А если разлюбила, значит, никогда и не любила. Господи, как же плохо у меня с головой! Может, и Тебя нет? Мы просто брошены здесь навсегда и без всякой надежды. Как у «Пинк Флойд»: на самом деле нет никакой обратной стороны луны. И никакой Баунти. И рая никакого нет.
Он пошевелился — и вдруг так тяжело застонал, что у Саши чуть сердце не выскочило из груди. Она поскорее потрясла мужа за плечо.
— Миша, Мишенька, это сон! Это всего лишь сон!
— Аль...
— Да, это я, — Саша обняла его, поцеловала в лоб. — Я здесь. Мы в Ялте, в тёти Зоином «скворечнике». И ты жив и здоров.
— Это всего лишь сон... — перевёл он дух.
— Что тебе приснилось? Таджикистан? Чечня?
Он приподнялся на локте. Скрипнула кровать.
— Представляешь, приснилось, будто я ударил себя ножом в сердце — и... Не смог вернуться. Вижу, что Альба сходит с ума над моим мёртвым телом, и... И всё. Ничего не могу. Алюшка, — он в беспокойстве перевёл на неё взгляд блестящих в темноте глаз, — но с тобой-то всё в порядке?
Что-то сдвинулось в ней, прорвался какой-то тяжёлый нарыв в душе, и Саша только сейчас почувствовала, как же она измучилась своей самостью и как счастлива, что это всего лишь сон.
— В порядке, — сказала она, обнимая и целуя своего родного Плюшевого. — Я тебя очень-очень люблю, и Аире не надо умирать, чтобы Альба поняла, как он ей дорог. Правда-правда. Миш, а может, завтра можно будет что-то сделать, чтобы эта кровать не так скрипела? Ты на ней, наверное, и вправду ужасно без меня тосковал.
— Уж-ж-жасно!
— Или новую купить? У нас ещё деньги есть, давай подарим тёте Зое сюда нормальную кровать. Или такой диван, как у нас.

+1

189

О, что такое четыре года и жажда везде побывать сразу - это мы знаем. А теперь умножьте это на три... Саша бы точно повесилась.)))

0

190

Стелла, у Ваших внуков такая маленькая разница в возрасте, что все скопились одновременно? Детский сад на лужайке? ))) Круто! У меня был опыт достаточно плотно только двоих пасти, как гусей )) Сестру и её друга, маленького брата моего друга. Но иногда к ним присоединялись ещё два брата-погодка, наши соседи, — вот это было уже серьёзно!:playful:
Видите, раз Саше этот крест был не под силу, её им и не нагружали. Ни С. и М. Дяченко, ни я )) Дяченко дали ей брата, от которого она увильнула, а в моей версии она хоть и не увильнула, но брат равномерно лёг на неё и её мужа и плотно лежал на их плечах только 13 лет.
А Саше Киселёвой, которой посвящена моя книга, сегодня исполнилось бы 49.

0

191

У Дочери старшему -11.5, второму = в апреле будет 6, он уже в школу идет, третьему в ноябре - 5, и четвертому только вот исполнилось 3. Дурдом на лужайке. Причем у старшего - гиперактивность, у второго элементы аутизма (но я поражаюсь, как успешно это лечится у нас и как меняется ребенок), а младший просто не хочет разговаривать, объясняется знаками и при этом хохочет. Все понимает, говорить может, но ему лень, знаками интересней. Мальчишки очень крупные, сильные, никого и ничего не боятся, а до моря - 200 метров, только дорогу перейти. Я с ними ни за что не останусь, хотя, в принципе, меня они слушаются - я и по заднице могу накостылять, если что.)))
Саша бы точно повесилась даже от самого старшего - он у бабушки тусуется все время, а она его избаловала до непотребства, он ни в чем не знает отказа.
А Саша Киселева ушла непозволительно рано, смерть молодого и талантливого человека - это несправедливо.

0

192

Стелла, хотел написать о том, как Саша полетела в Китай и попала на карантин, но до того и в реале надоели эти маски-шоу, что подумал "ну его". Лучше о крымском "скворечнике" ))

+1

193

Интуиция

Михаил лежал на диване, наблюдая за тем, как Саша, основательно устроившаяся на широком подоконнике, строчит на своём ноутбуке.
«И фар ниенте — мой закон!» — провозглашал он из «Евгения Онегина», раз за разом всё громче и громче, но жена не реагировала. Она так увлечённо жила своей работой (да что там, изменяла ему со своей работой прямо у него на глазах, даром, что работа женского рода; в куче языков, которые знала Саша, наверняка на каком-нибудь есть и мужского — р-р-р!), что Михаил понял: надо что-то делать.
Не то весь его выходной пойдёт под хвост длинному тощему восточному дракону, при мысли о котором в душе Михаила всякий раз шевелились змееборческие инстинкты.
Сначала он громко спросил, есть ли жизнь на Марсе? А на Марксе? А на Марксе энд Спенсере?
Саша не отозвалась. Слишком глупо для её ума.
Михаилу было очень одиноко без неё, а она была где-то очень-очень далеко.
— Как джутовый мешок на планете Сауле! Или джутовый мешок был не далеко, а давно? Да, точно: «Это было очень, очень давно».
Нет, Саша его не слышала.
Тогда он заявил, что имеет место быть видимая аномалия: крокодилов нос есть, а крокодиловых слёз нет. Так только, грибной дождик иногда. Есть ли разрешение у этой коллизии?
Ожидая, что уж на эту-то подколку жена отзовётся. Возмутится удару в болевую точку или, напротив, обратит его слова в шутку и контратакует острой шпилькой одной из своих любимых цитат. Например, сделав выпад в сторону его любви к модным нарядам и обуви. «Король-солнце Людовик-делай-раз отправляется на гранд-променад в глубины своего шкафа».
Но и крокодила применительно к своему носу Саша пропустила мимо ушей. И слова из школьного анекдота: «Летели да крокодила, один зелёный, другой в Африку». И  слова Высоцкого «А кто не чтит цитат, тот ренегат и гад».
Тогда Михаил слез с дивана, поднялся в Сашин кабинет-скворечник, захватил из пачки рядом с принтером несколько листов бумаги, а из подставки под канцелярщину — цанговый карандаш с толстым грифелем, по дороге вниз стащил с полки широкий альбом (попалась «Живопись старых мастеров в музеях СССР») и вернулся в исходную точку.
Устроив альбом на коленях, он включил боковой свет и занялся рифмованием слов.
Поэзией это не называлось, он так высоко не замахивался. Он просто знал, что Саша не сможет не отреагировать на любовные стихи, как Яхве — на жертвоприношение; в этом пункте у неё со всеми Элохимами было геометрически идеальное подобие.
«С другой стороны, на жертвоприношение Каина Бог не отреагировал, — подумал Михаил. — Или нет, тоже отреагировал, просто не так, как мечтал Каин».
Карандаш пачкал бумагу чешуйками графита с гораздо меньшей скоростью, чем сигналы от Сашиных пальцев на клавиатуре преобразовывались в графемы на экране. Но наконец наступил момент, когда Михаил решил, что уже может выставить свою жертву на алтарь и ждать огня.
— Аленькая, не хочешь ли послушать мои стихи в твою честь? — совершил он первый, пристрелочный, выстрел золотой стрелой в ухо своего божества.
Шорох пальцев по кнопкам не прекратился и даже не замедлился.
Тогда муж выключил свет в диванной нише и произвёл второй выстрел, на который возлагал большие надежды, как на призовой.
— Эротические!
В прошлый раз от обширной статьи для тайваньского сетевого журнала Сашу отвлек опус, который начинался следующими словами:
[indent]
Моя прелестная корова,
Телесный угол бытия!
Когда мы вместе, ты и я,
То каждый раз мы оба новы!
Совлекши лишние покровы,
Готовы познавать любя
И ты меня, и я тебя.
[indent]
В тот раз Саша отняла у него листочек, с удовольствием пробежалась глазами по строчкам и сказала, что получилось фигово-фигово. И вообще, порнография пушкинских времён — явно не его конёк, а за «прелестную корову» Екатерина Великая — о! не просто отлучила бы фаворита от тела, а отправила бы в места, не столь отдалённые. «И название какое-то санкционное: «Зевс и Европа». Ты не похож на архиерея, Азазелло!» — заключила Саша.
Но с такой любовью и в голосе, и в глазах, что Мишкины мучения по поводу рифмоплётства, право же, того стоили.
На этот раз жена тоже подняла голову от ноутбука.
— Плюшевый, мне что-то послышалось? — спросила Саша, глядя на него с радостным удивлением.
«Есть!» — довольно (и даже самодовольно) подумал Михаил и перебрался на ближний к окну край дивана.
— У меня для тебя есть любовные стихи, моя-твоя не понимай, — сказал он, перебирая листы. — Зачесть?
— Ну, давай, Пушкин, зачти свою сказку о золотой рыбке!
— О, как ты угадала! — ввернул он измененную применительно к ней цитату из Булгакова. — Вернее, я хотел спросить, как ты угадала, что будет про рыбку?
— А интуиция мне на что? — хитро прищурилась Саша.
И он прочитал:
[indent]
Я лежу на берегу
Загадочного океана.
По форме облаков могу
Загадывать о моей желанной
[indent]
В небе пушистое сердце?
Значит, всё будет вертеться,
Вселенная колебаться,
Несмеяна смеяться!
[indent]
— М-м, — отозвалась Саша, когда стало ясно, что пауза означает конец, — а где же рыбка?
— В океане, где же ей ещё быть? И есть ещё вторая часть. Вот:
[indent]
Я уж не чаял на берег,
А тут она — материк!
Да будет по нашей вере
Счастья родник!
[indent]
Вместо солёных вод —
Ржавых невкусных —
Счастье из года в год,
Дети в капусте:
[indent]
Маленькие стишата
И большие поэмы,
Лопоухие малышата
Моей эпистемы.
[indent]
— Слушай, а это ничего!
— Понравилось?
— Очень. Мишка, ты прогрессируешь!
— А не трансгрессирую? — процитровал он из ниичевошной «Суеты вокруг дивана», откладывая листки и присаживаясь рядом с Сашей на подоконник. Теперь каким-то образом нужно было выцепить из её пальцев ноутбук. На экране были сплошные иероглифы. — Ты что пишешь?
Она ответила не то чтобы невпопад (он удивился только в первую секунду; во вторую понял, что ждал именно этих слов), но в её голосе отчётливо зазвенел железный колчедан.
— Твой Витька — самый настоящий Каин. По нему хоть диссертацию пиши.
— И ты пишешь... про Витьку?
— Где-то так. О Каиновой печати и песни Ламеха.
— Объяснишь?
— Потом. Сейчас допишу одну мысль и... И обращу, обращу уже внимание на моего любимого героя. Наглажу его плюш и расскажу в плюшевое ухо какую-нибудь сказочку. Например, об одной бесстыжей девчонке, которую боготворил смуглый мальчик с ясными сиреневыми глазами под суровыми бровями.
— М-м-м... Её же не пугала суровость его бровей?
— Меня не пугает даже твоя челюсть экскаватором. Мишкин, ну ещё десять минут. Может, ты пойдёшь чего-нибудь приготовишь? Есть там у нас чего по сусекам поскрести? Или надо тащиться в магазин? Или, знаешь, закажи «Четыре сыра» вместо трёх корочек. И пока мы будем есть, я тебе расскажу про Каина.

+1

194

В подтексте: Миша - Авель? Наводка для Миши, с кем дело имеет?

+1

195

Стелла, можно будет в ещё одном наброске дать слово Саше — она и в оригинале у Дяченок за словом в карман не лезла, и здесь скажет всё, что думает о Викторе. Пока что Михаил и Виктор видят каждый в другом нож для разделывания некоего загадочного пирога.
Спасибо, что читаете :)

+1

196

Искупление

Получив от мужа СМС-ку, что из командировки он вернётся ориентировочно через десять дней, Саша по рассеянности вышла не на своём этаже — и увидела объявление на кафедре истории: собирается экспедиция на Соловки, возможно участие детей сотрудников, старших школьников.
План запихнуть брата на Соловки на все весенние каникулы вспыхнул в Сашином мозгу ярким метеором и при тщательном рассмотрении оказался вполне выполнимым. Пока Саша спешно двигалась к аудитории-амфитеатру своей первой пары, наметились тезисы беседы с деканом историков. Да, Валька школьник вовсе не старший, а пока ещё очень даже младший (доживёт ли она когда-нибудь до того дня, когда Валька встанет на крыло и вылетит из её дома? А если доживёт, то это сколько же ей будет лет — печаль!). Но, во-первых, дочь их декана учится на её курсе, а во-вторых, Вальку можно аттестовать как умненького мальчика, занимающегося иконописью и гончарством, и вообще — серьёзного молодого человека, не чуждого исторической науке. А главное, не боящегося никакой чёрной работы, как-то: начистить картошки, помыть посуду, пойти, куда пошлют...
И всё у неё получилось. Дочь декана получила хорошую консультацию и твёрдую «четвёрку», Валя пришёл в восторг от перспектив побывать в заповеднике в качестве научного сотрудника, а Саша смогла встретить Мишку так, как желала. Душой и телом.
С телом, пожалуй, получился даже перебор, но ведь Саша очень — очень! — соскучилась. И когда она проснулась, солнце уже явно постулировало свое присутствие за брандмауэром.
Собственно, её разбудило не солнце, а Мишка — тем, что на неё смотрел. Он-то уже успел встать, сделать пробежку вокруг дома и упражнения на турнике, принять душ и даже, наверное, приготовить и съесть завтрак. Да, от него вкусно пахло омлетом, салатом с фетой и пряностями, запас которых Саша держала для похудения.
Улыбаясь до ушей, Плюшевый провозгласил один из своих традиционных гимнов:
— Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце село! Что луна и все планеты взяты по тому же делу!
Спросонья ей показалось, что она ещё спит, ведь на самом деле Мишка в Таджикистане (даже в самом звуке этого слова, столь нелюбимого Сашей, присутствовала проклятая стрельба), поэтому она накрылась одеялом и отвернулась, чтобы досмотреть сон. Но он её растормошил, и когда Саша проснулась окончательно, Мишка неожиданно для себя получил новую порцию восторгов по поводу его возвращения домой.
[indent]
— Маленькая Альба была самая обыкновенная грешная женщина, — сказала она, начертив пальцем на Мишкином лбу букву А. (Ей было так удобно находиться на его плюшевой груди, там прямо место было такое — «для Альки».) — Поэтому не было у них рая на Баунти. А у нас есть. Правда, солнце? Вот ты чувствуешь себя в раю, здесь и сейчас? Я — да!
Михаил промычал что-то нечленораздельное.
— Му? Му? — рассмеялась Саша, подёргав его за ухо. — И это всё, чего я заслужила?
— В чём же она согрешила, маленькая Альба? — спросил он, касаясь губами Сашиной макушки. — Неужели в том, что очень любила принимать Настойку Аира? А, жар-рыбка?
— Нет, — ответила Саша, наглаживая его и желая осязанием снова и снова доказать себе, что это не сон, и он действительно здесь («...дабы они искали Бога, пока не смогут осязать Его...»). — Это как раз естественно и не безобразно. Если Аира был готов любить её такую, как есть, и трезво видел, что она собой представляет...
— О, тот был всегда готов! Ему только дай!
— Ему-то да, а вот тебя я, чувствуется, уже укатала, как крутые горки сивку.
— Клевета! Какой же я сивка? Мне до сивки ещё седеть и седеть!
— Знаешь, я всё-таки сомневаюсь, что Аира видел Альбу трезво. По-моему, у него от её запаха были глюки, если он такую злючку-колючку видел всемилостивой богиней и центром мироздания.
— Ну-у, не бывает роз без шипов. Даже на Баунти. В этом есть своя прелесть. Но посмотри, разве у меня есть седые волосы?
Он сунул свою голову Саше под нос, она пробежала пальцами по его коротким тёмным волосам и поцеловала их.
— Нет, не волнуйся, ж-ж-жук по-прежнему коричневый. Плюшевый Медведь!
— Жу-жу-жу! Ягодки-малинки!
«Царственные сосцы», — с удовольствием вспомнила Саша более велеречивый эпитет Набокова, который ей очень нравился, и она даже зачитывала это место вслух (а Мишка тогда сказал, что любовь не зависит от формы), но, видно, он не запомнил. Или не связалась у него ассоциация груди любимой жены с образом тупой мещанки Шарлотты Гейз.
— А медведю лишь бы в малинник! — весело фыркнула она, радуясь волнам наслаждения, как серфингист в любимой стихии.
— Как у маленькой Альбы! — не совсем внятно, но с энтузиазмом поделился он сравнением.
— У маленькой Альбы были скорее ежевичины, — заметила Саша.
Он поднял голову, улыбнулся — родной Мишка, Настойка Аира — и подтвердил, что да, Альба была хорошо поджарена на солнышке. А на вкус — ням-ням! — как душистая хлебная корочка только что из печи.
— Есть хлеб прямо из печи нельзя, схватит живот, — не удержалась от нравоучения Саша и отодвинулась от него с мыслью, чтобы он подвинулся ближе.
Он притянул её к себе, снова уложил на «место для Альки» и фыркнул:
— Эта божественная мудрость была Аире не по разуму. Он бы не выдержал, чтобы не откусить от неё кусочек.
— Ой, да ему всё не по разуму, твоему Аире! — хмыкнула Саша, трогая его подбородок. — Он бессердечный, безрассудный, безот...
И пресеклась: ни в одной из своих ипостасей её муж не был безответственным даже в детстве.
— Беспризорный! — подхватил он игру.
— Почему беспризорный? — удивилась Саша. — За ним присматривала мама Альбы. Или это из серии «...и животноводство!», да?
— А помнишь, я тебе рассказывал, что у меня в детстве была пластинка «Приключения Буратино»? «Ты совершил три преступления, негодяй: ты — беспризорный, беспаспортный и безработный! Р-р-р-гав!»
— Ну, паспорт у Аиры как раз был и всегда висел на шее. И Альбу он бросил именно для того, чтобы жениться на своей работе. В таком случае, что он деревянный, как Буратино, — с этим я согласна.
— Всё-таки сначала у него появилась Альба. А только потом — паспорт и работа, — уточнил Мишка. — И это она его бросила, а не наоборот. Ты понимаешь, из-за чего? Я — нет.
— Наверное, вообразила то же, что Ева: «Будете, как боги». С ней это случилось потому, что Адама не было рядом, и вообще, он был молчун и ничего толком не объяснил ей про райские деревья. Поэтому она и приняла за чистую монету всё, что нашипел змей. Вот и Альба тоже заскучала и выдумала себе иллюзорный мир. Где место Аиры занял деревянный истукан.
— А почему заскучала? Почему не пошла искать? Может, он там занимался каким-то интересным делом?
— Наверное, потому что она нашла себе не менее интересное дело.
— Деревянного истукана?
Этот вопрос показался Саше обидным упрёком.
— В том числе. Но если она была виновата, я уже искупила её вину, как ты думаешь?
Мишка улыбнулся, с полным блаженством — ну в точности какое бывало на плюшевой морде Сашиного плюшевого медведя, когда она читала ему азбуку.
Но ей уже стало грустно от чувства утраты. Господи, почему? Ведь секунду назад было так хорошо!
«Именно что деревянный. Как можно быть настолько нечутким?»
— Наверное, мы встретились, — предположил Мишка, — в том числе для того, чтобы искупить вину наших родителей и прародителей. Как ты думаешь?
Саша отстранилась, потому что на ум сразу пришёл недавний разговор с Олегом Львовичем.
— Не знаю, — она. — Знаю только, что если звучат такие вопросы без ответов, то мы с тобой так и не стали единодушны. Ты думаешь о своём, я о своём, и никто не может помочь другому. Вот и ответ: нет, ты не искупил, нет, я не искупила. Значит, Аира будет пока без Альбы, и... и зря мы тут с тобой так потели.
— Алюшка, что не так?
— Ты, Миш, никогда меня не слышишь!
— Не понял. В чём я тебя не слышу?
— Вот что тебе стоило сказать, что Альба искупила вину перед Аирой?
— Но... честно говоря, я так и не понимаю, из-за чего она его бросила.
— Да какая разница! — рассердилась Саша, — Мог бы вообще сказать, что она была ни в чём перед ним не виновата! Но нет же, из-за своей дурацкой принципиальности и якобы любви к справедливости ты просто испортил мне настроение, и всё!
— Э-э... Алюшка, ну ты чего?
— Ничего, — сказала Саша, отодвигаясь и вставая.
Зная, как он любит следить за её движениями без одежды, Саша сразу сдёрнула со спинки стула халат и закуталась до самой шеи. От радости тела не осталось и следа, напротив, одна сплошная скользкая нечистота везде, и скорее бы под душ.
Михаил сел на постели.
— Я просто вспомнил — вот сейчас, когда ты сказала про родителей, — что мой отец выполнял приказ и отдал жизнь за други своя... и не виноват, что Брежнев с Андроповым делили власть, но... Взявший меч, мечом погибнет. Вдруг стало грустно. Папа был такой хороший. Мне его очень не хватало. Всегда. Он тоже был сирота, и я как-то... Не соберу пазл. Я знаю, что по сравнению с советскими временами наркотрафик оттуда вырос в сорок раз. Стало быть, это смерти чьих-то детей, которые так и не начали жить. Но факт, что после бомбово-штурмовых ударов, которыми он зачищал местность, погибали мирные жители, которые его туда не звали. Конечно, Альба искупила. Она же тоже умерла. Как хорошо, что ты... что ты меня любишь! Я помню, как подслушал, мама говорила тёте Зое: «Так хочу дочку, а то ведь наши мальчишки вырастут и будут любить своих жён, а нас забудут». Я тогда думал: вот это глупости, зачем мне какая-то жена, и как вообще маму можно забыть? А ведь и вправду, очень редко вспоминаю о маме, а о тебе — постоянно помню. И скучаю.
Саша тяжело вздохнула.
— Мишка, до чего же жалко, что у нас с тобой нет ничегошеньки общего, кроме секса, и в этом какое-то... настолько подлое скотство, что у меня нет слов! Можешь называть меня дурой и стервой, но... Миш, ну ужасный же контраст — ты занят только моим телом и совсем — совсем! — не знаешь и даже не ищешь никаких путей к моей душе! Обидно!
Пару секунд Михаил смотрел на жену с чувством настолько полного обалдения, что у Саши в голове проскочил образ компаса на корабле из «Детей капитана Гранта», под который злобный Неро подложил топор.
«Кто бы мне объяснил, — так и читалось на его физиономии, — чего я там растоптал в её нежной душе? В колчедановой. Каменный цветок какой-то снёс».
На душе у Саши чуть просветлело.
— Что, Данила-мастер, — проговорила она виновато, — не выходит каменный цветок?
Он тоже усмехнулся, покивал головой в ответ.
— Ладно, я в душ, — сказала Саша. — Уже скоро обедать пора, а я ещё не завтракала.
[indent]
Когда Саша вошла на кухню, на столе на её месте стоял ожидаемый салат с тофу, а Мишка наворачивал огромное блюдо макарон с тёртым сыром и помидорами.
— Миша, извини, — сказала она, садясь на свой стул и беря вилку. — Не знаю, что на меня нашло. Наверное, просто сильно наболело по тебе скучать. И из-за этого я зачем-то тебя искусала.
— Потому что ты рыбка пиранья, — жуя, невнятно выговорил Михаил, но с явно звучащей в голосе радостью, что между ними снова всё хорошо. — Кстати, что такое терафим?
— Кстати? Хм. Это халдейские идолы. Вавилонские. Что-то вроде римских пенатов, как правило, парные. Покровители домашнего очага и народа. А почему ты спрашиваешь?
— Да слышал про Ленина, что он терафим и лежит в зиккурате. А сейчас, пока ты была в душе, раскрыл первую попавшуюся из твоих Библий на доступном языке... чтобы успокоиться после нашей размолвки... Вот, положил закладку.
Он кивнул на пустой Валин стул, там действительно лежала Библия в Синодальном переводе, и ближе к началу в ней торчал обрывок газеты.
Саша вытерла руки полотенцем, взяла книгу, открыла на заложенном месте и сразу поняла, какой текст привлёк внимание мужа:
«Был некто на горе Ефремовой, именем Миха. Он сказал матери своей: тысяча сто сиклей серебра, которые у тебя взяты и за которые ты при мне изрекла проклятие, это серебро у меня, я взял его. Мать его сказала: благословен сын мой у Господа! И возвратил он матери своей тысячу сто сиклей серебра. И сказала мать его: это серебро я от себя посвятила Господу для сына моего, чтобы сделать из него истукан и литый кумир; итак, отдаю оное тебе. Но он возвратил серебро матери своей. Мать его взяла двести сиклей серебра и отдала их плавильщику. Он сделал из них истукан и литый кумир, который и находился в доме Михи. И был у Михи дом Божий. И сделал он ефод и терафим и посвятил одного из сыновей своих, чтоб он был у него священником. В те дни не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым».
— Да, это известное место из Книги Судей. В точности, как у нас: народ сохранил память о Боге и правде его, но поклоняется идолам, сын крадёт деньги у матери, но потом его мучает совесть и он возвращает долг, а мать делает из этого серебра кумиров и одного из них дарит сыну... И священниками становятся те, кто не имеет на это права, и царя нет. В общем, всё смешалось в доме Облонских.
— Но из этого нашёлся же какой-то выход?
— Конечно. Бог послал евреям царя Давида, который навёл порядок между Небом и землёй.
— М-м-м... Может, прогуляемся по Красной площади? С удовольствием послушаю твою экскурсию. Или погуляем там, где ты хочешь. Сегодня отличная погода. Весна!
— Миш, так Аира простил Альбу?
— Алька, ты сомневаешься, что медведя можно научить кататься на велосипеде?
— И всё-таки?
— Ну, разумеется, Аленькая!

+1

197

Надо подумать: не простой это обмен репликами. У каждого под камушком что-то лежит.))

+1

198

Стелла, да конечно, даже самый близкий человек, ты-два, всегда остаётся тайной.
Вот ещё написанный для повести стих, которому не нашлось там места, а сюда будет как раз:
[indent]
Всё она
[indent]
Какое счастье, что любовь моя жива
И дышит у меня под боком!
Она прекрасна и тиха, как сон-трава.
Грозна, как сталь. Сладка, как нежный шёпот.
[indent]
Она загадка сфинкса, всё она!
Всё, что могу помыслить и представить.
Она — скала, и вместе с тем волна,
Огонь грядущего — и ласковая память.
[indent]
Она! Когда она меня зовёт,
О, Боже, Боже, как же мне неймётся
Над ней склониться — и увидеть небосвод,
И звёзды в глубине колодца.
[indent]
А что они друг в друге нашли? Об этом, наверное, не только я, Посторонним В, не скажу, но и авторы оригинала, Марина и Сергей Дяченко. Таинство брака ))

+2

199

Каин

— Ну, что там у тебя за приятный сюрприз? — спросил Михаил, когда они с Виктором уселись на скамейку у прямоугольного пруда, под широкую тень лип с редкими солнечными прорехами.
Испарения от воды делали жару, кажется, не просто июльской, а банной. Но не спасал и ток сухого воздуха откуда-то с Малой Бронной, который вызывал в кронах шум и мельтешение света. Лучше бы полный штиль, чем такой пустынный суховей, будто прямо из ершалаимских глав Булгакова.
В разгар рабочего дня в жёлтом мареве не то что москвичей не было на аллеях— даже экскурсий не было, даже одиночных приезжих, пришедших отметиться на культовом месте. Над гладким, словно ртутным, зеркалом воды дрожал воздух.
«Воистину город Жёлтого дьявола, и Рыжий — пророк его, — говорила о такой погоде Алька. — Хорошее слово есть в древнееврейском языке — харуц, «рыжьё» из Книги Иова. Поэтическое название золота».
Михаил знал, что в полемике переводчиков на страницах «Тунг Пао» Алька занимала ту точку зрения, что в Книге Иова в главе 41 речь идёт вовсе не о жёлтом брюхе крокодила, а о международной морской торговле.
«И если крокодила понимать как ипостась «даг годол» — «большой рыбы», Ионина кита, то есть дьявола, с поползновением затопить землю водами падшего мира, то пусть будет крокодил, — объясняла Алька, когда муж спросил, над чем она сейчас работает. — Только обязательно нужна обширная сноска, в которой жёлтое брюхо крокодила комментировать в ключе амбивалентности символики этого цвета, одновременно солнечного и нечистого. Как и рыба — амбивалентный символ дьявольского кита и Христа, как и лев — амбивалентный символ, и орёл — символ премудрости Божией и крайней гордыни огнезрачного падшего ангела, и солнечный полдень, в котором силён полуденный бес».
Впрочем, сейчас, со всеми сдвигами времени в минувшем веке («крутят, как цыган солнцем») самая жаркая пора начиналась не в двенадцать часов, а в три.
Виктор поднял противосолнечные очки на лоб. Поблёскивая то живым, то искусственным глазом, как светофор рядом с опускающимся шлагбаумом, он сиял и, кажется, даже не замечал тяготы жары. Его зеркальные очки под солнечными бликами так и выстреливали вверх радужными сполохами. Михаил помнил, что и на погранзаставе Витька был самым огнеупорным. И говорил, что само имя его малой родины, Азербайджан, значит «страна огня», так что ему сам Бог велел спокойно выносить высокие температуры.
— Что сказать, я потрясён прозорливостью Александры. Таки нашлись материалы, которые она мне посоветовала! Причём, представь себе, у нас в «лесу», а не в архиве на Лубянке. Значит, кто-то из наших уже пытался пойти по этому следу, и папочку зажал, не вернул на место... Да, видно, не пришлось ему вернуться. Так что передай твоей благоверной моё большое человеческое спасибо.
«Лесом» назывался комплекс зданий Службы внешней разведки на юго-западе Москвы, но от жары первая ассоциация, пришедшая на ум Михаилу, была связана с перистыми листьями пальм и финиковыми деревьями — оазисом посреди красной пустыни. Так прозвучало имя его жены.
Хотя Алька вряд ли будет обрадована, что своей интеллигентской шпилькой не уколола Виктора, а навела его на след. В ответ на его трёп о разнообразных теориях заговора, выпекаемых спецслужбами разных стран для своих целей, которыми гость пытался поразить воображение Александры, она со своим неподражаемым скепсисом спросила, есть ли у всемогущего рыцаря плаща и кинжала доступ в спецхран родственного ведомства, в тот отдел, где находятся изъятые рукописи сталинских времён. И если есть, то посоветовала поинтересоваться архивами Даниила Андреева — вот там действительно не какая-то Люси в небесах с алмазами, а чистый афганский героин.
(«А что там с Андреевым?» — спросил у жены Михаил, когда они проводили Виктора. «Да просто ляпнула первое, что пришло в голову, — фыркнула Алька. — От фонаря. Ночь, улица, фонарь, аптека. Пусть качает свой маятник Фуко. Повадился кувшин по воду ходить...»)
[indent]
— Знаешь, Миха, я даже не знаю, что тебе сказать...
Михаил обтёр лицо и шею носовым платком, взглянул на визави:
— Витя, давай ближе к делу. Что ты откопал? Неужели сейчас представишь меня иностранному консультанту?
Виктор хмыкнул:
— Пока что я пригласил тебя просто посидеть на Патриарших, почитать занятные бумажки и посмотреть интересные картинки. А работа с консультантом — это будет уже по твоей части.
— Ну, давай, Склифосовский, режь, не томи! «Будете, как боги»?
— Да мы уже боги, Миха.
С этими словами Швайка вынул из своей сумки пластиковый файл, туго набитый распечатками, взвесил на руке и положил к себе на колено.
Ксерокопия, оказавшаяся наверху, как заметил Михаил, представляла собой широкий круг со звездообразным чёрканьем внутри окружности, разнообразными кружками, значками и надписями. Гороскоп. Проекция личности sub specie aeternitatis халдейских мудрецов.
После рассказа (или, скорее, полноценной лекции) жены о Каине Михаил не удивился, даже подумал: «Надо же, на ловца и зверь бежит».
Довольный Виктор даже пропел из «Куин», из «Горца» — вполголоса, но звонко, как полновесная монета полились звуки. Как двадцать лет назад.
— Here we are, born to be kings, we're the princes of the universe!
И так это было ярко и здорово, что Михаил, увидев прежнего Витьку, не удержался, подхватил:
— Here we belong, fighting for survival in a world with the darkness powers!
Но когда Витька, уже без мелодии, а просто речитативом проговорил следующий куплет — I am immortal, I have inside me blood of kings, I have no rival, no man can be my equal! — вот это «у меня нет соперников, нет человека, равного мне» вмиг сняло наваждение молодости.
Алька же говорила: «Подоплёка преступления Каина ясна каждому, кто способен прочитать «Берешит» на древнееврейском и Септуагинту на древнегреческом. Авель был не просто убит своим братом, а заклан. То есть принесён в жертву. Это была не бытовуха на почве зависти, а целенаправленное ритуальное действие. Кому Каин принёс такую жертву? Для общения с кем? Разумеется, не для Начальника Жизни он лишил брата жизни. А для того, кто предложил, в точности как раньше его родителям, «стать как боги». Каин в своей гордыне не мог вынести упрёка Бога, что не принёс всю жертву без остатка. Его жертва не была «ола», целиковая. Он решил что-то оставить себе. Человеческое, слишком человеческое, причём именно падшее, жадное, лишённое внутреннего источника силы: вот тут, Боже, я Тебе помолюсь и попощусь, сколько надо, и выполню Твои законы — а дальше, уж извини, буду жить по своей воле. А Ты отстань, Ты мне не интересен. Тебе — Твоё, а мне — моё. А чтобы иметь это самое «моё», Каин заключил договор с дьяволом о создании пространства, времени, чего угодно, где не будет Бога. Понимаешь, желание дьявола было — не иметь равного себе, и Каин ему присягнул, что тоже так хочет, на своём уровне. У дьявола было много равных на небе, других ангелов, но он в равенстве с ними жить не захотел. У Каина был только один равный — его брат, вот он его и заклал в знак упования на мощь Космократора, которым позиционировал себя змей. То есть Каин — это первый сатанист на Земле, проливший кровь в подтверждение желания жить без Бога. После того, как он убил брата, он ещё и солгал Богу в лицо, то есть полностью усыновился лжи. И он сам, и его допотопные потомки, и послепотопные подражатели стали «детьми отца лжи», а вовсе не детьми Адама. Как ты знаешь, они и людьми быть не хотят, только сверхчеловеками. И что характерно, Каин знает, что нежизнеспособен. Это в песни Ламеха, его потомка, слышно очень хорошо. Ламех понял, что он, потомок колена, с которого проклятье могло быть Богом снято, — но вместо освобождения по своим делам получил всемеро более жестокую каинову печать... Таким можно жить только постоянно отираясь вокруг живых. Жаля их, питаясь соками их жизни и страшно завидуя их прямым путям — каиниты-то только ползают и лукавят на каждом шагу, как их новый названный отец».
Всё это Алька рассказывала с цитатами, произносила странно звучащие слова и объясняла значение их корней. Даже рисовала на листочке бумаги буковки и виды древних жертвенников, а также разных драконов, крылатых и усатых.
При таком объяснении становились абсолютно ясны не только картина преступления и его мотив, но слова Виктора в ответ на вопрос Михаила: «Я, Миха, с некоторых пор служу только самому себе».
Эхом к мысли мужа Алька сказала: «У меня такое чувство, что самое жгучее желание Виктора заключается не в каком-то приобретении, не в должности и тем более не в деньгах, а в том, чтобы тоже так. Не иметь равного себе. Он пойдёт по головам, и ни перед чем не остановится, чтобы — что? Ты понимаешь?» «Нет, — вздохнул Михаил. — Но пытаюсь понять».
«А не жалеешь, что спас его тогда?» — наконец спросила жена, как всегда безжалостно тыча колчедановым перстом в то самое место в его душе, которое только что было неосязаемым, но после её вопроса тут же проявилось.
«Это был совсем другой человек», — нехотя выговорил тогда Михаил, и Алька кивнула: «Угу. Остались одни скорлупы, клипот — пустая шелуха вместо плодов познания. Человек есть то, что он ест».
[indent]
— Как там у Честертона, — продолжал Виктор, поглаживая папку на своём колене, — «где умный человек прячет лист? В лесу. А если ему надо спрятать мёртвый лист?» Помнишь, что дальше?
— Не помню. У тебя появилось что-то новое на... — Михаил приподнял брови и двинул головой, указывая подбородком куда-то вперёд.
— Нет, не на него. А на Самохину Александру Олеговну. Собственной персоной.
Михаил перевёл взгляд с папки на лицо — друга? врага? — и сказал со смешком:
— Да неужели китайская шпионка, враг народа?
А внутри, конечно, весь подобрался, готовясь встретить удар.
Снисходительность в голосе Виктора перетекла в нейтрально-деловой тон:
— Тебе в последнее время попадалась информация о том, что все статуи Родины-матери на всех мемориалах Союза — это энергетические ловушки для отъёма энергии у биомассы? По-моему, сейчас об этом не говорит только ленивый...
— Витька, — поморщился Михаил, — ты будешь пересказывать мне Пелевина и РЕН-ТВ, или я услышу хоть что-то по делу? Такая жара, а ты гонишь какую-то пургу!
— Вот как раз и пурга, чтобы не было жарко, — криво усмехнулся Виктор. — Если совсем прямо к делу и телу, то я нашёл материалы, изъятые у Андреева. До «Розы мира», которую он написал уже в сильно неадекватном состоянии, были некие «Странники ночи». Эту книгу изъяли при аресте, но ничего там не поняли, потому что главные знатоки темы уже были выведены из игры лучшим другом детей и физкультурников. А я сразу увидел, что прочитать её можно через Таро, там так и было написано в эпиграфе. На языке Корана. Андреева действительно посещали... те самые, о которых он писал. Он был знатным визионером, и неудивительно: его отец якшался с бесами, как вот мы с тобой, а вытащил этого отца из нищеты Горький, тот ещё товарищ. Наследственные бесы перешли от него дальше... Разбрелись. Одной из линий повествования там была дискуссия вокруг некоего «имени матери Рош», а в приложении приведена натальная карта её последнего воплощения. В астрологии я дилетант, поэтому для очистки совести заказал гороскоп твоей жены у настоящего специалиста. Чтобы это сделать, я выяснил место и время её рождения и всё перепроверил, так что ошибки нет. Вот, полюбуйся.
Виктор извлёк из папки ксерокопию, видную сквозь прозрачный пластик, и передал её Михаилу. Теперь на виду оказалась новая бумага — форматом поменьше и потемнее. Тоже круг, множество линий, кружки, столбики цифр, значки и надписи, совсем другим шрифтом. Он и её вытащил, положил на скамейку.
— Идентично. Как отпечатки одного и того же пальца. Ознакомься.
— И что? Мало людей родились второго мая семьдесят девятого года?
— Но велосипеды не за каждого дают! Далее я поинтересовался родственниками твоей жены. Да-а... Кого только не было у неё в роду, прямо какой-то гог и магог! Что характерно, дедушка со стороны отца был очень даже связан с теми самыми Андреевыми, потому что прабабушка твоей Саши хотя и бросила своего мужа через месяц после свадьбы, но как настоящая идише маме позаботилась о своём сыне Лёвушке. Чтобы в случае чего он оказался не в лагере детей врагов народа, а попал в хорошую московскую семью и получил вполне нейтральную русскую фамилию. Её, кстати, по новому паспорту тоже звали Александра. А твой тесть, сын её Лёвушки, работает на телевидении — просто идеальное место для всей этой компании!
— Прабабушка-еврейка — единственное преступление моей жены, которое делает её Родиной-матерью, или есть другие? — поморщился Михаил. — Если ты вживаешься в образ товарища из ХАМАСа, то лучше порепетируй перед зеркалом или перед своим отделом.
— Да при чём тут ХАМАС! Вот её родословная, собрал по крупицам — на шесть известных колен вглубь с отцовской стороны и на пять с материнской  ни одного потомка в законном браке, ни единой пары одной национальности! Даже сын жены Андреева — точно не его сын, но странникам это только на руку: через свальный грех им обеспечен лучший доступ к кормушке. Ты понимаешь, что при тебе живёт твой собственный персональный андреевский чёрт? Вернее, не просто чёрт, а приставленное к нашей стране идолище поганое — вроде Ктулху, только в женском роде, если тебе так понятнее! Твоя Александра — это проекция сущности, которая у Андреева называется уицраор Жругр. У нас это Россия Сфинкс, она же Родина-мать. Но в зависимости от местности сущность может принимает проекцию Кали, Кибелы, Астарты, Исиды, — и прочее, прочее, прочее, вплоть до девушки с веслом, которое на самом деле не весло, а трезубец Кали. Вот посмотри на её каноническое изображение — видишь трезубец? А вот первый вариант девушки с веслом — ну, как? Говорю же, это всё проекции единой сущности. Ей всё равно где стоять — в парке на ВДНХ или в гавани Нью-Йорка, лежать в постели Маяковского или в твоей. С одной стороны, этот факт очень облегчает нам работу, но с другой...
Глядя на синее индуистское божество, Михаил только головой покачал:
— Прямо как у Булгакова: «приехал сумасшедший немец или только что спятил на Патриарших». Витя, ты только что спятил или ещё в Турции? Или в Ираке?
— В последние времена слово «тайна» будет написано у Вавилонской блудницы прямо на лбу, — чуть заметно дёрнув щекой под искусственным глазом, выговорил Виктор и, не принимая возражений, извлёк из файла новый артефакт. — Вот карта. Вполне себе читаемая карта. Дары, так сказать, странников-скитальцев. Статуи Кали. А это вполне современная карта Евразии — с мемориалами, где есть Родина-мать. Абсолютное совпадение. Это всё, подчёркиваю, Андреев писал до войны, когда никаких памятников Великой Отечественной не могло быть в принципе. Теперь смотрим фотографии. Начнём с Грузии, оттуда родом была первая достоверно установленная праматерь Александры. Это Тбилиси. Вот статуя «Мать-Картли» на горе с характерным названием Нарикала. Меч и чаша, чаша из черепа. А это статуя «Муза» возле театра, местные называют её «Лягушка». Или «Утопленница», за специфический цвет. Обрати внимание, на гирлянду из черепов! Хороши театральные маски — на всех выражение, будто их сжигают живьём! Статуя «Победа» в мемориальном комплексе — просто апофеоз: движется вниз по лестнице, чтобы наступить на тело Неизвестного солдата. В результате шесть рук в нижнем, среднем и верхнем положении, со всеми атрибутами Кали. У всех статуй —  акцент на груди с торчащими сосками, она же икона тантрического секса. Когда это всё устанавливали, простые грузины писали письма в «Правду», требовали не позорить образ Родины и хотя бы соски не показывать — но куда там, партия приказала — комсомол ответил «есть!»
Виктор вынимал из файла и подавал Михаилу фотографии, одну за другой, как карты. Тот уже не возражал, просто молча слушал безумца и смотрел на запретительный знак с инфернальной троицей, возле которого обычно фотографировались туристы.
«Это был совсем другой человек...»
— И отдельно — статуя «Язык матери», на котором изображено жертвоприношение. У Кали всегда кровожадно высунутый язык, стало быть, и здесь... Вот Волгоградская: с языком и мечом. Киевская — с грудями и мечом. Пискарёвское кладбище: венок, то есть индуистская мала, цветочная гирлянда... Ориентация статуй — вот, смотри на карте. Неужели не видишь? Это энергетическая цепь. Если подойти с умом, можно получить доступ к сети этих... терафимов, натыканных по всей стране!
— Или просто собрать их в ведро с керосином, как колорадских жуков, — сказал Михаил, глядя прямо в зелёный глаз Виктора. — И отогнать эту дрянь от Матери.
— Не думаю, что это возможно, — парировал тот с тонкой улыбкой. — Но — блажен, кто верует! Теперь ты понимаешь, зачем мне нужны хорошие, правильно ориентированные дороги?
— Господи, какой бред, — выдохнул Михаил, кое-как подравнивая фотографии и возвращая их в пакет. Приняв файл, Виктор перевернул ксерокопии так, чтобы изображения не были видны снаружи. — Нет, Витя, тебе надо на отдых. У тебя здорово подвинулась башня.
— За этот бред, — сказал тот, — человек получил расстрельную статью, а девятнадцать его родственников и друзей, которым он это читал, отправились далеко и надолго, и большинство навсегда. Все, повторяю, абсолютно все его подлинные работы и рукописи считаются уничтоженными. А то, что он написал, выйдя на свободу... Он не вышел на свободу, по большому счёту. Сколлапсировал. Вот, держи, это твой экземпляр, — он протянул Михаилу файл. — Рукопись «Странников», стихи, написанные в честь Родины-матери... Александра никогда не требовала от тебя любовных стихов? Прочитай и посмотри снова — а потом говори, что там у меня с башней. Кстати, о башнях: я, Миха, своими руками грузил гробницу нефилима, которую раскопали саудиты. Помнишь давку в Мекке? А может, ты думаешь, что патриарх всея Руси в шестнадцатом году ездил в Антарктиду крестить пингвинов?
— Витя, — серьёзно спросил Михаил, — может, тогда-то он в тебя и подселился? И сначала тебя нужно спасти, а потом уже Родину-мать?
Виктор решительно встал. Михаил поднялся вслед за ним, держа злополучный пакет в руке.
— Не смею тебя больше задерживать, дружище. Дело твоё: можешь читать, смотреть и анализировать, а можешь сжечь. Но такие рукописи не горят. Если у тебя будет чем-то поделиться — звони. Меня пару месяцев не будет в стране... Хватит тебе пары месяцев? В любом случае можешь на меня рассчитывать. Тебя подбросить домой?
— Нет, хочу пройтись пешком.
— Ну, пока. Пожелай мне удачи.
— Бог в помощь, — сказал Михаил, пожимая протянутую руку.
— Благодарствую, — кивнул Виктор и через пару секунд скрылся, а аллея так и осталась пустой.
[indent]
В песне группы Queen, которая здесь цитируется, говорится буквально следующее:
Это мы, рожденные быть Космократорами.
Наше место здесь.
Мы сражаемся, чтобы выжить, в мире где царит темная сила.
Мы пришли, чтобы править вами.
Я бессмертный, у меня иная кровь, да, да!
У меня нет соперников, ни один человек мне не равен
И вы возьмёте меня в своё будущее!
Космократор — это греческое слово "правитель мира" (в данном случае в оригинале как "мир" стоит "космос"), в русском переводе в послании ап. Павла к Ефесянам, 6:12 это слово употребляется в следующем контексте: "Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной".
А картинки положу позже в соответствующую папку.

+1

200

И ведь Виктор верит в эту пургу. Как Гитлер верил в эти свои игры с потусторонними силами.

+1

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » #Миры, которые мы обживаем » Отрывки и наброски