Перекресток миров

Объявление




Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » #Миры, которые мы обживаем » Отрывки и наброски


Отрывки и наброски

Сообщений 151 страница 180 из 180

151

Стелла, да уж такой характер. Как в "Vita Nostra" описан, особенно по разговорам Саши с Костей и мамой. Я всего лишь довёл исследование до lim → ∞.
Гоголь в "Мёртвых душах" очень верно сказал: "нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит".
Когда я прочитал "Мигранта" после "Vita Nostra", подумал: надо же, как это у них здорово получилось — описать человека с теми же исходными данными, только мужского пола!
Не брошу камень ни в Сашу, ни в Андрея. И видите, не бросил, а даже нашёл им обоим место в мироздании :)

+3

152

Книга перемен

— Алюшка, что-то у тебя какие-то грустные глаза. В чём дело?
— Да моя Повалихина выходит замуж, — с горестным вздохом сказала Саша, размешивая чайной ложкой биодобавку в стаканчике с йогуртом. — За китайца. Вот тебе, бабушка... В аспирантуру поступать не хочет, понятно — эйфория, гормоны, глаза блестят, что тут скажешь! Обидно. Пять лет моей жизни псу под хвост, её жизни псу под хвост...
— Это та, которая маленькая такая? — спросил Михаил, резво работая ложкой в тарелке наваристых щей. — И прихрамывает?
— Да, она.
— Во-первых, — примирительно отозвался муж, — не псу, а какому-нибудь люню, луню, линю... Короче, фениксу.
— Не фениксу, а дракону. Феникс у китайцев — это женское начало. Но на дракона этот её Юань Ши ну никак не тянет, и на льва тоже. Обыкновенный альфонс, которому в Китае не хватило женщины.
— По-моему, тут противоречие: если он альфонс, то как же — «не хватило»?
— А так, что он собирается жить в Москве у неё на шее! Какая уж аспирантура, тут надо пахать на трёх работах...
— Давай тогда хоть я тебя обрадую чем-то очень приятным, — сказал Михаил, аппетитно хрустя гренком. — С завтрашнего дня я почтальон Печкин. На пенсию перехожу! Подписали мой рапорт без проблем. Что ты мне посоветуешь, свет мой зеркальце: отдохнуть недельку или прямо с завтрашнего дня приступать к новой работе? Ну, чтобы не привыкать к альфонству. Альфонсовству. От слова Аль.
Сначала Саше показалось, что она ослышалась. Она чуть не подавилась йогуртом.
— К... к-какой новой работе? Миша, ты, что, уволился из СОБРа?!
— Угу. И Юра уже рекомендовал меня. На своё место. Его переманил один наш товарищ — спортивный бизнес, деньги те же, а ответственности, считай, никакой... Но он обещал своему биг-боссу найти себе замену. Теперь я буду практически всё время дома. Правда, остаюсь в совете «краповых беретов», но уже только как ветеран.
Потеря перспективной аспирантки действительно отступила на задний план.
— Миш, ты чего? Не хочешь даже дослужить до сорока пяти?
— Рыбка, да старый я уже для такой работы. Она реально тяжёлая.
Саша положила ложечку на блюдце и решительно спросила:
— Миша, что случилось? Тебя, что, — как в «Служебном романе», задвинули в бухгалтерию? Обошли званием, не повесили медаль — и из-за этого ты не хочешь дослужить до полной пенсии? Чтобы получить льготы, которые ты десятилетия заслуживал потом и кровью? Да хоть право на тот же госпиталь! Из-за какого-то ментовского чинуши? Кто там посмел наступить на твоё эго?
Михаил криво усмехнулся:
—  Да никто не посмел, просто... Просто вижу новые перспективы. Выслуга лет у меня есть, пенсия пусть не максимальная, но всё-таки. Участие в боевых, то-сё... Голодать точно не будем. Да и Юркин этот автодор, как мне кажется, неплохое место для начала. И зачем мне госпиталь, если я — а — здоров как бык, и — бэ — фирма оплачивает ДМС премиум и страхование жизни.
— Но у тебя столько знакомых в Академии! Неужели не устроят тебя, чтобы до сорока пяти дотянуть хоть инструктором по самбо, хоть библиотекарем?
— Мне казалось, ты раньше всегда хотела, чтобы я больше времени проводил дома. Что не так?
— Это я хочу понять, что не так. Миша, дело, конечно, твоё, но, по-моему, ты что-то не договариваешь. За что тебя уволили?
— Да не увольняли меня. Я сам ушёл.
— «Не виноватая я! — процитировала Саша. — Он сам пришёл». А дальше?
Под Сашиным вопрошающим взглядом Михаил подвигал плечами и сказал суховато:
— Не хочу играть в Витькины игры. Не на его условиях. Уйти сейчас на гражданку — лучшее решение. А собрать собственную команду в действующих силовых структурах он мне не даст, я об этом уже думал. Витька — такой человек... Это только кажется, что за вход у него не рубль, а десять копеек. За выход зато не десять, а десять тысяч. Я так не хочу.
А ведь когда они были на дне рождения Светланы, и Саша оказалась в бильярдной, оставив женскую компанию с чаем и целой выездной кондитерской (куда её пыталась намертво законопатить гостеприимная хозяйка большого особняка), ей показалось, что Мишка был в этой своре гончих и борзых прямо душа общества. Жаль, что долго оставаться в тёмном углу и понаблюдать за игрой ей не дали, кто-то из гостей Виктора, запомнивший её по имени, снисходительно спросил, не хочет ли и она покатать шары по сукну.
Саша, не робея, подошла. Там, где были шары — однотонные ли, многоцветные ли — она «включала Нэша» — или Торпу? — и всё у неё получалось.
«Давно не брал в руки шашек», — тоном Чапая сказала она, но тут же постаралась улыбнуться очаровательно, а не как грымза-училка. Потому что предстояло нацепить на нос профессорские очочки, которые — она это знала — в сочетании с сосредоточенностью при прицеливании придавали её лицу жутковатое выражение Розалии Землячки. Так, во всяком случае, говорил Сашин коллега Борис, который учил её игре. В Тайбэе, в общежитии для приглашённых научных сотрудников бильярдная (слава Богу, не баня!) была тем местом, где завязывались полезные знакомства. «И какой же китаец упустит возможность присвоить эту игру своей культуре? Хотя я знаю, что вы называете её русской», — часто приговаривал профессор Фэн Цзюши.
«Александра и вправду хорошо играет», — сказал Михаил, поддержав жену взглядом и, когда она выпуталась из палантина, принял широкую мягкую ткань. А Саша вынула из декоративного кармана на боку туники футляр с очками, вооружила глаза и выбрала один из киев, оставшихся в стойке. «Я готова, — проверив балансировку, она смело взглянула на игроков. Как раз удачный случай, чтобы рассмотреть их, своему первому впечатлению она доверяла. Да и приятно было отметить, что ни у одного из них нет такой эпической челюсти и такого разворота плеч, как у её Плюшевого. — Кто уступит мне ход? Или начнём сначала?»
Когда они возвращались домой на Милке, Саша, во-первых, похвалила Мишку за то, что у них самая-самая оригинальная машина посреди унылых «чемоданов», а во-вторых, спросила, не было ли с её стороны нахальством влезть в их мужскую компанию. И если она выглядела, как Анна на шее у Чехова или, ещё того хуже, как Раиса Максимовна, то пусть он так прямо и скажет, не щадя её самолюбия. И она больше никогда себе ничего подобного не позволит.
«Ты моя Дюймовочка, а не Анна на шее, — ответил он. — Смею надеяться, что и я не Горбачёв. И не тот... не помню, как его, чеховский старый чиновник, которому Анна изменяла направо и налево!»
И они так весело, так славно рассмеялись — как живой воды выпили вдвоём. А потом Саша сказала, что среди всех гостей Виктора он был самым красивым и мужественным. (Про себя-то она знала, что из женщин, приглашённых на день рождения яркой Светланы, оказалась с самыми скромными внешними данными.)
Это было всего каких-нибудь две недели назад. Что же за ход сделал Виктор, если Плюшевый посчитал единственно правильным решением уволиться из органов?
Саша протянула руку и погладила мужа по плечу.
— Ладно, Миша. Чем бы ты ни занимался, я знаю, что ты будешь на своём месте и лучшим. А подробности — ну, если ты, конечно, захочешь поделиться — я узнаю на подушке. И правда, счастье-то какое, ты же больше никогда не будешь ни на сутках, ни на Кавказе!
— Никогда не говори «никогда», — хмыкнул он. — Зачти-ка мне что-нибудь из «Книги перемен», по памяти.
— М-м-м...
На ум Саше пришла совершенно не подходящая цитата: «От летящей птицы оставшийся голос». Но какая может быть подходящая, если она вообще не в курсе, что там у него стряслось!
— «Какие могут быть дороги на небе?»
— Мне уже нравится! — благодарно улыбнулся он. — Значит, всё правильно.

+2

153

Виктор не прощает обходных маневров, не прощает и отказов. Нет, все же Арамис был не настолько опасен и не настолько циничен. Что-то святое у него в душе оставалось.

+2

154

Старый дипломат, немножко не в тему, спрашивает приятельница:

в японском языке иероглиф "цветок"(любой вообще цветок) = "цветок сакуры"

Это у нас был разговор, всякое ли дерево, цветущее розовым цветом, называется сакурой, или только японская вишня?

+1

155

Стелла, ага, как раз в теме. Побуду немножко Сашей Самохиной в профессорских очочках  :glasses:
Ваша приятельница права, только немного под другим углом надо понимать: не "цветок" — это обязательно сакура, а сакура — это "вишневое дерево с цветами" (а не с плодами; сакура практически не плодоносит).
Видите, в иероглифе "вишнёвое дерево" слева иероглиф "дерево", сверху "ракушки", "побрякушки" или "серёжки", снизу "женщина". Вроде как плоды вишни — это серёжки в ушах у женщины.
А в сакуре главное "цветы", поэтому к вишне их приписывают отдельно 櫻花.
Сам иероглиф "цветок", "цветы" (в японском нет единственного и множественного числа существительных, всё по контексту, в этом трудность языка) 花 — это сверху "трава", снизу "сидящий" (слева "человек", справа "сидит"). Цветочек сидит в траве. Ну, а в сакуре — на вишнёвом дереве ))
Иероглиф "трава" — частый ключ слева для каких-нибудь растений, каких именно — уже в правой части даётся пояснение. Самый известный (не сомневаюсь, что Вы много раз его видели) — это "чай": . Сверху "трава", посередине "человек", внизу — "дерево". "Трава-дерево", то есть куст, для "человека". Не для животных, которые не умеют заваривать чай, а именно для человека ))
(Иероглиф "дерево", если расположен в сложных иероглифах слева, то пишется таким вытянутым, как у сливы и сакуры, а если внизу — то разлапистым, как в чае. Но это один и тот же значок. То же и "человек": в одиночном написании или посредине, если сверху — то как в иероглифе "каждый", а слева — как арабская цифра "1". Принцип таков, что сложный иероглиф должен быть вписан в квадрат, поэтому его составные части могут деформироваться в зависимости от места.)
Интересно, что дословно "всякое дерево" — это по-японски почему-то не сакура, а слива, вот:
Видите, иероглиф слева — это дерево, а иероглиф справа , "любой", "каждый", "всякий": наверху иероглиф "человек", внизу — "мать", женщина с грудью. Смысл такой, что у любого человека есть мать, вот и получили "каждый".
К слову, на любование сакурой японец никогда не скажет просто "ханами", как даётся в словаре ("хана" это "цветок"), а всегда "о-ханами". Префикс "о" обозначает знак большого уважения. И на чай никогда не скажет "ча", а только "о-ча". И на деньги: "о-кане" ("уважаемое золотишко").

+3

156

О-бал-деть! Это каббала какая-то, а не язык. Спасибо огромное!
А вот уже вопрос от мужа: рисунок в китайско-японской живописи всегда является частью текста, перед ним и после него всегда идут иероглифы, обозначающие какой-то текст. При этом сам рисунок уже смотрится как развернутый иероглиф, как картина части текста. Так ли это?

Отредактировано Стелла (18.04.2020 09:48)

+2

157

Стелла, да, само устроение дальневосточной письменности воспитало эти народы в духе художества. Текст и изображение неразрывно связаны. Между ними нет такой строгой грани, как в других культурах :)

+1

158

Ante Lucem

Саша поймала себя на мысли о том, что чувство блаженства, когда она лежит на своём месте за Мишкиной спиной в родном запахе их диванной ниши под лестницей-библиотекой, сродни тихой радости в «домике», в который маленькая Сашка в дошкольном детстве превращала стул, набросив на него плед. Забравшись между деревянных ножек с азбукой Маршака, она рассматривала картинки и текст с крупными разноцветными буквицами, а рядом сидел её плюшевый медведь, и она ему читала.
С тех пор, получается, почти ничего не изменилось.
«Самое удивительное, что мне удалось сказку сделать былью», — с приятным чувством тепла в груди подумала Саша и нашарила сначала одной ногой, потом второй заблаговременно положенные в постель тапки-валенки. Ей хотелось сохранить сладкое тепло и в своих конечностях. Не дать им остыть.
Перед её внутренним взором промелькнул уютный уголок на картинке в книжечке Маршака: усатый хозяин со многими лапками за столом перед пузатым самоваром. В одной лапке красная чашка с белыми горохами, в другой — кусочек сахара, в третьей — чайная ложечка, в четвёртой — бублик с маком...
«Таракан живёт за печкой — то-то тёплое местечко!»
Даже таракан в той книжечке был не противный, а вполне себе дружественный сосед. И ослик — в точности, как Иа-иа из «Винни-Пуха»: «Ослик был сегодня зол: он узнал, что он осёл».
«А я — девочка, которая никогда не вырастет, — вздохнула Саша, и вдруг почувствовала тупую иглу в сердце, прямо как у Берлиоза в «Мастере и Маргарите». — Чтобы вырасти, мне, наверное, нужно было не сбегать из Торпы. Всё-таки жить очень страшно. Мне уже сорок, а я только-только приоткрыла один глаз. «Воробей просил ворону вызвать волка к телефону».
Правда такова: ей настолько страшно жить в реальном мире, что обязательно нужен воображаемый. Но теперь она, по крайней мере, приоткрывает один глаз. С Божьей помощью.
В Сашины семь лет, предшкольным летом, они с мамой оказались в чехословацком луна-парке. Выстояв длинную очередь, сели в двухместную вагонетку и въехали в тёмное нутро «Пещеры страха». Саша сразу закрыла глаза, чтобы не бояться, и открыла их только тогда, когда перед глазами стало красно — за веками уже плыл дневной свет, и мама тянула её за руку: «Сашхен, ну вставай! Ты, что, уснула, что ли?»
Потом Сашка много раз жалела, что струсила, и пропустила все чудеса. Пусть даже страшные, но всё-таки — чудеса. Выбрала серую обыденность. Это стало для неё важным уроком, и дальше по жизни Саша всякий раз старалась пересилить страх, чтобы, говоря сегодняшним модным языком, «выйти из зоны комфорта».
Наверное, это негибкое следование шаблону её и подвело: получается, она стремилась идти против природы, лишь бы только не погружаться в тёплый нестрашный комфорт, иначе последует мамин окрик.
«Нам, татарам, что наступать — бежать, что отступать — бежать». И зона риска, и зона комфорта во взрослой жизни оказываются одинаково дискомфортными. Это и есть проявление первородного греха.
Интересно, как бы сложилась её жизнь, если бы она приняла предложение Фарита Коженникова в предэкзаменационный день. Вернуть время. Снова оказаться в июльской Ялте в свои шестнадцать лет. Да, она бы не познакомилась с Мишей, но и мама — с Валентином. Сейчас бы Саша работала где-нибудь библиотекарем-бюджетником на минималке. Или преподавателем русского языка. Осталась бы старой девой и жила бы только книгами и в книгах, как в детстве, как всегда. Только плюшевого медведя не было бы рядом ни в каком виде, Саша же своими руками сбросила его с Кузнецкого моста для спасения мамы.
Снова картинка из памяти: она в последний раз целует мишкину лобастую голову и шепчет в плюшевое ухо двустишие из Маршака: «Звёзды видели мы днём, за рекою над Кремлём».
Зато с мамой, наверное, были бы прекрасные отношения.
А может, и нет. Но вот что совершенно точно — её не мучила бы совесть по поводу своего выкидыша. Народная мудрость права: если освободишься от зачатого, не освободишься от убитого.
Мама — самый загадочный человек во вселенной. Вон, как полюбила своих внучек, когда вышла на пенсию. Идеальная бабушка, даже Катя так говорит.
И слава Богу! Он же понимает, что у Саши не было мамы, потому-то она ну никак не могла стать мамой сама. У неё перед глазами не было ни одной ролевой модели, только замученные тётки до черноты под глазами: дома, в школе, в магазине... И перед глазами тоже: мама же никогда не видела настоящую Сашу, даже когда снимала солнечные очки!
Но, собственно... Собственно, почему она снова закрывает глаза и прячется в себя, как при въезде в пещеру ужасов? Где её железная воля? Она же прощена! Её брак тоже был создан как Божий мир — из ничего. Словом.
Беда только, что её слово было — страх, с ним-то она и сбежала из Торпы.
Там, где Торпа, там всегда страх.
Правда, своим словом она, как в сказке, сделала человеком плюшевого медведя. Вытащила его из лабиринта своей памяти и вдохнула жизнь — поделилась своей! — чтобы он стал бесстрашным и защитил её от человека в чёрных очках.
Но слово «страх» не плодоносит.
Поэтому снова и снова: «не виноватая я».
— Из ничего, — прошептала она в Мишкину спину, почти касаясь губами его кожи. — Из пустой коробочки из-под настойки аира в ялтинском замусоренном фонтане.
И едва сдержалась, чтобы не зажмуриться от страха. Сейчас Мишка возьмёт и растворится в ночи, и Саша окажется на раскладушке в Ялте. К ней вернутся её шестнадцать лет и вечное одиночество. Как в рассказе «Смерть и дева», только там восемнадцать. Наверное, чтобы не было ограничений по возрасту читателя.
Ничего страшного не произошло, Мишкина спина как была перед её носом, так и осталась. Всё такая же широкая и тёплая.
Тогда Саша продолжила думать. Думать она и любила, и умела — ведь это то же, что читать, только изнутри процесса, а не снаружи, и тоже играешь в слова.
Она подумала о том, что физическое влечение, при всей его яркости, грубой материальности и животной силе, может исчезнуть в любое время. Стало быть, его вполне можно назвать «ничем». А вот вера и любовь — на первый взгляд, нечто эфемерное и абсолютно невещественное — как раз и делают всё вокруг настоящей жизнью и, что самое главное, — радостью.
Или взять их романтические игры в зелёную планету и влюблённых подростков — тоже ведь нечто пренебрежимо малое, а на нём-то и держится гармония их брака. На сказке!
Хорошо представлять себя Дюймовочкой, рождённой из цветочного семечка! Быть Дюймовочкой — это стройнит хотя бы в мечтах.
«А самое интересное, что наши рассказы-прелюдии и о Раа, и о Дюймовочке с Жуком-джентльменом, и о Сфинксе с бессмертным стражем галактики — это такое слово, которое немедленно становится плотью без всякого страха!»
Да, их любовь была отнюдь не умозрительной. А главное в ней было — радость, тишина и покой. И мир совершенный внутри, становится таковым и снаружи. Тогда можно открыть оба глаза.
«И это было хорошо».
Божественное слово — хорошо! С какого это перепугу она решила, что её слово было «страх»? Нет, их слово — это «хорошо».
Если бы только вынести за скобки Виктора. Он-то при всём желании может открыть только один глаз.
И взялся же откуда-то на Сашину голову этот проклятый циклоп, одноглазый нефилим!
«Звёзды видели мы днем — за рекою, над Кремлем... »
Как бы нейтрализовать его... Как Конева.
Две цитаты легли внахлёст: из «Книги перемен» («Нужна поддержка, мощная, как конь» — нет, не надо Коня!) и из первого блоковского сборника «Ante Lucem», «до света» («Сама судьба мне завещала с благоговением святым светить в преддверьи Идеала туманным факелом моим...»)
Когда Сашка, выступая на уроке литературы с докладом по «Ante Lucem», употребила чрезвычайно уместное и ёмкое слово «потенция» применительно к выраженному в этом сборнике обещанию поэтического расцвета, Конь начал ржать на весь класс, и потом, наверное, всю третью четверть доставал её отвратительными подколками. Да ещё эта коляска с братом — и озадаченный вопрос Коня: «Это твой, что ли?..»
Сколько можно злопамятствовать! Прямо как в той притче: царь простил своему рабу десять тысяч талантов, а тот своему товарищу не захотел простить сто динариев...
Она знала, что спит, и это такой у неё сон, достоевское ковыряние в своих язвах. Не лучше ли разбудить Плюшевого (это же будет всего лишь сон) и попросить сказать ей что-то хорошее. Как, например, хорошо у Цао Чжи сказано от имени любящей женщины в Сашином переводе:
[indent]
На реке, текущей издалёка,
Берега изрезаны осокой.
Волны света по воде скользят.
Ты уехал десять лет назад.
Не одна я, хуже — одинока!
Ты вверху, а я на дне потока.
Я как ил, во мне речная грязь.
В зеркало твоё глядится князь —
Солнце, поднимаясь на востоке,
Становясь с тобой божественно двуоким!
[indent]
Если бы услышать от Мишки в ответ что-нибудь парно-утешительное для маленькой Альбы! Вдруг во сне он и в словах окажется таким же нежным, как в прикосновениях?
— Мишенька, Плюшевый мой...
— М-м?
— Что ты думаешь о маленькой Альбе?
— М-м-м...
— Очень информативно!
— Ну...
— Лапти гну! Представь, если бы ты был не жуком-джентльменом, а пауком, а я паучихой. Тогда бы ты нутром почувствовал разницу между любовью и сексом. Ты бы принёс мне муху, завёрнутую в паутину, и это была бы любовь, которая сильнее смерти. И пока бы я её разворачивала...
— Алюшка, — послышался сонный голос, — вот говорил я тебе, что нельзя ложиться спать с пустым желудком дольше четырёх часов. Если ложишься в двенадцать, то ужинать надо в восемь.
— Мишка, да при чём тут еда! Мне не хватает слов, сказанных солнечным светом! Поэзии, излившейся, как лава, из вулкана громокипящих чувств!
Плюшевый засопел. Потом закряхтел. Потом замычал. Потом зажужжал. И Саша подумала, что у него получился домашний вариант кличей божественных животных, исполненных очей: «Поюще, вопиюще, взывающее и глаголюще».
— Между прочим, жук-дж-жентльмен — тот ещё жучара, — Михаил сладко зевнул, но всё же повернулся к Саше лицом. — Дюймовочку-то похитил, а взятых на себя обязательств не выполнил. Прибить бы его мухобойкой, и дело с концом...
— Что ты, не надо его мухобойкой! Он спас Дюймовочку из холодных скользких лап противного лягуха! И от старого крота с его шубами и сиденьем в бункере!
— И жу-ж-ж-жит? Стихами?
— Само собой!
— А те мои стихи — помнишь, про засохшую морковку на грядке? — их недостаточно?
— Нет! Недостаточно! В любимые ушки нужно постоянно лить золотые слова!
— М-м-м... Вот Александр Блок... Он был очень известный, и даже обожаемый дамами поэт. Факт?
— Факт.
— И своей жене он писал километры поэзии о Прекрасной Даме, и прочее в том же духе. Есть такая буква в этом слове?
— Мишкин, я слышу в твоём тоне какой-то подвох!
— Писал стихи, — он снова зевнул, — а потом шёл в бордель, потому что не смел осквернять свою жену... м-м-м... недостойными мыслями. Рыбка, может, оно и к лучшему, что я не поэт?
— Ну, если в таком ключе, — вздохнула Саша, — тогда, конечно. Мне, значит, и во сне не приснится, что Аира любит маленькую Альбу во всей полноте: словом и делом, душой и телом...
— Ты ещё скажи «пером и шпагой», — хмыкнул Плюшевый, загребая Сашу двумя руками и помещая на себя. — Вряд ли маленькая Альба оценит такие пожелания.
— Если Настойка Аира красиво признается ей в любви, то Альба... — она очертила пальцем контур его лица. — Она тогда, как у Пушкина: «Кабы я была царица, — третья говорит девица, — я б для батюшки-царя родила богатыря». Если у нас не получается (вздохнула хитрая Саша и подышала мужу в шею), давай тогда делегируем это дело им. «Хочу, чтобы Витя был здоров!» То есть хочу, чтобы Альба воскресла и, живая и здоровая, подарила сына Аире, Отцу отцов. Устраивает это вас, Жорж Милославский? Запасы р-рубидия же огромны!
После паузы — не слишком затянутой, но имевшей место — Михаил ответил:
— Давай делегируем. Может, у Настойки Аира даже прорежется какой-никакой поэтический талант. Пером и шпагой — как раз колюще-режущие...
— Причём лучше какой, чем никакой!
— Замётано.
— Я уже завидую этой Альбе! — вздохнула Саша. — Только хорошие стихи, договорились? Обязательно солнечным светом! Чтобы она перестала бояться, и у неё больше не мёрзли ноги.
— Хочу, чтобы Аленькая была здорова! — немедленно откликнулся он.

+3

159

(продолжение)
После такого хорошего сна и день начался хорошо. За годы брака у Саши выработался рефлекс: если Мишка дома, значит, у них у обоих выходной, и можно плодотворно отдохнуть, обменяться мыслями и книгами, и вообще — насладиться жизнью.
— Доброе утро, добрая фея! — приветствовал Михаил жену, занятую приготовлением завтрака (себе она решила сделать варёное яйцо со стручковой фасолью, а ему — поджарить морепродукты и в них разогреть вчерашние макароны, потом засыпать всё тёртым сыром и к этому подать лечо).
Он наполнил свою большую прозрачную чашку водой из серебряного кувшина, который ему подарили подчинённые в день его увольнения, с гравировкой на ручке «Бате Роме от благодарных потомков», и выпил так, как неоднократно советовала жена — не залпом, а медленно смакуя вкус живительной влаги.
Саша услышала, как муж поставил чашку на поднос рядом с кувшином, и  почувствовала взгляд на своей шее. На кухне она убирала волосы наверх черепаховой заколкой-крабом. Или, скорее, осьминогом.
Улыбнувшись про себя, Саша помещала морепродукты на сковородке и сказала со смешком:
— Знаешь, иногда по утрам у меня закрадывается чувство, что я научилась готовить. Но когда начинаю его анализировать, то понимаю: нет-нет, со мной всё в порядке, я по-прежнему неумеха, которая только переводит продукты!
— Аленькая, — сказал Михаил, подходя к ней сзади и целуя в шею, — ты Дюймовочка, которой нужна всего одна росинка и ползёрнышка. Разве такие продукты можно испортить?
— А ж-жук-дж-ж-ж? Ему разве хватит ползёрнышка?
— А жук-дж-ж-ж пусть довольствуется цитатой из Шварценеггера: «Будь голодным».
— Мишкин, ну не всё так плохо! Посмотри, вот макарошки с морскими всякими, сейчас сыром засыплю… Можно ещё пару яиц бахнуть. Там ещё лечо, вытаскивай из холодильника. Или пустить тебя к плите?
— Нет-нет, к плите не надо, я с удовольствием просто полюбуюсь на тебя в кимоно.
— Любуйся!
— Может, что-нибудь заказать на дом?
— Да ну, это долго. Блинский блин, до чего же оно надоедает — готовить! Готовишь, готовишь — и каждый раз нужно опять... Скажи, Миш? Не то что у нас на Баунти, «где под каждым ей кустом был готов и стол, и дом». Я, наверное, не доживу. А как у маленькой Альбы было с аппетитом, как ты думаешь?
— Думаю, отличный у неё аппетит. И ноги не мёрзнут. На Раа вообще трудно замёрзнуть, разве что в Вечных льдах.
— Да, — вздохнула Саша. — Разве что там.
[indent]
— Кстати, о еде, — сказал он, после того как опустошил свою тарелку наполовину, — Знаешь, что мне сегодня приснилось? Будто ты просишь, чтобы я сочинил для тебя приятные стихи. Что-то вроде Блока. И вот, когда я умывался, представляешь — пришло! Зачесть?
Саша удивлённо подняла брови:
— Надо же, мне, кажется, тоже что-то такое снилось… Про Блока.
— Называется «Свет с Востока». Так сказать, «Ex oriente lux»!
— Ну, прямо «Ante Lucem»! — воскликнула Саша. — Конечно, зачти!
Михаил прожевал порцию макарон на вилке, откашлялся и продекламировал:
[indent]
Из пены для ванны,
Точнее из геля для душа,
Выходит моя нирвана,
И мне её хочется скушать!
[indent]
Саша подождала, но продолжения не последовало, и она спросила:
— Это всё?
— Так ведь краткость — сестра таланта! И потом, разве ты не потрясена моими гносеологическими способностями и онтологическими находками? Очевидно, что нирвана здесь выступает синонимом Сфинкса. А собственно, почему только Сфинксу позволено задирать нерасторопных путешественников? Может, хоть одному-то можно проявить отличные бойцовские качества? Пусть он окажется ловким охотником-звероловом и поймает удачу — в прямом смысле за хвост! 
Она усмехнулась. Промелькнул образ — но не чудовища у пропасти, наполненной мертвецами, а восточного колодца, к которому подтянулся пришелец издалека и пришла женщина из местных с кувшином, чтобы набрать воды.
— Твоё междометийное сопровождение моей творческой мысли внушает подозрение, что у Блока получалось лучше, — заметил Михаил, выливая на остаток макарон придонные кусочки перца и томатного сока из тарелки, где было лечо, и повертел в тарелке вилкой. — Но Блок был поэтом давно минувших дней и сейчас находится в местах довольно отдалённых. Кроме того, он был женат и… это… Не отличался атлетическим телосложением. А ныне здравствующий поэт сидит перед тобой, доступен для обозрения и готов выслушать восторженную критику от самой царевны Несмеяны!
Саша рассмеялась. Ночь, когда Мишка получал от неё всю полноту супружеского утешения, положительно влияла на его ораторские способности весь последующий день. А сейчас он разглагольствовал с таким удовольствием — будто тот без трёх дней восемнадцатилетний парень с гитарой, который привёл Сашку в кафе «Занзибар», чтобы угостить пирогом с мороженым и произвести неизгладимое впечатление своим павлинством.
— Бедный мой бессмертный страж галактики, ты всегда голодный! И готов даже Сфинкса съесть, да? А помнишь, как в «Джентльменах удачи» Федя думал, что на даче у профессора в ванной одеколон, а там оказался шампунь? Вот, собственно, моя восторженная критика. Сравниваю твой опус с шедевром Гайдая.
— Да, — вздохнул Михаил, — значит, не очень? Конечно, Блок для меня — это что-то вроде ёжика в тумане. Но я продолжу работать над собой, и в аккурат к твоему дню рождения представлю новый гимн любви в новом стиле. В более подходящем. И подлиннее. Обещаю. На такую дату, как юбилей четыре-ноль в твою пользу…
— Юбилей — это пятьдесят, а мне будет всего лишь двадцать плюс двадцать! — перебила Саша. — Слушай, а давай на все майские куда-нибудь выедем? Для меня это будет самый дорогой подарок — оказаться с тобой где-нибудь на краю света и практически взаперти. Желательно в ближнем Подмосковье. «А в Под-мос-ковь-е водятся грибы, ля-ля-ля-ля-ля, ягоды-цветы…» Водятся же? На хорошей базе отдыха. Но только чтобы без пьяных мажоров и плаксивых детей.
— М-м-м… Может, махнём в Ялту?
— В Ялту лучше в августе.
— Хорошо. Сейчас посмотрю, что нам предложит всемирный разум.
И пока Саша готовила чай, он засел в телефоне, просматривая предложения туров выходного дня.
— База отдыха «Босиком»… По-моему, название просто супер! На Истринском водохранилище. Отдельные коттеджи, всякие спа-процедуры, причём в одном даже есть собственная баня! Хорошо бы его взять. Ресторан, пляж... Услуги банщика… Давай?
— А какая кухня у ресторана?
— Русская и европейская. Бананив нэма.
— Ничего, что нэма. Мне название тоже нравится. А ну-ка, покажи, как эти домики выглядят? Нет, ну что это за дела — писать в прейскуранте с такими орфографическими ошибками! Не хочу.
— Алюшоночек, но ты посмотри, какой уютный коттедж! Какая терраса на втором этаже! А баня какая, ты только глянь!
— Как можно писать слово «банщик» с мягким знаком?! Я не смогу отдыхать в таких условиях!
— А мы на месте добьёмся исправления. Внесём посильный вклад в повышение грамотности обслуживающего персонала. Представь, что этот мягкий знак… м-м-м… Да! Эх, жалко, что он не твёрдый, но и с мягким ты будешь чувствовать себя буквально как принцесса на горошине! Да-да-да! И мы перевернём всю постель в поисках этой горошины, которая травмирует нежное тело моей принцессы! Я попрошу, чтобы нашу кровать оборудовали несколькими перинами.
— Господи, Мишка, как же я тебя люблю… Только давай ты не будешь подкладывать в эти перины коробочку с какой-нибудь ювелирной ерундой, договорились? Этот отдых нам и так в копеечку обойдётся. Мне достаточно того, что ты будешь рядом со мной. Первый мой день рождения, когда ты не на службе — это же само по себе сказка!
— М-м-м… Если тебе не понравится то, что в коробочке, мы сможем выбросить содержимое в реку. Подарок для какой-нибудь государыни рыбки. Кстати, объясни мне, понаехавшему, как ты могла выбросить медведя с Кузнецкого моста, когда там нет ни моста, ни реки?
— А тогда же как раз раскопали, — с лёгкой грустью улыбнулась Саша. — Открыли Неглинку, во время реконструкции МХАТа. И по телевизору показывали, и по радио говорили. Огромный котлован, внизу чёрная вода в коллекторе… И хлипкие деревянные мостки. Я подумала: это настоящая параллельная реальность, мёртвая река. Как Стикс. По-моему, это был первый и последний раз, когда я полезла на стройку. Ты понимаешь, что такой послушной и правильной девочке это стоило страшного сердцебиения. Но, видишь, всё получилось. Ты помнишь день, когда тебе попала пуля в сердце? Наверное, это был тот самый день. Ты же в седьмом классе был, правильно? А я в пятом.

+2

160

Старый дипломат, а это откуда?

Ты помнишь день, когда тебе попала пуля в сердце? Наверное, это был тот самый день. Ты же в седьмом классе был, правильно? А я в пятом.

0

161

Стелла, помните, маленькая Саша, ничего не знающая ни о Боге, ни о духовной жизни, прочитала в книге В. Овчинникова "Сакура и дуб. Ветка сакуры. Корни дуба", что в Японии бытует народный обряд, когда девочки делают куколок, просят избавить их от какой-то проблемы и бросают в воду. (У язычников-славян такой же обычай был связан с веником, брошенным на дороге, но Саша даже об этом не знала, настолько была отсечена от любых традиций. Она была "человек без отца", "человек без толдота".) Поскольку изготовить куклу для неё было проблематично, она выбросила в воду своего любимого плюшевого медведя с просьбой разрушить козни брачного афериста, который хотел пролезть на их с мамой жилплощадь в Зеленограде.
В этот же день в Архангельске возвращавшийся из школы семиклассник Миша Плотников увидел в лесопосадке маленьких мальчишек, которые нашли оставшийся с войны ящик с патронами и разожгли под ним костёр.

+1

162

Нет, к сожалению, не помню. Я только раз прочитала, а мне уже, с моей памятью, этого недостаточно стало. Увы...

+1

163

Стелла, ничего страшного, живое общение с автором компенсирует :) Как Малышу отсутствие собаки компенсировал Карлсон, выступая в роли "говорящего привидения с мотором"! ))

+1

164

Ante Lucem
(продолжение)
Саша протянула руку, чтобы убедиться, что он здесь и принадлежит ей, но нащупала только ткань, и проснулась уже полностью.
Ах да, она же сама разрешила ему уйти на рыбалку с компанией из соседнего коттеджа. Всё-таки Мишкина способность становиться своим для чужих после минутного общения Сашу до сих пор поражала.
Впрочем, она легко его отпустила, потому что в её в электронной книге накопилось столько всего интересного, и есть возможность полежать в сладчайшем уединении чтения… Лепота! Жаль только, что в гамаке на террасе не очень-то полежишь, день совсем не солнечный.
Но если дождя не будет, можно под пледом всё-таки покачаться там, с книжечкой на экране…
А Мишка всё-таки потащился на рыбалку. В такую рань, по такой погоде! Бр-р-р! Да, сам свидетельствовал: «Жажда деятельности особого рода — любить противостоять». Пускай не про себя, а про царя Нимрода… но от души и со знанием дела говорил.
«От полноты сердца говорят уста». Китайский дословный перевод таков: «Делом наполненное сердце само шумит через рот». Будто звучащая ракушка, когда к ней приложишь ухо.
День рождения Саши удался, и отдых всё ещё продолжается третий день. Бог с ним, с маминым поздравлением. Главное просимое в качестве подарка — круглосуточное общение с любимым мужем — состоялось в избытке.
Правда, в сам день рождения с утра до вечера её настигали поздравительные звонки, но и они были приятны, даже гудение Юрки. Звонили коллеги и ученики, даже тот бывший студент, а теперь сотрудник представительства «Сяоми Цзитуань», которому Саша грозила отчислением из ИСАА, — вот уж действительно неожиданно... И как-то прорвались Валя с Катей, и шепелявая племянница тоже пролепетала в трубку пожелания, и Вовка звякнул, с каких-то своих студенческих мокропогодных шашлыков — не забыл тётю. (Кто бы ещё помог ему поступить в МГУ, да? «Перефразируя Ницше, если у тебя нет тётки, будь тёткой сам!» — любила шутить Саша.)
Зато вечером, когда звонить перестали, они, лёжа на большой и действительно очень удобной кровати (реклама не обманула), с удовольствием начали вспоминать свои блуждания по съёмным квартирам. Чужую потёртую мебель, древнюю, вечно протекающую сантехнику, которую тут же приходилось чинить, и злосчастных муравьёв. Потом вспомнили и двуспальный матрас, который первым водворился в их не иначе как самим Богом дарованной любимой квартире в Медвежьем переулке и только через пару лет был заменён диваном.
— Господи, Мишка, в следующем году будет наша серебряная свадьба! Уму непостижимо!
— «Он имел одно виденье, непостижное уму, и глубоко впечатленье в сердце врезалось ему!» — подхватывал он.
И то, что оказалось в коробочке, символизирующей горошину под принцессой, Саше тоже очень понравилось.
— Смотри, рыбка, это просто бижутерия. Никакого удара по семейному бюджету, одна сплошная красота! Солнце и луна вместе, как в твоём иероглифе. Янтарь — солнечный камень, но, видишь, это же луна, со всеми её кратерами и тенями! А солнечные лучи — серебряные, цвета луны. Солнце подарило луне свой свет, и луна стала солнцем. А луна солнцу подарила свою серебристую загадку, и оно перестало обжигать, даже стоя в зените. Нравится?
— Прямо парная вещь к картинке с Дюймовочкой и жуком! — воскликнула Саша, та самая царевна Несмеяна, которая ничего не любила носить на шее, и даже к маленькому крестику привыкала несколько лет. Сейчас она не только не отвергла подарок, но сразу же надела кулон на короткой цепочке. И пока возилась с застёжкой на цепочке, нарочно повыше подняла локти и выгнула спину.
Разумеется, Мишка тут же распустил руки, и губы, и хвост — всё распустил. И Саша приняла его ласки, как гитара принимает руки хозяина, когда он играет свою любимую вещь.
Картинка с Дюймовочкой и жуком была её вторым рукоделием после булгаковского коллажа «Доллары в вентиляции», подарок Мишке на день его рождения лет пятнадцать назад. Как-то перед очередной командировкой он оставил на её подушке свёрнутую вчетверо бумажку. Развернув её, Саша увидела не слишком умело, но старательно нарисованного жука, из головы которого выходило облачко для текста, и там, конечно же, было написано «Жу-жу-жу». Рисунок этот она не выкинула, а разгладила утюгом и попросила художника, у которого занимался Валя, подправить изображение. В институте был цветной принтер, на нём она распечатала кадр из мультфильма, где Дюймовочка, стоя на листе кувшинки, прижимает руку к сердцу в надежде на освобождение. Оставалось только обрисовать вокруг Мишкиного рисунка облачко, будто это Дюймовочка думает о жуке, вырезать по контуру, наклеить на цветной кадр и отдать в багетную мастерскую для обрамления. Мишка был от подарка в невероятном восторге, Саша даже не ожидала от него такой реакции. Он повесил картинку на кухне у себя на втором ярусе, в пустую ячейку икеевской сборной этажерки с ящиками для разных хозяйственных железяк. И как-то исторически сложилось, что при размолвках или затруднении сказать о чём-то вслух они писали друг другу записки и складывали их за рамку этой картинки.
Пользоваться подобным антикризисным средством коммуникации, к счастью, приходилось не так уж часто, но что такая возможность объясниться была — это очень помогало, если Мишка вдруг слишком надолго уходил в себя.
Со времени появления этой картинки Саша отлично научилась управлять мужем, даже находившемся в состоянии глубокой задумчивости: она начинала рассказывать ему о чём-то своём важном, он волей-неволей подключался к решению её проблемы — и его собственная гораздо легче выходила наружу. А если размышления вслух открывали какую-либо его слабость (что сильный человек воспринимает свою слабость более интенсивно и болезненно, это Саша прекрасно знала), она сначала обнимала его и говорила что-нибудь лестное просто «от фонаря». Стоило ему улыбнуться и пошутить в ответ на её шутку («А я наоборот, Жорж!»), как выход из тупика открывался сам собой.
Но в последнее время Михаил молчал всё чаще. Или, может, не чаще, а это была его норма, о которой Саша не знала, ведь раньше они никогда не проводили друг с другом столько времени вместе?
Она прикоснулась к кулону на короткой цепочке. «Надо будет попросить Катю, чтобы сделала мне чёрную бархотку. Можно будет носить с театральным платьем, да и так просто, под настроение. И коричневую, из плюша, чтобы Плюшевого заводить».
В коробочке лежала ещё и бумажка со стихами, написанными Мишкиным непрезентабельным почерком:
[indent]
Бессмертно счастье быть любимым!
Оно переживет века
Пройдут земля и облака
И лишь любовь не ходит мимо
Бесценно счастье — быть любимым!
[indent]
— Пока что длинно не получается, — повинился он, когда Саша прочитала и вернула бумажку в опустевшую коробочку, а свои руки — на его плечи. Но Саша стихи похвалила. Сказала, что прогресс налицо, и вообще, видно авторское стремление к метатексту, ведь здесь слово буквально идёт в паре с делом! С подарком, который символизирует тот искомый солнечный свет и может быть назван дешёвым только сторонним наблюдателем.
— А зачем нам сторонний наблюдатель? — хмыкнул довольный Михаил, снова — паки и паки — обнюхивая Сашину шею под волосами. — Нам кузнец не нужен. В печку его! Как переписку Энгельса с Каутским!
— Мишка, ну зачем же сразу в печку, если можно сдать в макулатуру!
— Кого, кузнеца? Нет, его сослать в Вечные льды! Хотя… к твоим ледышкам я его не подпущу, однозначно. Пусть лучше куёт своё счастье где-нибудь в сторонке.
И только-только муж приступил к поцелуям ниже янтарного солнца-луны, только-только собирался послушать Сашино сердце, как снова раздался звонок, неприлично поздний.
Мама. С претензией в голосе — или это Саше просто всегда так слышалось?
— Сашхен, целый день пытаюсь дозвониться… Надеюсь, ты ещё не спишь? С днём рождения. Чтобы ты ещё много-много лет не чувствовала себя старухой.
— Мама, — взаимно ответила дочь, чувствуя, как холодно без одеяла, — ты подарила мне такую прекрасную, такую полную жизнь! Знала бы ты, как я счастлива! Мы с Мишей выехали за город, сейчас на базе отдыха, он тебе привет передаёт…
— И благодарность за дочку, — сказал Михаил. Не дожидаясь, когда жена закончит говорить, он по-хозяйски взялся за Сашины ступни. — Что у нас тут — лягушка во льдах или русалка после шторма?
  — Мишка, ну подожди, щекотно же! Мама, спасибо тебе огромное за звонок и за всё-всё-всё! Мне очень приятно, что ты не забыла поздравить, спасибо! Правда-правда. Вот, Миша тоже передаёт благодарность за меня.
— Я слышу, что я, как всегда, не вовремя? — вопросила Ольга Владимировна.
Можно представить, что в голосе мамы был добрый юмор. Может же такое быть?
— Ну, мы уже легли, но ещё не спим.
— И уснём не скоро! Аленькая, обещаю и клянусь!
У Саши был качественный телефон, она надеялась, что маме хорошо слышен голос Михаила, а главное, нетерпение в нём.
— Пока, мама. Спасибо за поздравления. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — прожевала Ольга Владимировна, но не отключилась. Подслушивала.
Представив это завистливое ухо с золотой серёжкой в длинной морщинистой мочке, Саша задавила длинную кнопку отключения телефона и бросила его на прикроватную тумбочку. Телефон подпрыгнул, как лягушка, и глухо шлёпнулся на пол, на мягкий палас.
А Саша постаралась переключиться на радость, как, допустим, кофеварка в режим капучинатора, но на самом деле («почему, почему, ну какое мне дело — мне, состоявшейся, успешной, любимой женщине! — до того, каким тоном она фыркнула в трубку?!») почувствовала себя треснувшей чашкой, по которой хмурая продавщица советского хозяйственного магазина с неудовольствием стучит карандашом. И звук соответствующий: глухое кряканье вместо малинового звона.
— Аленькая, что случилось? Неужели Дюймовочка после свадьбы оказалась неприятно удивлена, что у ж-жука-дж-жентльмена слишком ж-ж-жгучее ж-ж-желание?
— Миша, да какая Дюймовочка? Помнишь, как Питер Пэн не хотел верить, что Венди выросла? Запретил ей зажигать свет? Но она выросла. Представь себе! Стала старой тёткой с морщинами на шее, с дряблой грудью и обвисшим животом, вот и все дела!
— М-м-м…
У героя Замятина из «Мы» стыла кровь от мысли о корне из минус единицы, а у Пифагора — о корне из двух, но они были мужчины, поэтому у них так. У Саши же была минус бесконечность — такая минус бесконечность, которая называется аваддон. Жидкое, склизкое, текучее не-место. Не место, а вектор бесконечного удаления от Истины.
Булгаковский Абадонна в чёрных очках по сравнению с настоящим смыслом этого слова — просто как имбирное пиво рядом с абсентом (даром что ни пива, ни абсента Саша ввек не пила, но это было хорошее книжное сравнение).
— Так, Алька, слушай мою команду! — сказал Михаил, сгребая Сашу в охапку и укутывая в одеяло, будто она и вправду была маленькой девочкой. — Ты в курсе, что твой Плюшевый Медведь мало того что выбрался из Неглинки под Кузнецким мостом… кстати, старое устье можно увидеть у Боровицких ворот, но ФСО не очень-то жалует, когда там толкутся туристы, всё-таки единственный проезд кортежа президента, сама понимаешь... Поэтому быстро объясни товарищу, зачем Володька сбрил усы. Объясни, в чём Ольга Владимировна меня снова обвиняет? Уже не в педофилии, а в геронтофилии, я правильно понял? Или прямо в некрофилии? Но я же воскресил маленькую Альбу! А, маленькую, то есть опять не в кассу…
— Да ты тут вообще ни при чём!
— Я?! Я — ни при чём?! Ну, ты даёшь… Я, артист больших и малых академических театров с фамилией Милославский, которого повесили на собственных воротах, как на какой-нибудь карте Таро у Умберо Эко, странник и бродяга, мистик и шаман, проводник и телохранитель — твоего тела, между прочим, хранитель! Целитель, раненый в самое сердце, который может помогать только тогда, когда ему самому плохо, тайный агент неузнанной сверхцивилизации, бессмертный страж галактики, царь в солнечной короне, муж Александры Самохиной, Творца-Создателя Раа, последний в роду, который отдал всю свою силу и славу своего имени боготворимой жене, — я ни при чём?! Карету мне, карету! Я удалюсь в изгнание! В офшор, в пустыню, в Персию! Как Грибоедов! И пусть меня растерзают десять тысяч отборных шахидов! Хотя они скорее перетопчут там друг друга… И потом, я же могу передумать, как Карлсон, мужчина в полном расцвете сил, и вернуться. Ай’л би бэк! Недаром я всегда голодный и не кормленный моей любимой и обожаемой женой! Что ты на это скажешь, Аленькая, маленькая моя?
— Скажу, что маленькая Альба живёт только благодаря Настойке Аира, — тихо вздохнула Саша, кладя голову на его твёрдое, но всё равно очень удобное плечо. — А Дюймовочка хотя и не ожидала, что ж-жгучее ж-желание ж-жука-дж-жентльмена выглядит именно так, а не иначе, но…
— Но? Говори скорее! Так и быть, он выслушает свой приговор сидя!
Саша не могла не улыбнуться.
— В общем, ей, конечно, было очень стыдно, но она… Она очень довольна, что вышла за него замуж-ж-ж.
— Ну, так это же совсем другое дело! — торжествующе провозгласил Михаил. И перешёл в более активную стадию Сашиной реморализации.
На следующий день они до полудня валялись в постели, потом пошли в ресторан, но не доходя до точки, Саша увидела туристический автобус, который вот прямо сейчас отправлялся ни много ни мало в Новый Иерусалим, где оставалось ещё два свободных места (так, оказывается, назывался музей с разнообразными современными мультимедийными экспозициями, но это они узнали уже на месте). Схватив у зонтика с мёрзнущей под довольно холодным ветерком продавщицы четыре батончика мороженого «Баунти» и заплатив без сдачи, Саша рванула к автобусу и Мишку за собой потянула.
В музее был буфет, и там Саша испытала угрызения совести, потому что муж съел не только весь запас пирожков, но и купил маленькую плоскую бутылочку коньяку, сказав, что коньяк — очень калорийный продукт, который держит в тонусе.
А на обратном пути он познакомился с соседями через проход, которые, оказалось, жили в соседнем коттедже и приехали на турбазу «Босиком» специально на мировую рыбалку — и увели у Саши мужа.
[indent]
Приняв душ с кокосовым гелем, пахнущим «Баунти» (детдомовец Федя из «Джентльменов удачи» точно попробовал бы его на вкус), Саша оделась и собралась в ресторан.
Между Сашиным столиком и окном стояла огромная волосатая пальма, её широкие перистые листы скрашивали сероватый вид на улицу. На все майские дожди в Подмосковье, до чего обидно! А на следующей неделе уже до плюс двадцати трёх…
Она заказала картошку по-деревенски и овощи гриль, когда услышала непртятно знакомый голос.
— Здравствуй, Саша. Ты позволишь?
Она подняла голову — и едва справилась со своим лицом. Виктор Швайка собственной персоной, во всей своей поджарой и одноглазой красоте стоял возле столика, и уже вытаскивал из сумки на ремне через плечо небольшой цветной пакетик, перевязанный праздничной лентой.
— С днём рождения. Прими с пожеланием всех благ. Так я присяду?
Гость изогнулся в поклоне и предложил подарок. Именно предложил: положил на столик перед Сашей и для этого довольно бесцеремонно отодвинул в сторону её тарелку.
— С-спасибо, Витя. Да, конечно, садись. Ты (ей было довольно трудно не сбиться на «вы») тут со Светой и Витей-вторым?
«Вы», — говорил покойный Евгений Андреевич, — это душа, защищённая телом, бронёй культуры и условностей. Признание права на убежище. А когда мы говорим кому-то «ты» — здесь встреча обнажённых душ, без всякой защиты. И тут уж либо дружеская беседа, либо соединение в любви, либо поединок».
— Нет, я один, — а появившемуся официанту бросил: — Мне капучино. Только хороший капучино.
У Саши аппетит пропал совсем. 
— А Миша… — начала было она, но Виктор снисходительно улыбнулся.
— Я знаю, где он, не волнуйся. Я именно к тебе. Поздравить, поболтать немного, развлечь тебя беседой. Один мой начальник говорил, что такая дата — отличный повод задуматься о том, откуда ты пришёл, куда и к чему. Я говорю, вовсе не опасаясь тебя обидеть, потому что меня впечатлила твоя игра на бильярде. Помнишь, как у Фрэнка Херберта в «Дюне» — все духовные силы планеты были брошены на подготовку мужчины с женской сверхглубокой интуицией. А я увидел женщину с мужским целеполаганием. Так сказать, квисатц хадерах наоборот. Ты так смотрела на шар… Прямо как Екатерина Великая на Крым или на Закавказье! Великолепное было зрелище!
— Не знаю, комплимент ли это, — усмехнулась Саша, уже собравшись. — Я человек, который не претендует ни на какую исключительность.
— А подарок не хочешь посмотреть? — спросил он.
Саша потянула за ленточку, развернула обёрточную бумагу.
Сначала она подумала, что в элегантной лакированной коробочке находятся какие-то восточные благовония, но там оказались карты Таро.
— Работа современная, но по старинным образцам.
«В печку её!» — подумала Саша.
Подошёл официант с подносом, покосился на интересную вещь, ловко поставил — почти стряхнул с подноса — заказанную новым гостем чашку кофе. 
— Витя, благодарю за подарок, только…
Виктор усмехнулся:
— Роль змея-искусителя, который подсовывает роковое яблоко, — не моя, отнюдь. Там просто замечательные картинки и квадратные еврейские буквы, тебе будет любопытно. Как знатоку. Я знаю, что гадание грех. Но скажи мне, что не грех?
— Собственно, о чём ты хотел поговорить?
— Саша, давай начистоту: всем нам приходится смиряться и терпеть. Общаться с людьми, которые не очень-то симпатичны. Потому что если их нет, этих несимпатичных, мы начинаем видеть недостатки в тех, кто симпатичен. Видеть те самые грехи, как эти карты — и отсекать от себя уже дорогих людей. Потом отступаем уже к самым любимым, а они тоже не ангелы… И наконец остаётся только замкнуться в себе. Сколлапсировать. Вот это уже не просто грех, а настоящий ад. Поэтому и завещано любить врагов. Принципы талиона подходят только для жизни на Земле, но для вечности… Нет, там они не работают. Тем более, я тебе не враг, наоборот.

+2

165

Старый дипломат, осваиваем "Дюну"?)
Да, Виктор тоже, наверное, читал, потому как карты "Таро" фигурируют и там.
Вот никогда не возникало у меня желания гадать: ни в каком виде. Не хочу знать будущего ни под каким соусом, хочу просто жить в настоящем и вспоминать прошлое.
Виктор - весь в последнем абзаце. Змей-искуситель общением, проповедник общественной терпимости. Библейский змей начал, а он - его очередная ипостась.

+1

166

Стелла, мимо "Дюны" Виктор точно не прошёл.
Спасибо, что читаете и комментируете )) Продолжение следует.
Очень разумная Ваша позиция по поводу гадания. Будущее и так откроется нам в самое подходящее время ))

0

167

Ante Lucem
(продолжение)
Виктор пригубил кофе, но остался недоволен то ли вкусом, то ли словами, которые произнёс, поэтому поморщился и оставил чашку.
— Так вот о чем я хочу тебя попросить... Ты уже поела? Может быть, прогуляемся?
— Капучино, значит, недостаточно хорош? — с лёгкой иронией поинтересовалась Саша.
— Помои, — вздохнул Виктор. — Я в этом плане слишком избалован Востоком.
— А я, извини, доем, — сказала она, отодвигая карты и опять придвигая к себе тарелку. — Это у меня и завтрак, и обед.
— Конечно-конечно, ешь, я подожду. У тебя телефон с собой?
— Не беспокойся, Миша уже выключил всё, что там могло записывать, — ответила она, взяла приборы и принялась неторопливо ковыряться в тарелке, чувствуя, что досадует на мужа: бросил её, а ей общайся с этим «дьяволом среди людей» из одноимённой книги!
— Ты позволишь? — спросил Виктор, переводя взгляд с Сашиного янтарного кулона на шее на полированный ящичек, где лежала колода, и дотрагиваясь до своего подарка. — Я просто покажу фокус. Чтобы ты не боялась. Пугает только неизвестность, а когда получаешь исчерпывающую информацию, то всё на свете становится простым и ясным. Это как Моисеев жезл: лучшее противоядие от зла — его обнаруженная пустота. Идея такова, что весь мир может быть описан как дерево. Та же идея в кибернетике, единица-ноль. Альфа и омега. Или на иконе Истинная Лоза. Дерево, на котором видимая часть — это ствол, а корни и кроны не видны. Но — их можно легко обнаружить, если двигаться вверх или вниз. В каких же мелочах скрывается дьявол, на каких ветвях сидит наш змей?
Он несколько раз растянул колоду между двух рук и снова сложил, словно гармошку. Прямо как Коровьев в знаменитой сцене в Варьете, карты так и запорхали.
Ближайшие соседи, перестав болтать за своими столиками, с интересом начали следить за фокусником. Любопытные официанты подошли поближе.
— Книжники и фарисеи не уставали пугать правоверных евреев египетской магией, — сказал Виктор, — но даже Святое семейство, когда младенцу Иисусу грозила смерть от Ирода, бежало именно в Египет.
— Это еще Мережковский подметил, — сухо сказала Саша, накалывая на вилку овощи. Таким тоном, будто перед ней сидел студент, который в качестве курсовой сдал явный плагиат, а надеется получить «отлично».
— И то правда, — добродушно отозвался её визави, манипулируя картами, как заправский катала. — Но карточные фокусы — моя первая любовь, а даже в Откровении не рекомендовали оставлять «первую любовь свою», так ведь? В журнале «Юный техник» была рубрика «По ту сторону фокуса», которую вёл сам Эмиль Кио! Мальчишкой я не мог дождаться, когда в нашу гарнизонную библиотеку придёт следующий номер. Мой отец прямо не знал, что делать, пороть за карты или восхищаться. Он у меня был человек старой закалки... Ну-ка посмотрим, что у нас тут.
Виктор выбросил пять карт и, лишь мельком взглянув на четыре первых, продемонстрировал Саше пятую, с синими кругляшками, помеченными «печатью Соломона» — израильской шестиконечной звездой, вписанной в круг.
— Мизерная выгода. Так я и знал. Ты не видишь никакой выгоды в том, что происходит. А для человека, рождённого под знаком Тельца, вся жизнь — не игра, как для нас с Михой, а выгода, причём крупная. Но у меня для тебя кое-что всё-таки найдётся.
— Я не верю в гороскопы, и тебе не советую, — ответила Саша совсем уж морозным тоном. — Понимаешь, Витя, Иисусу не только Египет не был страшен. Он и в преисподнюю спустился. А вот тебе... Тебе бы лучше чёрта за хвост не тянуть.
«И так уже без глаза», — хотела она добавить, но удержала язык: к чему истерить, как капризная баба?
— Да, — кивнул Виктор, — В преисподнюю. Это нам ещё предстоит как-то обмозговать.
Он собрал карты уже без всякого изящества и, подровняв колоду, вернул её в футляр. Потом подал знак официанту, и тот резво принёс кожаный конвертик со счётом за кофе.
— А у меня талон на питание, — сказала Саша, вынимая из сумочки карту отдыхающего, оторвала от неё купон и положила на стол.
Проклятый подарок пришлось взять и положить рядом с косметичкой и кошельком.
[indent]
Прилегающая к турбазе лесопарковая зона в другую погоду, конечно, манила бы всеми своими тропинками под зелёный полог, но сейчас пасмурное небо недвусмысленно загоняло людей под крыши. И всё же Виктор предложил именно прогулку в лес, хотя, заметив, как зябко Саша повела плечами, вежливо поинтересовался, не промокает ли у неё обувь и не стоит ли им зайти в домик, чтобы она утеплилась.
— Мне не холодно, это очень тёплый палантин, почти как пальто, — ответила она. — И обувь, что надо. Так о чём ты хотел поговорить?
— Для начала — несколько фактов. Факт первый. Собственник компании, в которой сейчас работает твой муж, выиграл тендер и получил заказ, который вообще-то предназначался совсем другим людям. Реальная сумма сделки, разумеется, не разглашается. Обойдённые вниманием господа забеспокоились. Факт второй. Процент отката ушёл вовсе не на тот офшорный счёт, который до этого стабильно пополнялся всеми заинтересованными лицами, а прошёл мимо, и там люди тоже напряглись. Даже открою карты: откат вложен в компанию «ПМЛ». Тебе это название ни о чём не говорит?
— Абсолютно ни о чём. Человека, более далёкого от политики и экономики, чем я, трудно представить, — сказала Саша и демонстративно потянула носом сырой воздух. — Пахнет лесом. Очень люблю этот запах.
— Я понял. Тогда ещё один факт: это уже вторая сделка, которая пошатнула расстановку известных сил, причём за содействие в таком чрезвычайно деликатном деле твой Миха получил не просто благодарность от своего шефа, а место в совете директоров.
У Саши похолодело в животе.
— Вижу, что это известие стало для тебя новостью, — притворно-сочувственно вздохнул Виктор, наклоняясь под раскидистым деревом, мимо которого Саша прошла, даже не зацепив макушкой нижнюю ветку. — Наконец, последний факт, на сегодня последний. Один деятель со вполне рептильным мозгом во всех своих отделах и, соответственно, совершенным хватательным рефлексом буквально неделю назад не рано встал, но быстро собрался и выехал из дому в сопровождении охраны. Да, где-то в начале двенадцати дня. Чтобы лично порешать кое-какие вопросы перед праздниками. А в шестнадцать ноль-ноль уже остыл. Холодная погода, сама видишь. Так бывает: человек немолодой, причины самые естественные... Но поскольку он входил в тесный круг без имён, то появились вопросы уже другого уровня и по другому поводу, а главное — выходящие за пределы государственной границы.
— Витя, я не понимаю, к чему ты мне это рассказываешь, — Саша зачем-то потянула за ветку, и сверху на них посыпался рой холодных капель. — Я никак не могу повлиять на Мишу, если он... во всё это влез. Я этой стороны его жизни не касаюсь. Он сам принимает решения в тех сферах, которые ему интересны, а мне нет.
— И тем не менее ты можешь помочь ему — с моей помощью, конечно — грамотно залатать эту досадную прореху в отношениях с иностранными партнёрами, которых сейчас лучше не дразнить. Скажу даже конкретно, с близкими друзьями обоих Натановичей — и я не покойных Стругацких имею в виду. Среди твоих знакомых есть некто Валерий Игоревич, или отец Иоанн. В силу его специфического отношения к людям нашей профессии мне трудно рассчитывать на взаимность в общении с ним. А вот если ты нас как-то подружишь... Даже не меня — мне-то ничего не угрожает — а Миху. Миха обаятельный, общительный, открытый... Ты подумай, время есть. Но не затягивай. Опять-таки, даже в самом крайнем случае я Миху всегда прикрою. Просто сейчас открывается такое окно возможностей... Или ты думаешь, что если написано «он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет» — это с небес прилетит архангел Михаил в голубом вертолёте и водомётом смоет представителей «голубого лобби», которые попались на приманку цвета?
— Витя, извини, мне этот разговор совсем не нравится. Если Мишу посадят, я буду носить передачи, убьют — буду молиться за упокой его души. Но парить свою голову бредом передела рынков между какими-то проходимцами? Боже правый, я простой китаист, мне это в обед сто лет не нужно! У тебя ко мне что-то ещё? Или на этом закончим?
Виктор остановился.
— Планируется тихий конституционный переворот, всё согласовано, есть реальные выгодополучатели, всё идёт по плану. А мы хотим — и главное, можем — этот процесс сейчас перехватить. У отца Валерия Игоревича есть серьёзный зуб на очень больших людей и выходы на других, не менее больших. Нужно убедить его, во-первых, вернуться в Россию — под гарантии, а во-вторых, вернуться в бизнес. Знаешь, Саша, моя Света всегда очень хотела дочку, и вот у нас, кажется, получилось. И я, как человек. ответственный, очень хотел бы, чтобы ей было куда прийти. Не на руины, не с корабля на бал — и в проект сокращения населения... Собственно, только ради этого. Ради Витьки-второго и Сашеньки, тёзки твоей. Как говорится, велика Россия, а отступать некуда. Хотя, признаюсь честно, самому тоже хотелось бы ещё подышать приятным лесным воздухом.
— Витя, ну чушь же собачья! Во-первых, отец Иоанн со своим отцом побил горшки, и такое не склеивается...
— Ага, значит, кое-какая информация у тебя есть, — усмехнулся одноглазый, но только губами. — А говоришь, что не следишь за вопросом.
— Конечно, не слежу! — раздражённо бросила Саша. — Мне хватает моей лапши из Шэньси! («Ну, Мишка, только появись перед моими глазами!») Бред какой-то, Витя... ещё слушать тебя! Ты меня разыгрываешь, не иначе. У меня не укладывается в голове, что Миша мог во что-то такое вляпаться. Он для этого слишком умный человек!
— Конечно, умный, не спорю. Но зачем же так кричать, Саша? — хмыкнул он тоном то ли выпускника, то ли преподавателя Института специальных технологий города Торпы. — Не бойся, я своих друзей в беде не бросаю.

+2

168

Нет, Виктор не обольститель, он просто мразь, беспардонная мразь. Грязный делавар.

+1

169

Стелла, как я подозреваю )), Виктор является активным членом международной преступной организации спецслужбистов, не привязанной ни к одной стране мира, Far West LLC, куда входят буквально "каждой твари по паре". Очень специфические люди (Вы верно их охарактеризовали), причём всех национальностей, в том числе и моей, и Вашей, и американцы, и турки, и... кого там только нет. А более-менее юридически крыша оформлена саудовским принцем Турки ибн Фейсалом. Ему бы уже на покой, но это же не тело, это душа несытая и требующая такой жизни. 
Время от времени они под своим наднациональным "ковром" друг друга грызут, потом снова рассыпаются на кучки, потом начинают "дружить", потом опять сливают компромат каждый своей национальной внутренней или внешней разведке — и игра продолжается. Ну вот такой у них джаз. Одна из их задач — выявлять потенциальных лидеров и включать их в свою сеть или уничтожать.
Всё в точности по писаному: "Сказываю вам: в ту ночь будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится; две будут молоть вместе: одна возьмется, а другая оставится; двое будут на поле: один возьмется, а другой оставится. На это сказали Ему: где, Господи? Он же сказал им: где труп, там соберутся и орлы".

0

170

У саудитов вообще чуднЫе дела творятся. Их тянет в разные стороны. Такое впечатление, что они боятся, что золотую рыбку вытянут из пруда без них. И пруд этот уже, кажется, не нефтяной.

+1

171

(продолжение)
Саша снова поступила, как обычно: «открыла глаза в комнате страха». Это был её главный чэнъюй — фразеологический оборот, восходящий к классической литературе, которыми китайский язык набит, как булочка маком.
在恐惧的房间里睁开你的眼睛
Чем это хуже названия какого-нибудь приёма кун-фу, вроде «спрятать луну за пазухой»? В шаблонах есть спасительная и даже приятная гравитация. Это как базовые стойки в борьбе, которой пропитана вся дальневосточная культура. Да и всякая культура вообще. «Взамен погибельной дружбы жены со змием между ними полагается спасительная вражда».
Вражда.
— Витя, — сказала Саша твёрдо, — давай так: отставить пугалки и прочие мальчишеские глупости. С отцом Иоанном я тебя не подружу, точка. Об остальном, пожалуйста, с Мишей. Честно говоря, мне с детства были отвратительны идиотские игры мальчишек, у меня на них идиосинкразия. А если тебе действительно нужен друг, а не... подголосок в банде гопоты, тогда перестань быковать и разыгрывать из себя крутого. Как говорится, «покайтесь, ибо время близко». И знаешь, вообще-то я приехала сюда отдыхать, а не трепать себе нервы, поэтому если у тебя всё, то благодарю за поздравления, и... и хочу просто полежать в гамаке с книжкой.
Он мотнул головой, усмехнулся:
— Это точно, что муж и жена — одна сатана. Извини, если я тебя чем-то обидел. Но мне очень нужен наш откровенный разговор, как раз потому что я очень ценю Михаила. Очень! Знаю ему цену и... И скажу откровенно, он единственный человек, которому я бы хотел принести присягу. Но если тебя рядом с ним не будет, у него не будет амбиций. А ты его амбиции намертво блокируешь. Как нам быть, посоветуй?
— То есть ты уже подумывал над тем, чтобы меня убрать? — бесстрастно спросила Саша.
— Не вариант, — Виктор снова помотал головой. — Если тебя не станет, он тут же женится на какой-нибудь клуше и потеряет свою потрясающую интуицию. Отупеет, а может, и сопьётся. Или, наоборот, ударится в религию, пойдёт пешком на Алтай или на Афон, или Шамбалу искать. Видишь, я уже абсолютно все карты перед тобой открыл. Хотя бы просто не мешай ему, если не хочешь помочь.
— Помочь — в чём?
— Играть со мной в одной команде. В те самые мальчишеские игры, которые ты так презираешь.
— Витя, а можно один вопрос? — Саша подняла глаза, посмотрела ему в лицо. — Надеюсь, он не покажется тебе обидным.
— Конечно! — он остановится и развёл руками. — Всё, что угодно.
— Миша рассказывал, что когда ты служил в армии, тебя бросила девушка. Прислала письмо: извини, мол, но я выхожу за другого...
Он кивнул:
— Да, было дело. Но всё, что ни делается, то всё к лучшему.
— А ты с ней потом... как-то встречался? Тебе захотелось её — ну, увидеть, показать, как она просчиталась...
Виктор рассмеялся:
— Продолжим логический ряд: изнасиловать, закатать в бетон, закопать заживо, ха-ха-ха! Саша, это было больше двадцати лет назад и не имеет никакого отношения... ко всему.
— Ты обещал ответить на мой вопрос.
Он чуть поморщился:
— Единственное, в чём я действительно прокололся — да, был на взводе, на эмоциях... и мы забрели на минное поле. Миха ведь об этом рассказывал? До сих пор держит на меня зло, я знаю. Из нас двоих он бы выбрал Саню.
— Я так и не услышала ответа, но в принципе, мы друг друга поняли, да, Витя? Пойми, пожалуйста, и ты, чтобы больше не возвращаться к этой теме: я не играю в те игры, которые мне не нравятся.
— Понял. Спасибо и на том, что ты не будешь настраивать Миху против меня.
«По-моему, ты сам с этим прекрасно справляешься», — подумала Саша, но вслух ничего не сказала, лишь ограничилась пожатием плеч.
— Ладно, — с коротким вздохом резюмировал он. — Главное, что ты любишь Миху и уважаешь его личное пространство. Позволь откланяться?
— Ты не хочешь дождаться, когда он вернётся?
— Нет. Я приезжал только для того, чтобы поздравить тебя с днём рождения и поговорить. И в общем, доволен, что мы друг друга поняли. Играем честно. Ты нужна ему, он нужен мне. Можно сказать, мы заключили пакт о ненападении.
«Так я тебе и поверила», — подумала Саша, сдержанно кивнула на его прощальный поклон и некоторое время бродила по тропинкам, чтобы успокоиться.
[indent]
Вернувшись в коттедж, Саша даже не взглянула на гамак, натянутый на террасе, а взяла телефон и набрала в поисковике название компании, о которой говорил Виктор. Почитала. Потом набрала «Натанович бизнесмен компромат».
Шестнадцать человек только на первых трёх страницах. Алмазы, драгметаллы, порты, транспортные компании, рейтинги миллиардеров журнала «Форбс». Скандалы, убийства конкурентов, афилированные структуры, регистрация в офшорах. Обратная сторона луны.
«Ад пуст, все бесы здесь».
В какой-то момент ей стало трудно дышать, и она сняла кулон с луной и солнцем с шеи, бросила на столик, где лежала коробочка со стихами. Если бы она была дома, уже бы уткнулась головой в стекло иконы «Ангел Благое Молчание», чтобы как-то надоумил.
«Хотя этот змей мог запросто сказать первые попавшиеся имена и названия. Просто хотел посмотреть на мою реакцию. Господи, а я ещё Юрку дураком считала! Юрка слинял из этого гадюшника, как только дело запахло керосином, а Мишка...»
Подумав о керосине, она вспомнила о картах в своей сумочке и поскорее вынула их. Очень удачно, что в коттедже был камин.
Да, VIP-коттедж, два этажа, камин, баня... Элементы сладкой жизни.
«Наши люди в булочную на такси не ездят».
А она даже не представляет, какая у Мишки сейчас зарплата, и на что он тратит деньги.
[indent]
Коробочка-сундучок красного дерева была такая красивая, так искусно сделана, что Саше подумалось: «Кто-то старался, вырезал и украшал эту вещичку... Да и вонять будет сильно.  Сожгу только карты».
Открыв коробочку, она поставила её на каминную полку и вынула толстую колоду. Карты были новые, гладкие, и при этом тёплые, словно кожаные, вызывая в пальцах двоякие ощущения — очень приятные, но граничащие с чем-то постыдным.
Саша бросила колоду в чистый каминный зев, и только увидев россыпь картинок, подумала: а что, если камин декоративный? Если его нельзя зажигать?
«На улице есть место для мангала под навесом. Правда, сейчас там сыро...»
Она посмотрела на шкатулку, и вспомнилась цитата из Ремарка: «Женщина может бросить возлюбленного, но не свои платья».
Искусный ящичек красного дерева стал вдруг ей тоже неприятен.
«Господи, веду себя, как самый настоящий псих! Как тот несчастный Эрик из повести «Приманка для дьявола», которого запрограммировали в секретной военной лаборатории. Он съел конверт, а потом искал его по всей своей квартирке под крышей. И разругался со своей девушкой».
Саша присела на корточки перед камином и начала собирать карты. Поневоле она видела картинки, красивые и загадочные, как гравюры Дюрера, только цветные. И не смогла не остановиться, увидев «Повешенного Умберто Эко», как недавно пророчески высказался о себе Мишка.
Повешенный, обнажённый мужчина атлетического сложения, висел, привязанный за одну ногу к перекладине, укреплённой между ветвями двух деревьев. Его длинные иссиня-чёрные волосы свисали вниз, лицо с высокими скулами напоминало индейца, но широко раскрытые глаза были светлыми.
Чем дольше Саша смотрела на эту картинку, тем сильнее ей хотелось рассмотреть всю колоду. Только усилием воли заставив себя закрыть глаза, она смогла собрать колоду, и тогда открыла глаза, чтобы вернуть карты в шкатулку, а шкатулку снова запихнула в сумку.
«Просто выброшу в реку. Как сокровища Агры».

0

172

А ведь Виктор знал слабину: карты не только рассказывают, карты и спрашивают. Саша устоит перед их вопросами?

+1

173

Стелла, посмотрим, как напишется. Мне самому интересно :) Работаю!

+1

174

Она пробовала читать свою электронную книгу, но чтение не успокаивало. Жёг соблазн открыть телефон и поискать что-нибудь о картах Таро. Тогда Саша отложила книгу и потрогала струны гитары, которую они привезли с собой, потому что Мишка обещал ей серенады. Пощипала, как гусли, и сказала вслух:
— Сестра моя гитара.
И повторила по-японски под получившийся гармоничным аккомпанемент:
— Ваташи-но имоото-ва гитаа дес!
Да, именно: эта гитара действительно была её настоящая сестра. Не та, другая дочь Олега Львовича, которая даже не захотела встретиться с Сашей.
В голове сложилось хокку, и Саша загнула пальцы, чтобы проверить слоги.
[indent]
Для человека
Без роду и племени
Гитара — сестра
[indent]
Такое хорошее стихотворение стоило записать. Но если открыть сумку и взять записную книжку, там колода карт, а если открыть телефон и записать в электронный блокнот, там интернет и информация о Таро.
Интересно, а Виктор как-то помирился со своей матерью — или тоже подневольно носится со своей обидой как с писаной торбой? Какие страсти мучают человека, что он становится властолюбцем? И тот «Повешенный» на карте — почему его повесили, за что и кто?
Первая ассоциация, которая пришла к ней сразу: апостол Пётр, Шимон бар Йона, Симон Ионыч, Кифа-Камень, брат Андрея Первозванного, муж неназванной жены и зять болящей тёщи, который сам попросил распять его головой вниз, потому что считал себя недостойным висеть подобно Учителю. Держатель ключей от рая и сам ключ к нему, отключающий огненные колёса херувимов, которые при неправильном переводе превратились в пылающий меч Архангела Михаила.
Одним из немногих после пророка Иезекииля о херувимах дерзал мыслить Феодор Студит, и Саша тоже как-то дерзнула, заметив в беседе с отцом Иоанном, что само слово «херувимы» в русском языке морфологически совершенно идентично джинсам, и наверняка в пакибытии это имеет какое-то умопостижимое и даже видимое выражение. У царя Давида в 17-м псалме очень интересно сказано, что когда его вопль дошёл до слуха Бога, то Всевышний наклонил небеса и сошел — «и мрак под ногами Его; и воссел на Херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра». Если рассматривать соответствующее место תהלים‏‏‎ так, как там написано, то у Саши, например, возникает ассоциация не с посадкой на колёсный транспорт, а буквально «невидимые ранее ноги погрузил в видимое одеяние», как в брючины — и пошёл.
Саша отогнала мысль о Повешенном, но тут же появилась вторая ассоциация, словно подкладка шубы. (В «Хромой судьбе»: «С трибуны говорили почему-то о какой-то шубе. О дорогой шубе. Об импортной шубе. Шуба была украдена. Шуба была украдена нагло, вызывающе. Кажется, собрание призывалось не воровать шубы…» — при чём тут шуба?) При явной потенциальной силе Повешенного, со всеми его мускулами и хорошо прорисованными кубиками на животе, кинетически он беспомощен, как камень, падающий на дно. Беспомощен настолько, что единственный выход, другого нет — принять свое положение как волю Самого и соединить свою волю с волей Бога.
А что может быть большим дном, чем высшая земная власть?
«Он и в преисподнюю спустился. — Он единственный человек, которому я бы хотел принести присягу».
Господи, какой ужас… Разрежённый воздух всё истончается и истончается. И мрак под ногами — воистину.
«Если они такое могут, так уж лучше по-старому. Тут уж не просто страшно делается, а хоть и не живи вовсе… я не знаю… и, главное, дети? Как с детьми-то? У вас есть дети? — Был сын, — сказал Андрис. — Извините, — сказал шофер. — Ничего, — сказал Андрис, — это было давно».
Сашу пронзило некое предчувствие: да, Мишка скажет, что раз у них нет детей, значит, можно рискнуть. Ни зятя, управляющего крупнейшей госкорпорацией, ни сына, занимающего пост главы системообразующего банка, ни дочери на финансах страны, или на островах, или в Лондоне, или шут знает где ещё, у них быть не может, а значит — да здравствует абсолютная бескорыстная свобода за други своя.
Опричная свобода.
В глазах потемнело. Проклятый Витька с его картами! Загнал её, как шар в лузу, в бездну чернейшего страха перед будущим.
Поняв, что от надуманных фантазий, обступивших разум, как черти с картины Босха, ей может стать по-настоящему плохо, Саша решительно встала и вышла из коттеджа на воздух. Можно, например, поинтересоваться в административном корпусе услугами спа.
Под открытым небом по-прежнему не было солнца, и день — скорее уже ранний вечер — подёрнулся более плотной серой дымкой.
«Раскрась небо звёздами», — вспомнила Саша название песни ирландской певицы Энии, гениальной затворницы без мужа и детей. И сразу придумалось новое хокку, качество которого она проверила всё тем же древним способом, загибом пальцев:
[indent]
Солнечным светом
Сказано слово «любовь»
И так хорошо!
[indent]
Сделав следующий шаг, Саша наткнулась на Михаила. Буквально налетела на него за поворотом дорожки.
— Алька, ты только глянь, какую вкуснятину я для тебя заначил! — обрадованно воскликнул он, весь пропитанный сыростью и запахами воды, но довольный как слон, потрясая перед её носом чёрным полиэтиленовым пакетом с оборванными ручками. — Карасики! Жареные! Вкусные, как семечки! Мы бы всё там схрумкали, но я сказал: ребята, я с вами токмо волею пославшей меня жены и не могу вернуться без ёлки!
— Мишка, да ты весь мокрый, как утопленник! А ну быстро под горячий душ! Ещё не хватало воспаление лёгких схватить!
— Так у нас же есть баня! Сейчас затоплю!
— Пока ты затопишь баню, у тебя температура начнётся! Давай-давай, пойдём скорей в дом, и раздевайся.
— «Раздевайся»! Алюшка, это самое прекрасное слово в твоих устах! Слово, сказанное солнечным светом!
— Да перестань ты дурачиться! Вот нельзя без приключений... Сколько у вас с собой было?
— Аленькая, ну зачем мне пить, если я пьян от любви к государыне рыбке? Я просто хочу дурачиться в отпуске! И буду! Ну, чуть-чуть приняли… Но клёв отличный! Правда, одна мелюзга — но вкусная, как семечки! Но по три! Но по пять!
— Я уже поняла. Вот объясни мне, зачем было пить? Ты же знаешь, как я ненавижу пьяных!
— Алюшоночек, так а кто пил? По сто грамм для сугреву — это же вообще не о чём! Да я не замёрз, не переживай, мы там такой спарринг устроили! Знаешь, как приятно руки-ноги размять! Когда ты в два раза старше, а эти пацаны — вроде молодые, здоровые, а летают, как кегли! Они, оказывается, уже пятый год сюда приезжают, именно на карася, да и просто встретиться. Тоже бывшие погранцы, дружат с армии... Хорошие ребята.
— Господи, да поднимайся уже в дом! — разозлилась Саша. — Вот сейчас развернусь и вернусь в Москву, а ты делай, что хочешь!
Михаил пригасил дурашливую радость и миролюбиво вопросил:
— «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать»? Наверное, ты очень-очень без меня скучала, и никакая книжечка не компенсировала моё отсутствие, да? А спинку мне потрёшь под душем? Или нет, давай пока я буду мыться, ты поешь карасиков, они ещё тёплые должны быть… раз хочется кушать... Аленькая, да я совершенно трезвый! Ну ты чего? Смилуйся, государыня рыбка!
«А ведь он был бы очень рад нашей ссоре», — подумала Саша.
— Разувайся и куртку сбрасывай, — сказала она, шагая вслед за мужем, поднимаясь с ним на крыльцо и входя в коттедж. — И джинсы! Мокрое же всё!
Он послушно подчинился; Саша увидела, что носки у него сухие, и тогда немного успокоилась.
Они поднялись по ступенькам на второй этаж, Михаил то и дело оборачивался, ожидая от неё каких-то объяснений.
— Здесь был Виктор, — сухо сказала Саша, садясь на кровать, небрежно накрытую тяжёлым велюровым покрывалом. — По его словам, приезжал, чтобы поздравить меня с днём рождения. Напугать ежа голой задницей.
— «Здесь был Вася!» — провозгласил Мишка, но уже не так громко, и вынул из своего пакета другой, поменьше и прозрачный, завязанный вокруг двух пластиковых тарелок, между которыми помещались заявленные караси. — А где он? У нас? Или в бильярдной?
Оглядевшись, он увидел поднос на столике, на котором стояли стаканы.
— Не знаю. Уехал. Да оставь уже, иди мыться! — она встала, отняла у него оба пакета, сняла с подноса стаканы и водрузила пакет с карасями на поднос, а внешний, шуршащий, скомкала и выбросила в корзину.
Но голоногий Мишка и не думал беспокоиться о своём здоровье.
— Так. С этого места, пожалуйста, поподробнее, — он спокойно стащил с себя толстый тёплый свитер, так же неторопливо вынул из корзины пакет и завернул свитер туда, потом с шуршанием уложил куда-то в низ шкафа. — Где Витька?
— Говорю же: не знаю, уехал. Он сказал, что ты замешан в каких-то бандитских разборках, отжимах бизнеса, и всё такое.
— М-м-м... И он приезжал для этого?
Саша снова села на кровать.
— Подарил мне отвратительные карты Таро. Сначала я хотела их сжечь, но… Боюсь, они будут плохо гореть, и завоняют тут всё. Их лучше утопить.
— Покажи.
— Потом. Иди в душ!
— Да иду, иду. Но ты всё-таки карасиков поешь. Вкусные очень, правда. А потом зайди и помой мне спинку, хорошо?

0

175

Виктор страшен еще тем, что, как черная Тень. Посеет сомнения - и отойдет в сторону, понаблюдать. Если объект клюнет на удочку - можно работать дальше. Не клюнет - ищем другой метод. Но он - не отстанет.

+1

176

Стелла, опять-таки вспомним Стругацких:
"— Тебе не приходило в голову, что он бросает камни по кустам?
— Нет, — сказал я честно.
Бросать камни по кустам — в переводе с нашей фразеологии означает: пускать по ложному следу, подсовывать фальшивые улики, короче говоря, морочить людям голову. Разумеется, теоретически вполне можно было допустить, что Лев Абалкин преследует некую вполне определенную цель, а все его эскапады с Глумовой, с Учителем, со мной — все это мастерски организованный фальшивый материал, над смыслом которого мы должны бесплодно ломать голову, попусту теряя время и силы и безнадежно отвлекаясь от главного.
— Не похоже, — сказал я решительно.
— А вот у меня есть впечатление, что похоже, — сказал Экселенц.
— Вам, конечно, виднее, — отозвался я сухо.
— Бесспорно, — согласился он. — Но, к сожалению, это только впечатление. Фактов у меня нет".
Но завершаю зарисовку "Ante Lucem":
[indent] 
Михаил сначала внимательно рассмотрел ящичек с вырезанными на крышке квадратными буквами вокруг дерева, открыл его и перебрал карты. В его руках они перестали быть такими уж страшными, но Саша всё равно прижималась к Мишкиному тёплому боку в гостиничном махровом халате. Чтобы чувствовать себя в безопасности и в трезвом уме. Потому что от страха у неё появлялось нечто вроде кессонной болезни: немели конечности, и голова отключалась. Если же на уровне тела она чувствовала себя в безопасности (например, укутавшись в плед), то страх отодвигался.
— Ну, да, Витька всегда любил фокусы с картами... Алька, а что, собственно, тебя так напугало? Может, это какой-то ближневосточный антиквариат, а мы просто тёмные люди, поэтому не в курсе? И шкатулка красивая…
— Да тут же чистый сатанизм, привет из преисподней! Ты посмотри на эти жуткие рисунки! Неужели ты не видишь, не чувствуешь? Самый что ни на есть точный перевод слова «порнография»: грязнописание!
— М-м-м… — скептически протянул он, рассматривая картинки. — Разве что эта? Для какого-нибудь девятнадцатого века, конечно, караул, леди очень даже двигается.
Михаил показал карту, на которой была изображена обнажённая пара в экстазе соития, женщина сверху. На горизонте угадывались райские деревья — с листьями и змеем позади женщины и с изобильными плодами позади мужчины. Грозный светловолосый ангел, закрывая солнце крыльями, смотрел на них с неба то ли с гневом, то ли с завистью.
— Сцена из Книги Еноха, — сказала Саша. — Видишь, это не Адам: под ним не постель, а тоже крылья. Падшие ангелы совокуплялись с дочерьми человеческими, и это из-за их потомства Бог устроил потоп. Они перепортили весь человеческий генофонд. Разве тебе не страшно, не жутко?
— Да что же тут страшного? Я, знаешь, как та герцогиня из «Алисы», которая видала такие холмы… Хотя… — он взял следующую карту (это была башня, в которую ударяла молния, а с верхней площадки летели вниз два человека — царь и царица) и понюхал не то плотную бумагу, не то кожу. — Если это подарок с сюрпризом, может, они пропитаны каким-то наркотиком? Афродизиаком или галлюциногеном, с него станется... Чувствуешь запах?
— Так, убери их немедленно! И вымой руки! — воскликнула Саша, вскочила и, бросившись к окну и расшторив его, поскорее потянула за металлопластиковую ручку.
В комнату ворвался влажный холодный воздух.
— Аленькая, да успокойся!
Она слышала, как он собирал карты. Щёлкнул замочек сундучка, и Мишка, поставил его на стеклянный столик, где лежала гитара.
— Он сказал, что с большой радостью убил бы меня, потому что я мешаю твоим амбициям, — сказала Саша, глядя в ночную тьму и плотнее запахиваясь в палантин. За окном были слышны шорохи близкого леса.
Михаил приблизился, обнял её за плечи, поцеловал в шею под волосами, начал покусывать позвонки.
— Вымой руки.
Он нехотя отпустил её, проворчал:
— По-моему, ты принимаешь его дурацкие шутки слишком близко к сердцу. Не бойся. Я с ним поговорю, он извинится.
— Он сказал…
— Ну, что он ещё сказал? — в голосе мужа послышалось лёгкое раздражение.
— Он сказал, что буквально на днях ты кого-то убил. Какого-то бизнесмена.
— М-м-м? А точнее?
Саша развернулась к нему лицом:
— Миша, мне не нравится… всё это! Куда они тебя втянули? Чем ты сейчас занимаешься?
— Сейчас — именно сейчас — я пытаюсь понять, как тебя успокоить. Аль, ну зачем эти искры из глаз? Возьми себя в руки, дочь самурая, и спокойно объясни, чего он от тебя хотел и почему ты так психуешь.
— Лучше бы ты шёл охранником в супермаркет, чем иметь дело с этим… с этим… с этим упырём! Юрка тебя просто подставил — тоже мне, друг называется!
— Стоп. Юрка-то тут при чём?
— А при том, что ты всю жизнь был честным человеком, и я хочу, чтобы ты всегда оставался честным человеком!
Он ничего не сказал в ответ, взял гитару, которая лежала на круглом стеклянном столике, коснулся струн. И начал петь, с каждым тактом ревя всё громче и громче, уже не Гребенщиков, а прямо Высоцкий на взводе:
[indent]
Мама, я не могу больше пить,
Мама, я не могу больше пить,
Мама, вылей всё, что стоит на столе,
Я не могу больше пить!
[indent]
На мне железный аркан,
Я крещусь, когда я вижу стакан,
Я не в силах поддерживать этот обман,
Мама, я не могу больше пить.
[indent]
Патриоты скажут, что я дал слабину,
Практически продал родную страну,
Им легко — а я иду ко дну,
Я гляжу, как истончается нить…
[indent]
Я не валял дурака —
Тридцать пять лет от звонка до звонка,
Но мне не вытравить из себя чужака.
Мама, я не могу больше пить!
[indent]
Мама, я не могу больше пить,
Мама, я не могу больше пить,
Мама, позвони всем моим друзьям,
Скажи, я не могу больше пить!
[indent]
Вот она, пропасть во ржи,
Под босыми ногами ножи,
Как достало жить не по лжи!
Я не могу больше пить!
[indent]
Скажи моим братьям, что теперь я большой,
Скажи сестре, что я болен душой!
Я мог бы быть обычным человеком,
Но я упустил эту роль,
[indent]
Зашёл в бесконечный лес,
Гляжу вверх — но я не вижу небес,
Скажи в церкви, что во всех дверях стоит бес,
Демон Алкоголь!
[indent]
Мама, я не могу больше пить,
Мама, я не могу больше пить,
Мама, вылей всё, что стоит на столе,
Я не могу больше пить!
[indent]
На мне железный аркан,
Я крещусь, когда я вижу стакан,
Я не в силах поддерживать этот обман,
Мама, я не могу больше пить!
[indent]
Струны смолкли, он повесил гитару на спинку стула на котором сидел, и, перебравшись на кровать, лёг на спину. Она закрыла окно и села возле мужа. Он лежал, закрыв глаза, халат на его груди разъехался. Саша провела пальцем по шраму.
— Наверное, он спрашивал о твоём знакомом, — сказал Мишка. — Об отце Иоанне.
— Да, — сказала Саша, убрав руку.
— Надо будет с ним поговорить. У тебя есть его телефон? — он открыл глаза, такие же светлые, как у того Повешенного на карте. — У его отца есть молодая жена и маленький ребёнок. И собственный остров в Индонезии, на котором папик держит целую частную армию. Во времена оны он приторговывал какими-то секретами Радиотехнического института и, во-первых, был завербован — ты не поверишь, иранской разведкой. А во-вторых, сейчас использует свой остров как базу для торговли чем-то таким, что интересует одновременно наших китайских, турецких и израильских товарищей. Можно по-тихому предупредить человека и не спугнуть его интересантов. Всё-таки российский гражданин, жалко, если его разденут — он в своё время нашу страну на хорошие деньги нагрел, вернуть хотя бы половину в закрома Родины...
У Саши опять стало холодно и противно в животе.
— Господи, а ты к этому каким боком?
— Алюшка, ты же мне сама говорила, что в последние времена слово «тайна» будет написано у Вавилонской блудницы прямо на лбу. Витька сейчас носится с идеей посадить моего шефа в депутаты области. А на вопрос, где он собирается взять средства на это дело, тут же рассказал о схемах достаточно пристойного отъёма в обмен на парочку бумаг из сейфа своего ведомства. Пока он думает, какой гешефт из этого можно сварить, хотелось бы донести до отца Иоанна, что можно помочь его отцу выйти живым из драчки спецслужб до того, как она началась. Жена его отца вообще ни сном ни духом, просто продала себя за понюшку табаку. Из Нижнего Тагила, младший брат с ДЦП, а сама эта девочка то ли скрипачка, то ли виолончелистка, а папик был спонсором конкурса, или что-то такое… Вот, думаю, как поступить, чтобы… В общем, чтобы «наблюдать голову змия». Или «соблюдать», как правильно?
«Мишка, ну почему тебе больше всех надо?!» — чуть было не закричала Саша, но слова  застыли у неё на губах. Мужчины не меняются. Когда она размазывала слёзы и сопли в Ялте посреди лютых 90-х (и будучи внутри, не чувствовала, как они люты, просто вместе с мамой считала копейки и глотала слюну при виде батончика «Баунти), только он один закрыл её собой от человека в чёрных очках.
По-прежнему всё тот же Исайя, Иешаяху — «спасение, посланное Богом».
«И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня».
Такой же, как тогда, и всегда был таким.
Но если мужчины не меняются, почему изменился отец отца Иоанна, стугацковский Саша Привалов? Как он из советского физика-лирика стал международным бандосом, покупателем свежего мясца?
Это была та самая «реальная жизнь», которую Саша ненавидела до черноты в глазах. Ещё в школе ей страшно импонировала мысль Родиона Раскольникова: «Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к чёрту!»
— Миша, — безнадежно спросила Саша, — может, тебе действительно устроиться охранником в «Пятёрочку»? Зачем тебе всё это? Есть же… я не знаю, клубы единоборств, школы телохранителей, да хоть физкультуру в школе преподавать!
И тут же вспомнился физрук из Торпы Дим-Димыч, суперагент сверхцивилизации. «Были демоны, мы этого не отрицаем. Но они самоликвидировались».
Как же самоликвидируются они, держи карман шире! Нет, преподавать физкультуру — тоже не вариант. Везде достанут.
Михаил вздохнул:
— Что поделать, Алюшка, так карта легла. Я именно сторож брату своему. Мало ли, что ему взбредёт на ум? Ты же сама говоришь, что такой Нимрод нам не нужен.
Вздохнула и Саша:
— Это ужасно, Миша. Худший кошмар для такой обывательницы, как я.
— Но ты со мной, Аленькая? Ты же со мной?
— С тобой, — сказала она, обнимая мужа и целуя его в лоб. — И что там ты говорил о карасиках? Они действительно такие вкусные?
— Да. Я, наверное, пойду попрошу хлеба в столовой?
— Не надо. Я уверена, что они будут вкусные и без хлеба.
[indent]
Эта ночь в коттедже была совсем не такой счастливой, как прошлая. Мишка уснул, как только коснулся головой подушки, и Саша напрасно дышала ему в шею.
«Наверное, это надо воспринимать, как милость Божию, — подумала она, обнимая спящего мужа. — Путь спасения для вечной жизни. Если уж я абсолютно стерильна в плане любви к детям и никак, ни при каких обстоятельствах не могу спастись чадородием… Значит, меня пропечёт через утробу благодаря любви к моему Мишеньке. Так или иначе, но всё равно пропечёт. Переживать за него всеми внутренностями… на совсем уж безвоздушной высоте. Любовь — она же Бог, а значит, «огнь поядающий».
Как толковал это место из апостольского «Послания к Евреям» святой Иоанн Шанхайский (труды которого Саша сейчас переводила для китайских друзей — всего для трёх человек, но она не считала, что тратит личное время зря), когда предмет прикасается к огню, то меняется: или сгорает, или закаляется. Так и человек, прикасаясь к Богу или гибнет, или спасается. Огонь — всегда огонь!
Саша прижалась к Мишкиной спине, пристроила свои холодные ноги к его ногам, как к печке. Он что-то пробормотал во сне. Кажется, назвал её по имени. У Саши пресеклось дыхание от нежности и от горя: значит, и во второй половине жизни она будет видеть его так же редко, как в первой.
«От прикосновения к нему получается и пепел, и сталь — в зависимости от того, что прикасается. Если человек держит себя как железо, то его железная сила станет стальной. Если распускается до слабости соломы — сгорит. Каждый рано или поздно неизбежно прикоснется к Богу, и горе ему, если не приготовить себя к Встрече. Лев Толстой небрежно, самоуверенно, а не в страхе Божием, приблизился к Богу, недостойно причастился и сделался богоотступником. Лопата в руке Господней, Он честно предупредил. Лопатой подбрасывается зерно и солома. Зерно падает у ног Вседержителя и собирается в житницы Жизни, а солома уносится ветром и пропадает».
Так же когда-то она прижималась к Косте и к Егору, хотела любить — но те были только фантомы, тени. Знал ли что один, что второй, что у неё мёрзнут ноги? Нет, каждый искал только своего, а не её, Аленькую Альку.
А она? Она искала только спину, за которой можно укрыться от чёрных очков Фарита Коженникова, но так и не нашла. Да, помогала им учиться, тогда это казалось синонимом спасения. Спасала их. Но ни один, ни второй не могли предложить ей спину, потому что сами её не имели в том смысле, как об этом писал Павел Флоренский: «злое и нечистое лишено хребта, то есть сущности, а доброе реально, и хребет его есть самая основа его бытия».
«Потому так хорошо укрыться за спиной доброго человека», — подумала Саша. И ещё подумала, что где-то на диаметрально противоположной точке земного шара молодая женщина, живущая в роскоши, даже не подозревает о том, что готовится её спасение. Так и душа, живущая в расслаблении и лени, не подозревает о Замысле насчёт неё. Той скоро придётся покинуть зелень и синь и беломраморную виллу, и она будет думать о потере и страдании, хотя на самом деле это будет спасение и жизнь.
«Так и я трепещу от мысли, что с Мишей может что-то случиться, хотя умом понимаю, что это беспокойство будет только на пользу моей ленивой, любящей комфорт и уют эгоистичной душе».
Сквозь сон она вспомнила, как рассказывала чудесному батюшке Феодору Студиту, мужу, давшему жене свободу, о том, что в глубине души очень сочувствует древним евреям, сделавшим золотого тельца. И не просто сочувствует, а чувствует себя прямо-таки им сродни. Понимаете, отче, Бог спас их от фараона, провёл по морю, накормил манной, напоил водой из камня, спас от жала змей — и они хотели как-то запечатлеть своё счастье. Запечатать Бога, как муху в янтаре. Как все простые люди, дрожащие о земном. Они готовы были отдать всё своё золото, которым Бог их наградил при бегстве из Египта, лишь бы так и дальше продолжалось: хорошо, и комфортно, и привычно. Не хватать звёзд с неба, но и не рисковать головой в кустах. Они боялись Бога Живаго, им нужен был удобный мёртвый бог, как у всех. «Ну, чем мы хуже нормальных цивилизованных людей, таких, как египтяне? — думали они. — Почему мы не достойны нормальной цивилизованной страны и нормальных цивилизованных богов, которым можно приносить раз и навсегда установленные жертвы — и спокойно заниматься своими делами?» А Моисей ушёл наверх, в небо, и там были громы и молнии, долетал шум, долетал блеск, и всё было очень страшно и совершенно непредставимо, но народу, только что избегнувшему смерти, ясно было одно: с этой самой горы Синай чего-чего, а спокойствия и житейской теплоты точно ждать не стоит. Так же и я: у нас с мужем не было медового месяца, но вся моя жизнь — медовый месяц. При том, что мы с ним всегда где-то врозь, в своём, а когда встречаемся, то... Это точно не страсть, хотя я так же буйна плотью, как жезл Аарона листьями. Просто мы с ним вдвоём одно, я бы говорила с ним вечность, и так жалко времени — на сон, и даже на телесную близость, потому что хочется познать его, а он неисчерпаем, и как же это чудесно! И ещё я знаю, как он хрупок и уязвим. При всей его физической силе. Девять грамм свинца могут превратить его совершенное тело в ничто. Иероглиф «ничто» передаёт мой страх лучше, чем какое-либо слово. Когда мы вместе, я трепещу от радости, что он рядом со мной, и ужасаюсь, что это так ненадолго... И конечно, я бы хотела как-то запечатать своё счастье в видении приятной зрелости, уютной старости и какого-то очень хорошего бессмертия — как у Гумилёва, «протестантский прибранный рай», точнейший образ. Но знаю, что ничего такого с ним быть не может, да и не было никогда. Он будет жить в ветре и потоке, и обязательно потащится на какую-нибудь гору, спасать народ, высекать воду из камня, рисковать быть укушенным, но возносить змея на жезле… И ежеминутно забывать обо мне! Господи, как тяжело быть женой великого человека! Ты знаешь, что кроме Тебя меня никто не любил, я была никому не интересна. А как только я стала интересна ему, я стала интересна другим людям. Я перестала бояться людей. Умом я понимаю, Боже, что любовь — это отречься от своего эгоизма и идти за Тобой, служа тем, кому я могу быть нужной. Собственно, Ты сотворил меня и дал столько талантов, чтобы спасти как можно больше других людей знаниями о Тебе, я понимаю. Но и просто так Ты меня любил, теперь, когда меня любит муж, я это знаю подлинным ясным знанием, не гадательно, не сквозь мутное стекло. И Ты видел, как я понуждала себя служить ближним, которых не любила. Любовь — это плод жизни, а вся моя жизнь до Миши была эгоистическим желанием закрыть глаза и сидеть в уютном домике под пледом между четырёх ножек стула, и никогда не рождаться в эту страшную жизнь. Источник тепла и энергии, побуждающей меня жить и вылезать из-под пледа, — это мой муж и Слово, интерес к непостижимому Тебе и Твоему произведению — языку в его множественности. И к богатству и такой же непостижимости Твоего чудесного творения — моего любимого Мишеньки! Ты остаёшься константой, а Миша — переменной, побуждающей меня расти. Между вами я как между двумя добрыми ладонями. Самый сладкий Твой дар для меня — сон, но я готова прервать его ради него и изучения языка и Тебя через язык. Ты знаешь, что когда я открываю глаза, мне приятно думать, что есть мой муж и Слово. Слово, сказанное солнечным светом. Когда Ты требовал, чтобы я отреклась от себя ради него, но я сбежала — Ты простил меня, Ты покрыл мою слабость и мой страх, как настоящий Отец. Это был бы неподъёмный крест для меня, Ты знаешь. Но ты хочешь сделать меня сильной и всё-таки провести через горнило самоотречения, только теперь мне предстоит отречься от себя и разделить Мишу уже не с одним человеком, его ребёнком, а со всем моим народом. Да, я не буду переживать физическую боль, от мысли о которой у меня шевелятся волосы (Господи, Ты пережил муку на Кресте, но зачем Ты не отменил муку женщины? Неужели она недостаточно терпит, терпя в своей жизни ребёнка, а то и не одного? Или ответ я могла бы получить, только испытав материнство?) Ты видишь, как я не люблю маленьких детей, их слабость и неразумность. Когда я вхожу в студенческую аудиторию, свою задачу я вижу именно как слущивание с них незрелости и безответственности. Я всегда общаюсь с ними как со взрослыми, не терплю сюсюканья, и вообще заискивания перед молодёжью. При выпуске они должны совсем перестать быть неразумными детьми, это мой профессиональный долг. Сам посуди, если я с первокурсниками с трудом работаю, то младенцев просто не терплю — и Ты меня счастливо избавил, моя благодарность безмерна… Но теперь я понимаю, что этого не избежать. Хорошо. Я согласна. Если Ты назначил ему понести власть так, как я не смогла понести беременность — и я понимаю, что железный аркан на нём теперь из-за меня, если бы я тогда согласилась родить, Мише не пришлось бы нести клятву Исайи — пусть будет, как Ты хочешь. Да будет воля Твоя. Я всецело буду следить за тем, чтобы отречься от себя до конца. Вот, я пришла к тому же, к чему пришла в Торпе. Я, дикая маслина, привитая на древо Жизни.
«И перед Твоим Именем, познать Которое невозможно…»
В уме Саши вдруг проскочила цитата из мультфильма, «хищное серое животное из четырёх букв». Буквы, безусловно, были «вав», «коф», «тет» и «реш», записанные справа налево, уж это-то имя можно было узнать без особого труда.
«Перед Именем Твоим я даю ту же клятву, что в Торпе: я отказываюсь бояться. Да, я отказываюсь бояться!»

+1

177

Саша растет сама над собой.
Все же ей для абстракций необходимо материальное приложение. Иероглиф и Миша - это для нее две точки опоры. Вот так у меня прочитался текст.)
Так получается, что Виктор все же больше хочет денег, чем власти. Или для него это только начало?

+1

178

Стелла, и Ваша реплика насчёт иероглифов имеет конкретное графическое выражение, которое я покажу в разделе картинок :)
А Виктору, конечно, нужна власть, говорят же, что это самая сильная страсть на свете.
Но у меня другая зарисовка есть, более приятная:
[indent]
Горы

Заслышав поворот ключа, Саша сразу оказалась у двери, и когда Михаил вошёл, сразу спросила: «Получилось?» Хотя могла бы и не спрашивать, видела по лицу. Всё же прозвучавшее слово было как печать, скрепившая договор. Как в псалме: «Творяй ангелы своя духи, и слуги своя пламень огненный».
Сколько она видела толкований на это изречение и не могла понять, почему все уважаемые отцы и мужи не чувствуют в оригинале главного: всякую сущность Господь использует для Замысла, всякое лыко — помещает в строку. Творит добро из всего, что подворачивается под руку.
Но самое главное, конечно, заключалось в том, что Мишка уже снова дома. Как будто просто пришёл к ужину после работы. Как все нормальные люди.
И как у них всегда было принято, Саша не уточняла и не выспрашивала никаких подробностей. Он сам сказал:
— Отвёз их туда, где никто не догадается искать. К его бывшей жене.
— И она — приняла? — удивилась Саша. Судя по отрывочным сведениям из уст отца Иоанна о матери, вряд ли пожилая дама горела желанием увидеть в своём доме молодую разлучницу с приплодом.
— Представь себе! — ответил Михаил, довольный и более того — счастливый. — Меня даже ужином покормили, так что если у нас ничего нет...
— А чаю хочешь? С чизкейком! Спасёшь меня от переедания.
— Хочу. И спасу! И знаешь, пока ехал, с таким наслаждением представлял, как ты мне почитаешь конец из «Соляриса»! Можно?
— О, это всегда пожалуйста! — просияла Саша.
Михаил пошёл в душ, а она — в комнату, и сняла с полки старый томик Лема с тремя самыми любимыми вещами. Хотя рядом стояло и новое полное собрание, но эта книга была им особенно дорога.
А потом Саша вернулась на кухню и поставила на плиту чайник. И стукнула в дверь «ванны», которая была не заперта: спинку не помыть? Чтобы Мишка там не завис надолго.
[indent]
Усадив мужа за стол, поставив перед ним чашку с чаем и тарелку с порезанным на мелкие ломти куском творожного пирога, Саша устроилась на своём месте, развернула книгу — и с выражением озвучила мысли Криса Кельвина о несовершенном божестве, которое пытается рассмотреть свои творения и понять: во-первых, что у него получилось, а во-вторых, чем он (или она? ведь Солярис в оригинале был женского рода) может обрадовать свои творения.
Время от времени она смотрела на мужа и видела, что уж его-то радует вполне. А он время от времени вставлял реплики по тексту, как у них было заведено.
— «...и что сила всех наших чувств, разом взятых, не может противостоять этим законам, а может их только ненавидеть. Извечная вера влюбленных и поэтов во всемогущество любви, побеждающей смерть, преследующие нас веками слова «любовь сильнее смерти» — ложь. Но такая ложь не смешна, она бессмысленна...»
— Жаль, никто ему не подсказал: «идеже хощет Бог, побеждается естества чин», — с улыбкой заметил Михаил, любуясь женой. Саша, продолжая читать, улыбнулась и благодарно кивнула ему, а не горькому скепсису автора.
— «...ни на одну секунду не верил, что жидкий гигант, который уготовил в себе смерть сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса безуспешно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, что он, несущий меня бессознательно, как пылинку, будет взволнован трагедией двух людей».
— «Что есть человек, яко помнишь его, или сын человечь, яко посещаеши его?» Алька, правда, здорово, что «посещать» и «помнить» — синонимы? Паки, паки, иже херувимы!
— «...годы среди мебели и вещей, которых мы вместе касались, в воздухе, еще хранящем ее дыхание? Во имя чего? Во имя надежды на ее возвращение? Надежды не было. Но во мне жило ожидание — последнее, что мне осталось. Какие свершения, насмешки, муки мне еще предстояли? Я ничего не знал, но по-прежнему верил, что еще не кончилось время жестоких чудес». 
— Аминь, — сказал он и отхлебнул из своей кружки. — Всё-таки как хорошо Лем писал... Что с того, какие там у него были политические убеждения, главное — книги!
— Потому что в соавторстве! — сказала Саша, поднимая палец к потолку и закрывая книгу. — А самое главное, что мы можем друг друга обнять. И сейчас спокойно ляжем на наш диван.
— Что, успела соскучиться? — счастливо усмехнулся он.
— Ещё как! — воскликнула Саша. — Знаешь, Миш, до того как мы познакомились, я всегда считала дурами и именно бабами — ненавижу это слово! — тех особей женского пола, которые вцеплялись в мужиков и ныли, что муж куда-то вечно убегает.  На работу, с друзьями на рыбалку, в баню, в путешествия... Вот, думала, идиотки: если другого человека от тебя тошнит, неужели твоё нытьё прибавит тебе и ему радости? А самой слабо заняться чем-то если не лично, то хотя бы общественно полезным? И вообще, не понимала, как может быть хорошо рядом с мужчиной — с самым неприятным субъектом во вселенной, которого только можно представить. И вдруг поняла, представляешь?
— Вот только сейчас, да? — добродушно фыркнул он. — Как товарищ Васнецова, которая хотела сию же минуту открыть дискуссию с профессором Преображенским?
— Ага. Когда любишь — очень хочется быть рядом с любимым. Может быть, это то самое женское, «к мужу твоему обращение твоё, а он будет властвовать над тобой»? Тогда понятно, почему у мужчин не так. Но самое прекрасное, что при тебе божественное наказание не натирает мне душу. Нет никакого наказания! Тот факт, что я тебя люблю, меня не ломает, не превращает в робота, запрограммированного на похоть, нытьё и недовольство. У меня всегда есть чем заняться, но... Но как же хорошо, когда ты рядом! Правда-правда.
— Мне тоже хочется быть с тобой, всегда. Но хочется же быть тебе интересным. Принести тебе в клюве мёд, а не пшик. Говорить с тобой о чём-то таком, что бы помогало тебе...
— Говорить? — улыбнулась Саша. — Что я слышу! Ты хочешь говорить? Ну, говори.
— Помогло перестать быть Несмеяной. Эти речи тоже принимаются?
— А ты совсем её не любишь, Несмеяну бедную?
— Я хочу, чтобы она не боялась. Тогда ей захочется смеяться от счастья. Хочу показать ей, что свобода — это совсем не страшно. Что замыкаться не нужно. Что мир принадлежит ей так же, как и мне. И он, этот мир, становится хорош именно тогда, когда свободно дышишь и ходишь, куда хочешь. Душой, или телом, или духом...
— Правда? Ты так уверенно об этом говоришь?
— Ну, конечно!
Саша погладила книгу ладонью. Вздохнула:
— Помнишь, на Раа мальчишки на Пробе перебирались на другую сторону реки с закрытыми глазами? По камням? У самого обрыва, где начинался водопад?
— Ну... если напрячься... и включить воображение... Почему же не вспомнить о том, что я великий и могучий утёс!
— И ты, конечно, смог это сделать? Перейти по камням?
— Алюшка, ты же сама наделила Настойку Аира всеми совершенствами, — улыбнулся Михаил, делая последний глоток. — И если уж говорить о наказании... Когда я с тобой, я тоже свободен от ига. В делах моих рук не проклята земля, а наоборот... так и жаждет... моих рук... да? — он взял её руки в свои. — Хотя пот лица, да и всего тела, при этом совсем не отменяется, но даже потеть при такой работе не неприятно, а? Не в лом. Трудишься, потеешь — а лень молчит!
— Но эта земля тебе ничего не родит, — сказала Саша, высвобождая руки. — Ни терний с волчцами, ни звёзд — ничего. Не обидно, что весь пар уходит в свисток?
Его улыбка стала бледнее, но не сошла с губ.
— Аль, ты ведь помнишь наизусть, что сказал Адам, когда услышал, как страшно осуждена его жена? Плоть от его плоти и кость от его костей? На зависимость, на муку?
— Он дал ей имя. То есть подтвердил волю Бога о её зависимости. А в этом имени была вся суть наказания: родящая. Она стала землёй, которая родит. Он её от этого не защитил. Хотя мне кажется — да простят меня, если это ропот или дерзновение не по уму — что Богу было бы приятно, если бы Адам хоть тут дерзнул защитить жену и придумал ей совсем другое имя. Тогда, может, их бы сразу простили, и они обрели способность снова жить в раю.
— Аль, разве я не снял с тебя это наказание? — спросил Михаил.
Он собрал пальцем крошки, оставшиеся от чизкейка и, не глядя на Сашу, продолжил:
— Есть народы, которые любят пустыни, а есть народы, которые любят горы. Они питаются от земли, которая родит, как положено человеку, пока он жив, но любят — любят-то они такую землю, которая совершенно не родит. Которая прекрасна в их глазах нипочему. Просто так. В этом их сотворчество с Творцом — любить без всякой выгоды, просто за красоту, за небо. Когда я служил в Таджикистане... Какое там небо, ты бы видела! Не заглушаемое никаким электричеством. А звёзды — ну, миллиард, или больше, как на Раа. И абсолютно бесплодные горы. Там не растёт даже трава. Один камень, камень совершенный, голый, как человек, изгнанный из рая. Сначала я думал: вот ёлы-палы, я же родился на севере, я морозостойкий, люблю снег, люблю лыжи — мог бы служить на границе с Норвегией, зачем меня заслали сюда, в эту щель мира, на сковородку? Неужели из-за отца? Чтобы я выжил там, где отец не смог? А потом понял: нет, потому что на северной границе на камнях всё-таки растут деревья, а на южной... На тех камнях нет ничего. И ночью мороз. Никаких признаков жизни, кроме той, что в самом человеке. Семь тысяч метров над уровнем моря. Проба, знаешь, до самых печёнок, то-то там гепатитом заболеть, как простудой, на раз. И эти горы я прочувствовал, как тебя. И с духами стал на равных, когда это понял — что знаю эту землю так же, как они. Даже больше: она им мать, а мне жена. Они из неё вышли, а я в неё вхожу. Крайний юг — это полное отсутствие жизни. Я помню, когда ты сказала, вот недавно совсем, что в библейском миропонимании север — это не направление, а синоним Бога, а юг — или поле деятельности, или место, где является богооставленность, то подумал: да, точно. Та земля — она не несёт проклятья, она словно вне его. Там и терний с волчцами не получишь, она вообще не предназначена для обработки, о ней совсем иной замысел. Горы невозможно возделать. По большому счёту, их нельзя даже толком взорвать. Они поглощают всякие взрывы — будь то в тротиловом эквиваленте, будь то в терминах энтузиазма или горя. Но с ними можно договориться. Вести диалог. Просить о тропке, или о тени, или об укрытии. А вот ни покорить, ни приспособить, ни освоить их нельзя. Они один на один с небом — или с тобой, если ты достоин.  Как моя Алька, — он поднял глаза, улыбнулся, встретившись с её глазами, — над которой я не властен. Вдруг, бывает, в расселине журчит ручеёк — дар горы, как твоя влага во время любви. Но никакой травы, никаких родов, ничего живого вообще. Эта вода в камне — сейчас — только для моей жизни, и больше ни для какой. А выше снег, вечные льды. «Вот какая мне досталась жена, — думал я. — И понятно, почему я служу именно здесь. Школа молодого бойца для семейной жизни с моей Аленькой». Даже похвастался... один раз. Перед Саней и Витькой. В один из выходов талибы загнали нас на перевал, пришлось дать хороший крюк, вымотались так, что... Ужасно. И тут снова нарвались, уже на других. Именно как у Лема: «ещё не кончилось время жестоких чудес». И вот лежим в камнях, а я чувствую: реально отдаю Богу душу. Потому что, как у Высоцкого: здесь вам не равнина, здесь климат иной. Точно. Но как представил, что им меня или тащить, или вот тут заложить камнями... Говорю: «Ребята, прикиньте, я женат, и моя жена — ну, в точности, как эти горы. И на вид, и по характеру. Николай Второй, когда ещё был наследником, после первой встречи со своей будущей женой был так потрясён предчувствием... и любовью с первого взгляда, что выцарапал на рамах нескольких картин в Зимнем дворце её имя. Сейчас эти граффити показывают туристам». Они сначала думали, что я брежу. Потом зашевелились оба: появилась разность потенциалов, любопытство сильнее смерти, да и надежда. «Тут, — говорю, — где-то точно должен быть горячий источник, просто сердцем чую. Ночью мы в нём отсидимся, духи уйдут — и мы двинем потихоньку до дому, до хаты». И после того случая я их полюбил, эти горы. Даже думал свозить тебя, показать, красота же неописуемая! Никакие фотографии не передают, их нужно только видеть. Но ты у меня не путешественница, а там всё-таки очень суровые условия, и никакой цивилизации.
— Не-а, я не путешественница, и без цивилизации не могу, — сказала Саша, через стол кладя свои ладони на его руки. — Только по крайней нужде, ради Слова. Или как в той притче — помнишь? Когда старец шикнул на гору, чтобы она, глупая, не двигалась, когда идёт дискуссия о вере, которая двигает горы. Господи, Мишка, если с тобой что-то случится...
— Любимая, со мной ничего не случится. Со мной уже всё случилось.

0

179

Горы, которые ничего не родят... Не такие высокие, как те, что осваивал Михаил, но такие же бесплодные.
Я их видела: Арава. Едешь - и на десятки километров только камень. Ни чахлого кустика. Даже камнеломок следа нет. Как и воды.
Захотелось Лема перечитать. )

+1

180

Стелла, спасибо за отзыв, который для меня очень ценен. Мы же знаем, что такие горы предназначены для совершенно особенных вещей! Исключительно для них и больше ни для чего. Это небесный заповедник :)
А Лема, конечно же, надо перечитать. С каждым перечитыванием в другом возрасте совсем на другое обращаешь внимание. Сам автор считал, что из тройки его безусловных шедевров — "Солярис", "Непобедимый" и "Эдем" — "Солярис" самый лучший. Прекрасно понимаю, почему все фильмы, которые снимали по этой книге (а их было три), вызывали у него такое активное неприятие.

+1

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » #Миры, которые мы обживаем » Отрывки и наброски