ПРОЛОГ
Москва. Суббота
– Аскольд, я клянусь тебе...
– Мне не нужны твои клятвы, мне нужны мои деньги. Сегодня ты обещал принести всю сумму. И где она? Или слово твоё ничего не стоит? Тогда...
– Аскольд, деньги все собраны, до копеечки, как и обещал, даже саквояж приготовил, но обстоятельства...
– Меня не интересуют обстоятельства, Синяк. Где МОИ деньги?
– В банке, Аскольд. Они в целости сохранности лежат себе в банке и ждут своего часа.
– Почему же ты не взял их с собой?
– Говорю же – обстоятельства. Сегодня банк закрыт для обслуживания клиентов. Завтра воскресенье. А вот послезавтра...
Аскольд глянул на своего помощника Тимоху  – тот кивнул, подтверждая слова Синяка.
– Завтра меня в Москве уже не будет.
– Послезавтра обязательно получишь всю сумму, ты же меня знаешь.
– Знаю, – Аскольд в задумчивости постучал пальцами по столешнице. – Хорошо. Привезёшь мне их послезавтра в Затонск в течение дня. Вечером я уже оттуда уеду.
– В За... тонск? – с небольшой заминкой произнёс Синяк, и лицо его при этом приняло такое выражение... Но Аскольду было не этого. – Я пришлю их... с курьером. Курок! – крикнул он в сторону двери. Появился молодой крепкий мужчина. – Курок – Аскольд. – Мужчина остро взглянул на Аскольда, кивнул и скрылся за дверью – Теперь ты знаешь его в лицо и ни с кем не спутаешь. А мне светиться самому, сам понимаешь, не след.
Аскольд кивнул, заканчивая разговор. Синяк поднялся и попятился к двери. Аскольд жестом его остановил и добавил:
– Я буду в гостинице «Мадрид». Курьер спросит господина Крылаткина, Илью Николаевича. Это буду я сам или... – и кивнул в сторону Тимохи.
Тот склонил голову с зализанными на пробор волосами...

Часть 1
САКВОЯЖ
Затонск. Привокзальная площадь
Курок
Курок сошёл с московского поезда на затонский вокзал и огляделся. Обычный провинциальный вокзал: носильщики с тележками, извозчики с экипажами на любой вкус, начальник вокзала, важно шествующий по перрону – до Курка донеслось: «Доброго здоровьичка, господин Дрёмов... Доброго дня, Никита Гаврилович...» – пассажиры, тоже сошедшие с поезда, и дежурный полицейский – куда уж без него. При виде его высокой фигуры сердце Курка ёкнуло, и он покрепче перехватил ручку саквояжа, что привёз с собой. Туповатое, на взгляд Курка, выражение лица полицейского обмануть курьера не могло: вот такие-то туповатые были самыми опасными: вцепятся, как барбос в кость, – ни вжисть не отпустят.
Курок неспешно, хотя хотелось скоренько добежать до извозчиков и побыстрей покинуть гостеприимный вокзал, прошествовал мимо Никиты Гаврилыча, прошёл, прикрывшись тремя пассажирами, направлявшимся прямо в вокзальный буфет, мимо дежурного полицейского, мысленно перекрестившись, когда тот на мгновение повернулся к Курку спиной, и вскочил в ближайший экипаж. Не удержавшись, оглянулся: полицейский направлялся прямо к нему...

Синельников
Синельников не зря был почти что постоянным дежурным на затонском вокзале. У него глаз намётанный, всё и всех видит, клиентов полицейского управления за версту определяет. Вот и сегодня попался ему на глаза человек, сошедший с московского поезда. Ничем вроде не примечательный: одет как чиновник, в руках саквояж, выйдя из вагона, тот оглянулся по сторонам. Да только Синельников сразу определил: «наш человек». В смысле по управлению проходит, не иначе. Как определил? Да просто чутьё у него на таких людей.
Одет как чиновник, но форменная тужурка слишком новая по сравнению со штанами, чуть другого цвета и на локтях не потёрта, как это бывает у настоящих чиновников. Саквояж – что саквояж? – тоже обычный, но из недешёвых. Да такой в управлении только у Штольмана есть, да ещё у доктора Милца. И то они разные: у ЯковПлатоныча подороже, из хорошей кожи, хоть и потёртый немного, но ещё довольно крепкий. У Милца тоже крепкий, но сильнее потёрт и другой формы. Конгури... конфуириции... или как там его? В общем, чуть другой фигуры, фигурации – во, вспомнил необычное слово! А у этого... пассажира – как у Штольмана. Разве ж простой чиновник такой саквояж себе может позволить?
И ещё. Заметил, как приезжий оглядывался: всё внимательно осмотрел, всё заметил: и носильщиков, и извозчиков, и Дрёмова – чуть улыбнулся при этом, а как на него, полицейского, глянул, так даже вздрогнул. Чуть-чуть. И в лице изменился. Слегка. Но у Синельникова – чутьё! Оно его ещё ни разу не подводило. Потому Егор Степанович отвернулся, когда «чиновник» проходил мимо, а потом проследил, как тот прыгнул в экипаж.
Синельников сделал извозчику знак «стоять» и направился к пролётке...

Хорёк
Хорёк – по полицейскому протоколу Хорохин Степан Андреевич – страшно... скучал. Он вообще любил, когда все бегают и кричат, размахивают руками – словом, толпа, и он в первых рядах, если не в центре внимания. А тут... Тишь да гладь да Божья благодать. Ни тебе суеты, ни тебе толкотни. Хоть ложись и помирай... от скуки. Спереть, что ль, у кого кошелёк? Иль ещё что-нибудь подобное сделать? Только вот полицейский – Синельников. Глазастый, собака. Так что на перроне спереть ничего не удастся. Разве что в городе. Проследить за каким-нибудь растяпой... Но, на первый взгляд, интересных с этой точки зрения «клиентов» не было.
Сидел Хорёк на фундаменте недавно установленной у вокзала решётки в тени сирени и бездумно смотрел на перрон, к которому подошёл московский и пассажиры стали выходить из поезда. Извозчики зашевелились в ожидании заработка. И Хорёк выхватил из пассажиров какого-то чиновника с саквояжем и проводил его глазами до самого экипажа. Тот вскочил в пролётку, стоявшую ближе всех к Хорьку, и оглянулся назад, на перрон. Изменившись в лице, мгновенно уронил саквояж наземь и раскинулся на сиденье, положив руку на бортик.
Хорёк глазам своим не поверил! Саквояж валялся на земле, в пыли, никому не видный и никому... не нужный? Ноги сами понесли его к экипажу, а руки сами схватили вожделенный саквояж. Что делать дальше? Куда нести свою добычу? И почему экипаж стоит на месте?
Хорёк выглянул на перрон из-за пролётки: полицейский направлялся прямо к экипажу со странным пассажиром. Думать было некогда. Хорёк отступил к изгороди и сунул саквояж в высокую траву под сиренью. Тот как в воду канул. Если не знать и не приглядываться, вообще ничего не видно...

Курок
Экипаж стоял на месте, и это пока устраивало Курка. Полицейский подошёл и уставился на него в упор.
– В чём дело, господин полицейский? – повернулся к тому курьер, старательно изображая спокойствие, хотя сердце стучало как сумасшедшее и во рту пересохло.
Полицейский молча смотрел на Курка. Это молчание ещё больше раздражало и нервировало. «Что ему надо? – лихорадочно думал про себя курьер. – Саквояж я скинул. Требовать от меня показать свой багаж он не имеет права... Или имеет?.. Чёрт, чёрт, чёрт! Лишь бы саквояж не увидел!» Но тут полицейский обошёл экипаж. Курок замер, чувствуя, как по спине течёт пот.
– По какому делу прибыли в Затонск? – спросил полицейский, глядя себе под ноги.
– По слу... жебному, – Курок тоже  посмотрел на землю и... обмер, не поверив своим глазам: саквояжа на земле не было...

Синельников
Синельников поздно сообразил, что задерживать чиновника не за что: он уже стоял перед пролёткой и смотрел на сидевшего в экипаже. Егор Степанович заметил и капельки пота на висках, и руку, судорожно сжавшую бортик, но в остальном всё было в порядке... кроме чутья. Но чутьё к делу не пришьёшь, как говаривал Штольман. Синельников с тоской подумал, что придётся, видно, подозрительного типа отпустить, если сейчас не найдётся ничего, за что можно задержать. На всякий случай он обошёл экипаж с другой стороны, но и там ничего не было.
– По какому делу прибыли в Затонск? – на всякий случай спросил он, чтобы оправдать своё поведение, нарушавшее «гражданские права обывателей», как не преминул бы написать в «Затонском Телеграфе» Ребушинский, будь он здесь.
– По слу... жебному, – чуть запнувшись, ответил чиновник.
– По служебному, – повторил Егор Степанович и махнул
рукой извозчику. – Ехай, Нефёд. Простите за беспокойство – служба, сами понимаете.
Чиновник кивнул, и пролётка тронулась. Синельников проводил её глазами, пока она не скрылась за поворотом. «Эх, – подумалось ему, – надо было спросить, по какому ведомству служит... Не сообразил... растяпа». Расстроившись, он повернул ся и тут заметил старого знакомца – Хорька. Тот стоял у ограды и крутил в руках листик сирени. Заметив, что полицейский смотрит на него, Хорёк оживился и засеменил к Синельникову.
– Здравы будьте, вашбродь, – приподнял он картуз. – Как служба? Всё ли ладно?
– А ты что тут делаешь? – строго спросил Синельников. – «Клиентов» присматриваешь?
– Как можно, вашбродь? – искренне обиделся Хорёк. – Вот шёл мимо, смотрю: вы идёте. Дай, думаю, поздравствуюсь.
– А ты почему на вокзале околачиваешься, когда поезд при был? Иди отсюда, Хорёк, пока я добрый, – рявкнул полицейский, расстроенный своей неудачей с уехавшим чиновником. 
– Эх, Егор Степанович, - укоризненно проговорил Хорёк, – не ласковы вы с людьми. А ведь они вам ничего не сделали.
– Я с тобой ласковым буду, когда в клетке сидеть будешь. Уж так... поласкаю – на всю жизнь запомнишь. Иди отседа, я сказал. Чтоб я тебя здесь не видел.
Хорёк вздохнул тяжело, кинул листочек и зашагал прочь...

Курок
Курок в каком-то мороке ехал по Затонску. Саквояж со ста тысячами... «А был ли он?» - мелькнула шальная мысль и улетела неизвестно куда. Был. Точно был. Курок помнил его тяжесть в руке, гладкую ручку, потёртую кожу... Он кинул его на землю. Даже слышал, как тот глухо бухнулся в пыль... И где он?
– Куда едем? – спросил извозчик, когда экипаж въехал на Главную улицу Затонска.
– В гостиницу «Мадрид», – машинально ответил Курок.
А потом спохватился: зачем ему в гостиницу ехать, когда главного у него нет? Что он скажет «господину Крылаткину», которому надо было передать саквояж? Если явиться с пустыми руками – это верная смерть. Не от Аскольда, так от Синяка – наверняка.
«Саквояж пропал на вокзале, значит, там его и искать нужно, – лихорадочно думал Курок. – Кто там был возле? Возчик отпадает: он на кóзлах сидел, на землю не спускался. Полицейский подошёл, когда саквояжа у меня уже не было. Кто там был ещё?»
Курок закрыл глаза, мысленно восстанавливая, что и кого видел.
Он шёл к экипажу – с саквояжем в руках... Перед ним трое пассажиров, вышедших с ним из вагона, свернули к вокзалу – саквояж был при нём... Он подошёл к экипажу и вскочил на подножку, держа саквояж в руках... Оглянулся – и саквояж полетел на землю... Что-то такое ещё было! Что? Или... кто? Точно, был. Мужичонка в картузе. Он сидел у ограды и... Он видел, как я скинул саквояж!
– Стой! – крикнул он, и экипаж остановился. – Едем на вокзал, – и протянул деньги. – Быстро доедешь – дам вдвое.
Извозчик удивлённо оглянулся на седока, но ничего говорить не стал: куда скажут, туда и везём...

Синельников
Синельникову вдруг захотелось... отлить. Идти в вокзал было далековато, да и невтерпёж, никого вокруг нет, никто не увидит – он шагнул в кусты сирени. Он уже застёгивал ширин- ку, когда взгляд его упал на примятую траву возле фундамента ограды. Словно что кинули туда. Полицейский раздвинул траву и увидел саквояж. Видать, спрятал кто. Нашёл место!
Синельников вылез из кустов, поставил саквояж на фундамент и щёлкнул замком... Таких денег в своей жизни Егор Степанович никогда не видел. Аккуратные пачки, перетянутые узкими бумажками. Аж в глазах зарябило.
Стоп! А саквояж-то чей? Вроде Егор видел сегодня такой... Точно, у Штольмана! Да нет, у начальника сыскного постарее, потёртее, а этот новый почти и вроде темнее... Значит, не штольмановский. Тогда чей?
И тут Синельников воочию "увидел" этот самый саквояж в руках того чиновника, что с Нефёдом уехал. Эх, как же это он прошляпил! Точно, заскакивал в экипаж чиновник с саквояжем, а когда Синельников подошёл, саквояжа ни в руках у того не было, ни в пролётке. Синельников ещё специально экипаж обошёл и с обратной стороны везде посмотрел, даже под пролётку глянул... Вот не зря он приметил того чиновника, – чутьё не обманешь!
Сколько же здесь денег-то? Много. Да не просто много, а очень много. Что делать-то с ними? Обратно положить да наблюдение установить, чьи они? Или в управление отнести?
Синельников растерянно посмотрел вокруг – и увидел полицейский экипаж с Мефодием на козлах, выезжавший на привокзальную площадь. А в экипаже – Штольман с Коробейниковым. Синельников с облегчением выдохнул...

Штольман
Штольман подвёз Коробейникова на вокзал – нужно было опросить кассира по расследуемому делу, – а сам собирался ехать в управление разбираться с пресловутым Аскольдом. В бумагах, полученных вчера, было сказано, что некий московский барыга, по кличке Синяк, отправил своего курьера с очень большими деньгами для Аскольда в Затонск. Сколько, зачем и почему сюда, в бумагах не говорилось. По непроверенным данным, Аскольд затевал какое-то большое мошенничество. Предлагалось проследить, по возможности, задержать и препроводить в столицу... То есть, к своим уголовным делам добавлялась ещё головная боль по Аскольду. Настоящее имя его (Аскольд, возможно, кличка), внешность, особые приметы и тому подобное не известны. То есть ищите иголку в стоге сена. Подручных у него много, но особо он выделяет некоего то ли Тимоху, то ли Тихона, которого боятся так же, как и самого Аскольда. Поскольку свои обещания он всегда выполняет и ни перед чем не останавливается.
Обо всём этом Яков Платоныч размышлял по дороге на вокзал. И тут...
Тут к экипажу подошёл Синельников и показал саквояж. По его словам, видел он его в руках сошедшего с московского поезда чиновника, нашёл в сирени, но не знал, кто его туда засунул...
Штольман на глаз пересчитал пачки – тысяч сто, не меньше. Судя по деньгам, это и был ожидаемый курьер из Москвы от Синяка.
Яков Платонович оглядел внимательно саквояж.
Новый, почти не ношенный, с крепким замкóм. Даже завидно. Свой саквояж был далеко не новый, в некоторых местах потёртый и, самое главное, с почти сломавшимся замкóм. Почти, потому что замóк либо наотрез отказывался открываться, и тогда его приходилось колотить чем-нибудь тяжёлым (обычно это было пресс-папье со стола в кабинете управления), либо раскрывался в самое неподходящее время (например, прямо на улице) и тогда приходилось, сгорая от стыда, подбирать рассыпавшееся «хозяйство».
Анна как-то поинтересовалась, что Яков носил в саквояже, с которым не расставался, уходя на работу. Узнав, сначала смеялась, а потом весь день фыркала.
– Отмычки да перочинный ножик как-то не смотрятся рядом с томиком Тургенева, уликой в носовом платке, связкой отмычек и пирогами с капустой, завёрнутыми в чистую тряпицу. Вы не находите, Яков Платоныч?
Штольман ничего странного в таком наборе не находил. Но сейчас разговор не об этом.
Сегодня у замкà саквояжа с утра было весёлое настроение, и он уже несколько раз (точнее, три) раскрывался. Один раз Штольман подобрал выпавшее, а два других успел придержать распахнувшиеся створки. Он был зол на саквояж, вернее, на себя за то, что собирался, но так и не собрался починить проклятый замóк. Потому что Анна по секрету сообщила ему, что родители купили два саквояжа: для Виктора Ивановича и для зятя. И в ближайшее воскресенье собираются осчастливить Якова Платоныча подарком. Но до воскресенья было целых пять дней, и Штольману ещё предстояло маяться со своим саквояжем и сломанным замкóм.
Поэтому он так внимательно рассматривал обнаруженный Синельниковым саквояж и тихо завидовал его владельцу. Свой саквояж он предусмотрительно сунул в руки Коробейникова: допрос кассира мог пока потерпеть.
– Как он выглядел? Куда поехал? На ком?
Синельников обстоятельно доложил.
«Растёт Егор Степанович, – отметил про себя Яков, – вон как хорошо описал! Не зря, значит, взбучку в своё время получил!» Штольман поморщился, вспомнив дело инженера Буссе, свою ссору с Анной. Он даже щёку потёр, куда прилетела Анина пощёчина.
– Вот что Егор Степанович,  – Синельников даже вытянулся: начальник сыскного обращался по имени-отчеству только к тем, кому благоволили или поручал нечто серьёзное, – доставьте саквояж в управление. Возьмите наш экипаж и Мефодия вам в помощь. Будьте по дороге внимательны.
Потом передал саквояж с деньгами Синельникову, а сам подхватил свой, радостно распахнувшийся в давно знакомых и, надо думать, любимых руках начальника сыскного. Штольман с раздражением захлопнул саквояж, громко щёлкнув замкóм.

Хорёк и Курок
Хорёк далеко не ушёл. Не хотелось бы терять такой куш. Потому, прогулявшись до буфета в здании вокзала и пропустив шкалик, снова вышел на площадь и... замер. Синельников нашёл-таки саквояж и теперь разглядывал его содержимое.
Хорёк перебежал поближе к кустам сирени и из-за растущего рядом высокого дерева с толстым стволом пытался разглядеть, что делает полицейский. Может, повезёт, и он перехватит саквояж у зазевавшегося служителя закона. Хорёк это умеет делать мастерски. Вспомнить хотя бы украденную на спор прямо из-под носа зазевавшейся торговки цветастую шаль с кистями. Какая шаль! Какие кисти! Правда, тут же толкнуть её никому не удалось. Баба, обнаружив пропажу, раскричалась так, что хоть святых выноси. А тут и... Да что ж это такое?! Откуда они здесь взялись?
На вокзальную площадь въехал полицейский экипаж с Мефодием на козлах, Штольманом и Коробейниковым, и Синельников кинулся к ним. Хорёк приуныл: видно, сегодня не судьба ему разбогатеть. А как всё хорошо начиналось! Саквояж, упавший в пыль прямо перед носом, кусты сирени, оказавшиеся рядом, трава, ни разу не кошенная, надёжно спрятавшая вожделенный саквояж, тупой полицейский (не чета дотошному Ульяшину, например, или Коробейникову, знавшему Хорька как облупленного), ни о чём не догадавшийся и не задержавший его как возможного подозреваемого и...
Тут чья-то крепкая рука дёрнула Хорька за шиворот, и он оказался больно прижатым к стволу дерева, в тени которого прятался. Кто тут ещё?..
– Ты куда саквояж дел, падла? – прошипел прямо в лицо Хорьку давешний чиновник, что сбросил с пролётки саквояж прямо в пыль.
– Ка... кой... сак... во... яж... – еле прохрипел полузадушенный воришка.
– А тот, который я скинул с экипажа, когда полицейский подошёл.
– Что... упа... ло... то... – попытался расцепить чужие руки, сжавшие ворот рубахи так, что воздух едва-едва проходил.
– Это ты у меня сейчас пропадёшь ни за что, харя воровская. У своих крадёшь?!
– От... куда... ж... я... зна... что... свой... – из последних сил прохрипел Хорёк и обмяк в руках чиновника.
Курок чертыхнулся: ну вот, не хватало ещё в мокруху вляпаться. Он опустил мужичка на траву и похлопал того по щекам. Мужичок открыл глаза, сфокусировал их на лице Курка и с трудом поднялся, кряхтя и отплёвываясь. Встав на ноги, чуть покачавшись, якобы приходя в себя, он тут же дёрнулся в сторону. Но убежать ему не дали – знал Курок такие хитрости – ворот затрещал, но выдержал, не оторвался.
– Где он? – прошипел прямо в лицо Хорька чиновник.
– У полицейских.
– У кого именно?
– У Штольмана, начальника сыскного. Вон он стоит у экипажа.
Курок внимательно посмотрел на высокого человека, запоминая, и дёрнул Хорька за шиворот, чуть его не оторвав.
– Вернёшь мне саквояж в целости и сохранности. Прямо сейчас, пока они его куда-нибудь не увезли.
– Это как же!.. Это что же!.. Я?..
– А кто? Ты же его спёр, гнида. Вот теперь и доставай.
– Да как же я его теперь достану? – жалобно вопросил Хорёк, понимая, что отвертеться не получится. «У, бешеный! Того и гляди из глаз искры посыплются, а изо рта – пламя...»
– А это не моя забота. Как хочешь, так и доставай. Но прямо сейчас, я сказал! Иначе... мокрого места даже не останется – из-под земли достану.
Хорёк шмыгнул носом: этот достанет! 
– Я тебя с саквояжем во-о-он том экипаже ждать буду. Как тронусь, так и хватай. На ходу запрыгнешь. Понял?
Хорёк кивнул.
Курок отпустил ворот его рубахи, отряхнул ему пиджачок, поправил картуз и отошёл. 
Что делать-то теперь? Как саквояж из рук полицейских вырвать? Из рук... вырвать... Хорёк вспомнил, как он на ярмарке – опять же на спор! – выхватил у заезжего купца часы, когда тот их дружку показывал, хвастаясь. Эх, была не была. Можно попробовать...
Он дождался, пока Штольман опустил руку с саквояжем и отвернулся в сторону, и...

Штольман
Мимо полицейского экипажа пронёсся какой-то человек в картузе, выхватил саквояж прямо из рук Якова Платоныча и помчался к тронувшейся пролётке. На ходу вскочил, и та помчалась...
– Стой!!! – громко крикнул Коробейников, выхватив из кармана полицейский свисток.
Но дунуть не успел: его руку придержал Штольман.
– Погодите свистеть, Антон Андреич. Вот пролётка пустая рядом, садитесь – и за ними.
Они вскочили в экипаж.
– За пролёткой с возницей в цилиндре! – выдохнул Коробейников. – И быстрее!
– Как скажете, ваше благородие, – отозвался возница.
Штольман пригляделся:
– Никодим – ты?!.
– Я, – кивнул тот, – опять мы с вами встренулись...
– Да, – согласился Штольман, – ты давай побыстрее, а то укатят – не догоним.
– А Нефёд что, нарушил что или... сделал? – полюбопытствовал Никодим, трогая экипаж.
– Не он, – вновь заговорил Штольман, когда экипаж повернул на Главную улицу и впереди замаячил цилиндр возчика, увозившего похитителя в своём экипаже.
– Нас седок его интересует, – пояснил Антон Андреич.
– Который из двух? – спросил Никодим, подгоняя лошадь. – Двоих он везёт.
– Двоих? – заинтересованно переспросил Яков Платоныч. – Сам видел?
– А то как же, – с достоинством отвечал возчик, подёргивая вожжи, – я ж у наших возчиков за главного – перед самим Павлом Петровичем, городским головой, ответствую... Да... Так вот, Нефёд сначала чиновника в город повёз, потом возвернулся и на повороте встал. А тот чиновник кудась отошёл, а потом снова сел к Нефёду в экипаж. Потом туда второй заскочил, с саквояжем...
– А куда чиновник тот ехать хотел, не слыхал? – переглянувшись с Коробейниковым, спросил Штольман.
– Как не слыхать, – притормаживая лошадь (на Главную вывернулась пролётка прямо перед экипажем Никодима – пришлось пропустить), отвечал возчик: – К гостинице «Мадрид», сказывал.
– Точно знаешь? – уточнил Коробейников недоверчиво.
– Точно, – кивнул возчик, – я пока ж не глухой...
– Значит, за ним и езжай. Только так, чтобы не слишком заметно было, что мы им интересуемся, – велел Штольман, откидываясь на спинку сиденья. – Да садитесь, Антон Андреич. Не на ногах же всю дорогу стоять.
– Боюсь, упустим, – вздохнул помощник, садясь. – Вон, уже коляска между нами едет, а сбоку ещё какая вывернется, пропустим и... упустим!
– Не упустим, – отозвался Никодим. – Нефёдов цилиндр ни с чем не спутаешь, а его за версту видать.

Главная улица Затонска
Курок и Хорёк
Хорёк запрыгнул в экипаж, и тот сразу тронулся.
– Быстрей! – велел бешеный вознице, повернулся, глянул на Хорька недобро.
У того аж засосало под ложечкой – и не от голода, а от дурного предчувствия. «Эх, зря я сегодня на вокзал потащился. Нужно было куда в другое место. На базар хотя бы... Там и зевак побольше, и еда...» – От мысли про еду, засосало ещё сильнее. Хорёк вспомнил, что сегодня у него и маковой росинки во рту не было. А время-то к обеду...
– Давай сюда, – выхватил у него из рук саквояж бешеный.
Саквояж распахнулся прямо в руках, словно того и ждал. Оба седока заглянули внутрь...
В нос Хорьку ударил... запах пирогов! с капустой!! Боже, как давно он не ел ничего подобного!!! Рот сразу наполнился слюной. Хорёк чуть не захлебнулся ею.
– Это... что... – прохрипел бешеный, переводя нехороший взгляд на Хорька.
– Пи... ро... ги, – с трудом проглотив слюну, выговорил тот. – С капустой, кажись...
– Я вижу, что пироги, и слышу, что с капустой! – угрожающе прошипел Курок. – А где день... где МОЙ саквояж, падла?! – и замахнулся...
Хорёк зажмурился и откачнулся, чуть не слетев с экипажа. Курок успел ухватить того за пиджачок и дёрнул на место.
– Сидеть! – рявкнул он в самое лицо мужичка. – Сейчас я тебе всё оторву, что торчит! Где саквояж?!
– Не знаю я ничего! – заверещал, было, тот, но Курок дёрнул его так, что ткань затрещала. «Убьёт! Вот прямо сейчас им убьёт!» – с ужасом подумал Хорёк. – Велели выхватить саквояж – я и выхватил, а тот ли, другой – не моё дело...
Курок приотпустил мужичка. И правда, кто же знал, что саквояж не тот? Тот, сталбыть, увезли. Курок зо злостью захлопнул саквояж, что был в руках. Тот смачно звякнул и... не закрылся. Пришлось сверху прихлопнуть кулаком по замку, для надёжности. Закрылся...
Курок приподнялся и глянул вперёд из-за спины кучера: через пролётку перед ними ехал экипаж с полицейским на козлах, а в экипаже сидел... тот полицейский, что подошёл на вокзале! Курок сел, сунул саквояж под кóзлы и задумался...
Хорёк искоса поглядывал на бешеного и тоже размышляла, как бы побыстрее и незаметнее соскочить. Но не тут-то было.
Бешеный что-то решил, схватил Хорька за шиворот и прошипел прямо в лицо:
– Принесёшь мне мой саквояж. Этот достал, – бешеный ткнул ногой под скамью, – и мой достанешь.
– Как?! – изумился Хорёк.
– Молча! – рявкнул бешеный. – И быстро.
– На ходу?!
– А как хочешь. Только чтоб саквояж был у меня.

Штольман
Отъехав от вокзальной площади вдогонку за похитителем саквояжа Яков вдруг подумал о бумагах про Арнольда, полученных вчера. Его удивила, насторожила и сразу не понравилась фраза: «Задержать любым способом». Что значит – «любым»? Даже с нарушением закона? Затонские сыщики на это не пойдут. А вот если... по любому поводу – вот тут целое море разливанное. Повод ведь всегда можно найти?
Придя к такому выводу, Яков успокоил свою совесть и посмотрел вперёд: где там похититель с саквояжем?
– Да вон он, – показал рукой вперёд Коробейников, заметив движение и взгляд начальника, – за три экипажа перед нами. Видите: цилиндр у возчика приметный?
– А Синельников?
– Через один за ним. Вон – Мефодий на колах.
– А кто был похититель... моего саквояжа, заметили, Антон Андреич?
– А то ж! Хорёк, что б его!.. Он мастер на ходу да сходу... То часы, то кошелёк, а как-то на базаре у бабы шаль стянул – прямо с плеч! Крику было!.. Правда, далеко убежать не успел – поймали почти тут же и насовали ему... Да он и бежать особо не бежит... Любопытный! Ему стянуть да потом полюбоваться на суету вокруг. Потому завсегда и ловят, да бока мнут. А он хоть бы хны! Ему же не вещь взятая важна, а... процесс похищения. Чем необычней, тем интересней. Он однажды на спор...
– Хватит, Антон Андреич дифирамбы вору петь. Лучше вперёд смотрите, чтобы не упустить. Судя по саквояжу и его содержимому, курьер это.
– Думаете?
– Уверен, – сел поудобнее Штольман. – К Аскольду приехал, не иначе.
– А мы знаем, что он в Затонске, но не знаем, где именно, – кивнул Коробейников.
– Вот именно, – согласился Яков. – Потому следите за курьером, Антон Андреич. Он должен нас вывести на Аскольда. – И добавил вполголоса, больше для себя: – Хорошо бы его взять здесь...
– А как? – с сомнением посмотрел на Якова помощник.
– Ну... повод разве найти какой...
– Какой? – оживился Антон.
– Не знаю, – признался Штольман. – Пока не знаю... На месте видно будет...

Синельников
Синельников ехал в управление на полицейской пролётке! Ёлки-палки! Когда такое было?! А тут сам Штольман: «Поезжайте, говорит, Егор Степанович, на вас вся надежда!» Ну, может не совсем так, но близко к тому. То-то в управлении все удивятся. А если не поверят, так завсегда у Мефодия можно спросить. Он подтвердит. Сам же слышал!
Экипаж вдруг остановился, и Мефодий вытянул шею, разглядывая что-то впереди.
– Что там, Федь? – спросил Синельников.
– Да затор. Видать, телега: то ли колесо, то ли яма... – отвечал кучер.
Синельникову за спиной Мефодия видно не было, и он, недолго думая, сунул саквояж под сиденье и поднялся.
Впереди, у крайних базарных рядов, что напротив дома купца Зуева, стояла накренившаяся на левый бок гружённая сеном телега, перекрыв проезд как на базар, так и по улице. Объехать толчею – а народу сразу набежало немало, ещё больше перегородив проезд, – можно было только по Купеческой, что тянулась прямо от базара до Амбарной улицы. В толпе у воза Синельников разглядел полицейские фуражки.
Народ, увлечённо давал советы, один противоречащий другому, полицейские бестолково суетились рядом, не зная, то ли разгонять толпу, то ли послушаться советов – словом, суета одна.
Синельников соскочил с экипажа и целенаправленно устремился к толпе. Он вклинился в неё, как бык в коровье стадо, рявкнул толпе: «Разойдись!», прикрикнул на полицейских: «Толпу разгоните!», махнул мужикам у торговых рядов, что таращились на толпу: «Подсоби, мужики!» и... в две минуты телегу выровняли, толпа, лишённая зрелищ, стала расходиться, Синельников отряхнул травинки с мундира и, довольный собой, вернулся к пролётке.
– Ну, Егор, ты просто... просто... – в восхищении развёл руками Мефодий, так и не подобрав подходящего слова.
Синельников скромно хмыкнул: мол, да, могу и посмотрел под скамейку. Саквояжа там не было...

Курок
И тут, как подарок судьбы, экипажи, ехавшие от вокзала, встали.
– Что там? – спросил Курок у возницы.
– Затор, барин. Воз дорогу перекрыл.
Курок вытолкнул мужичка из пролётки и мотнул головой: мол, давай, добывай саквояж.
Хорёк тяжело вздохнул, но послушно потрусил вперёд.
– Поворачивай направо, – велел Курок вознице, – и встань у сиреневых кустов.
– Так, барин, к Мадриду-то не туда!
– Поворачивай, я сказал. Потом разберёмся туда-не туда.
Курок встал в пролётке так, чтобы всё видеть: вот гнида мелкая, подошла к экипажу, вот схватила саквояж и бегом кинулась к пролётке. Подбежав, вскочила на подножку.
Курок выхватил саквояж и раскрыл его. Вдох облегчения вырвался из его груди: деньги были на месте. Он сунул саквояж под кóзлы и в изнеможении откинулся на спинку сиденья.

Синельников
Он растерянно оглянулся по сторонам: когда? кто? как? – и увидел... Хорька, бегущего к коляске, стоявшей на Купеческой. В руках у мелкого воришки – тьфу, растереть и не видеть! – был саквояж. Тот самый, с деньгами... Эх, Егор, Егор! Растяпа ты, как есть  растяпа! И гнать тебя в шею на все четыре стороны!.. А в коляске-то кто? А в ней... тот самый чиновник, что с саквояжем, на вокзале!.. Ах ты ж... Матерное слово чуть не вырвалось вслух, но Егор удержался. Чего уж теперь-то ругаться! Да и на кого!..
Кричать – бесполезно, догонять – бессмысленно, остаётся только голову под топор... Вот теперь точно из полиции выгонят! Не справился... не оправдал доверия начальства... Чево делать-то?
Егор беспомощно посмотрел вдоль Главной улицы и... увидел экипаж с Коробейниковым и Штольманом. На козлах сидел старый знакомец – возчик Никодим.

Курок
– Там... Штольман... – с ужасом в глазах с трудом выговорил воришка.
– Где?!
– Сзаду...
Курок глянул и... чертыхнулся: вокзальный полицейский, что-то говорил подъехавшим штатским, жестикулируя и указывая на экипаж, где сидели Курок и этот...
Он пристально глянул на мужичка. «На кой ляд он мне теперь сдался? Пусть на все четыре стороны...»
Курок выхватил саквояж из-под сиденья, сунул в руки гниды и столкнул того с подножки.
– Гони! – крикнул он возчику.
– Тык куды ж, барин?!
– Вперёд гони! Двойную цену плачу!
Возчик не стал спорить, дёрнул вожжи, и коляска, набирая скорость, понеслась по Купеческой...
Курок вытер выступивший на лбу пот. Кто ж знал, что всё
так... сложится?! Знал бы – отказался бы ещё в Москве. Там всё просто: пришёл, скажем, в трактир, получил денюжки и отдал Синяку. И всё! А тут!.. То полицейские чересчур любопытные, то пироги с капустой, то гниды разные...

[align=left]Штольман[/align]
– Где саквояж?
Синельников объяснил, стараясь не глядеть Штольману в глаза.
Якову Платонычу было, что сказать Синельникову, но он удержался. Зря он, видно, понадеялся: как был Егор Степанович... недалёким, так  остался. Как его лихо развели! Хотя... вряд ли воз с сеном и толпа поперёк улицы были подстроены заранее. Стечение обстоятельств, случайное и роковое. Да, не повезло... всем, не только Синельникову. И что теперь делать? Как курьера ловить? Или не ловить?.. Проследить просто. Пусть сам приведёт к Аскольду.
– Глядите! – вдруг вскрикнул Синельников.

Хорёк
Вот чего Хорёк не ожидал, так такой подставы! Это ж надо – выкинуть его из экипажа, как... как ненужную тряпку! Его, Хорька, мастера своего дела! Кто б ещё смог так ловко вырвать саквояж из цепких пальцев полицейских?! Да не абы каких, вроде Синельникова-недотёпы, а у самогó Штольмана! А тут какой-то... бешеный хмырь спихнул в кусты – и был таков! Ну погоди, упырь, выберусь только – уж я тебе... покажу»..
Кусты были густыми и пыльными по летнему времени. Хорьку никак не удавалось распрямиться и вылезти с достоинством, какового он совсем не чувствовал. Но ему помогли...
Крепкая руки схватила его за шиворот и выдернула из зарослей...

Штольман и другие
Полицейские кинулись к кустам, где барахтался Хорёк. Синельников вытянул того на божий свет и крепко держал за ворот, пока тот промаргивался, крепко прижимая к груди саквояж.
Штольман дёрнул, и Хорёк, не ожидая, выпустил сумку из рук. Саквояж легко распахнулся, и все, не сговариваясь, заглянули в его нутро. В саквояже были... деньги.
– А пироги?! – чуть не со слезой в голосе вопросил Хорёк. – Пироги куда делись?!
– Видимо, в «Мадрид» поехали, – усмехнулся Штольман, закрыв саквояж. – Под кóзлами оба саквояжа стояли?
Хорёк кивнул и понурился.
– Какие пироги? – переспросил Антон Андреич.
– С капустой, – оживился Хорёк. – И запах от них такой!.. – и сглотнул.
Коробейников вопросительно посмотрел на Штольмана.
– Анна Викторовна положила, – пояснил тот, – чтобы было с чем чаю попить в управлении.
– Ну да, – согласился помощник, – мы же, как всегда, за делами забудем про обед, – и вздохнул: – А пироги-то, небось, вкусные...
– Царские! – подтвердил Хорёк. – Я как дух учуял, чуть... не захлебнулся... слюной-то.
– Макаровна пекла, – протянул Штольман, – хотела порадовать...
– Так мы ж и радуемся... – уныло поговорил Коробейников.
– Отставить уныние, Антон Андреич. Лучше делом займитесь. Отсюда до «Мадрида» далеко?
Коробейников оглянулся:
– Да не особо, по Главной быстрее будет, конечно, а так они но Купеческой... потом по Амбарной поедут... оттуда на четверть часа дольше получится.
– Тогда так. Синельников, берите саквояж – берегите его как зеницу ока! – и, нигде не останавливаясь, ни на что и ни на кого обращая внимания, везите его в управление. Сядете в моём кабинете и будете ждать нашего с Антоном Андреичем возвращения.
– Так точно, ваше высокблагородь, – с облегчением отвечал полицейский.
Прижав саквояж к груди, Егор Степанович кинулся к полицейской пролётке. Штольман махнул Мефодию, и коляска уехала.

Часть 2
АСКОЛЬДОВА МОГИЛА
Гостиница «Мадрид»
Аскольд
Аскольд ещё раз полюбовался на свои ногти и отложил пилочку, которой обрабатывал мизинец. Красивые ногти были его слабостью, весьма простительной для такого человека, как он. Он мог себе позволить всё, что «душеньке угодно», как говаривала его матушка. Она всегда тщательно следила за собой в общем, и за ногтями в частности. Аскольду по молодости и глупости это казалось смешным, никому не нужным, даже иногда раздражало.
Но первая же «ходка» свела его в камере с политическим заключённым – имени его Аскольд даже не запомнил – знавшим наизусть «Евгения Онегина» Пушкина. Как потом узнал Аскольд, того часто просили почитать, и тот читал, пока не захлёбывался кашлем. Так вот последний раз заключённый читал про Онегина следующие строчки – они просто врезались Аскольду в память – «Быть можно дельным человеком И думать о красе ногтей». После чего кашель настиг читавшего; у него горлом пошла кровь, которой он чуть не захлебнулся. Вызвали надзирателя, и заключённого увели. Больше его Аскольд никогда не видел. Но слова запомнил. И за ногтями всегда следил. Он даже имел специальный набор для ухода: щипчики, пилочки, ножнички, лопаточки и прочая, и прочая, и прочая. Инструменты были самого высшего качества: на себе Аскольд никогда не экономил. Его подельники знали о его слабости, но никто никогда не смеялся не то что в лицо, но даже и за спиной. Стричься и делать укладку он позволял куафёрам, а ногти – только сам.
Кстати, об имени. Аскольда действительно звали Аскольд. Матушка в молодости увлекалась историческими романами, и «Аскольдова могила» Загоскина была в числе любимых. Подростком, Аскольд прочёл роман Загоскина, и тот показался ему скучным. Но имя ему понравилось. Правда, все считали, что это его прозвище, кличка. Или, как говорится в приличном образованном обществе, псевдоним. И Аскольд их не разубеждал.
Аскольд за 3 последних года успел стать «уважаемым» уголовным миром авторитетом. Не первым, правда, но и не из последних. Год назад он случайно познакомился с неким Синяком из первопрестольной, потерявшим воровской общак в блестяще проведённой полицейской облаве. И помог тому, дав нужную сумму. Синяк клятвенно обещал через год вернуть все деньги – и с процентами. Год прошёл, и Синяк сообщил, что готов вернуть долг. По дороге в Затонск, где у Аскольда было важное дело, он заехал в Москву за своими деньгами. День был субботний, а Синяк предусмотрительно положил деньги в банк, который откроется только в понедельник, и потому Аскольд договорился о встрече с курьером в Затонске. Это во-первых.
А во-вторых, в Затонске его ждала встреча с двумя заводчиками – Яковлевым и Кулешовым,
Империя строила Транссиб, рельсов и шпал требовалось огромное количество, потому Аскольд задумал скупить лесопильни, где изготавливались шпалы.  У обоих заводчиков в Рязанской губернии были лесопильни, и немаленькие. А у Кулешова с 1884 года был даже шпалопропиточный завод! Для Яковлева главным занятием было производство шёлка, а лесопильни была так, мелочью. По мнению Аскольда, тот легко согласится её продать за немаленькую сумму. А вот с Кулешовым, наверняка, будут проблемы. Всё-таки завод! Основной поставщик шпал на Транссиб. Но здесь может сыграть свою роль любовь к семье. Все они, по мнению Аскольда, давно живущие люди, близкие к преклонному возрасту, жёно- и чадолюбивы. Как Земцов, например.
Земцов наотрез отказался продать свой завод по производству строительных деталей для вокзалов. Но когда увидел в руках Аскольда перчатки своей любимой Лизаньки (барышня забыла их у одной из модисток, где заказывала себя новый гардероб к свадьбе), трясущимися руками подписал все бумаги. Аскольд не стал ждать возвращения дочери, а помчался в Губернское правление, где и засвидетельствовал дарственную. Что было дальше, его не волновало. Тимоха сообщил ему, что Земцов сейчас находится в лечебнице для душевнобольных, а дочь его собирается оспорить дарственную отца. Но пока суд да дело...
Аскольд был уверен, что оба заводчика согласятся на его условия. Не хотелось бы прибегать к крайним мерам...
Аскольд уложил инструменты в специальные чехольчики и убрал в чемодан.

Аскольд и Тимоха
В номер вошёл Тимоха с пачкой газет в руках. Аскольд вопросительно взглянул на своего помощника.
– Газеты?
– Местная, называется «Затонский ТелеграфЪ». Издатель – Ребушинский Алексей Егорыч. Падок на сенсации, рыщет по всему городу в их поисках. Мать родную не пожалеет. Из столичных – «Петербургский листок» и «Московский листок».
– Местные новости?
– Неприятные...
– Что?..
– Наши старые знакомцы здесь появились...
Аскольд прищурился:
– Те самые?
– Да. Останавливались в меблированных комнатах Васильчикова. Покинули Затонск вчера последним пароходом.
Аскольд сжал кулаки. Два мошенника – Лев и Дрон, – во второй раз! – влезли в его дела и чуть всё не испортили. Их счастье, что успели покинуть город до того, как Тимоха узнал, где они обретались. А то бы им несдобровать. Аскольд слов на ветер не бросает!..
Он вынул часы из жилетного кармана. Так, по времени курьер вот-вот прибудет в гостиницу.
– Я позавтракаю в ресторане гостиницы. А ты дождись курьера. Да, и газеты просмотри на предмет неприятностей...
– Слушаюсь, – склонил голову с пробором и напомаженными волосами, как у хозяина, Тимоха.

Штольман, Коробейников и Хорёк
Проводив глазами убегавшего Синельникова, Коробейников повернулся к Штольману:
– А мы что будем делать, Яков Платоныч?
– А мы с вами, Антон Андреич, займёмся поимкой вора, укравшего саквояж у начальника сыскного.
– Так вор же у нас, – напомнил Коробейников. – Вот же он, – и указал на Хорька.
Тот поёжился.
– Не виноватый я, – протянул он жалобным голосом, – меня ж заставили...
– Кража личного имущества у полицейского при исполнении, – строго заговорил Штольман, – карается по закону... Антон Андреич, как карается?
– До четырёх месяцев тюрьмы – с ходу подхватил Коробейников, – или штрафу в размере... – он наморщил лоб, соображая, какую бы цифру назвать.
– Ста рублей, – закончил Яков. – У тебя есть сто рублей? – спроси он у Хорька.
Тот в ужасе замотал головой:
– Сто рублей!.. Откуда ж...
– А в тюрьму хочешь?
Тот ещё сильнее затряс головой.
– Тюрьма!.. Помилуй, Господи! – Хорёк перекрестился судорожно. – Помилосердствуйте, ваше высокблагородь!..
– Помилосердствую, если дашь показания...
– Дам! Истинный Бог, дам! – закрестился Хорёк.
– А вы, Антон Андреич,  езжайте короткой дорогой в «Мадрид» и...
– Задержать курьера, – закончил тот.
– Да, но после того, как он передаст деньги, – кивнул головой начальник. – Сначала проследите, к кому он саквояж привезёт. И лучше, если это сделает один из мальчишек, что у гостиницы крутятся. А вот, когда курьер выйдет из гостиницы, тут его и... в сопровождении полицейских, что у гостиницы. Там у нас есть люди?
– А как же, – кивнул Коробейников, – сделаю.
– Берите Никодима и поезжайте сейчас же.
– А вы как же?
– Да что я, пролётку здесь не найду.
– Понял. А мне потом куда?
– А вам ждать меня у гостиницы.
– А я? – жалобно спросил Хорёк.
– А ты со мной поедешь. Опознаешь человека, что саквояж с деньгами привёз...

Курок
Курок вошёл в фойе гостиницы и оглянулся. Народу было немного: официант с подносом в руках, на котором стояла бутылка шампанского и три бокала, шёл по лестнице наверх, в номера; дама входила в ресторан, а молодой человек выходил и придержал дверь перед ней; портье за стойкой что-то писал в книге постояльцев, носильщик нёс чемоданы на выход – Курок посторонился, его пропуская, и сразу направился к стойке портье.
– Господин Крылаткин в каком номере остановился? – спросил он негромко. – У меня с ним встреча назначена.
– В четвёртом-с, – сверившись с записями, ответил портье, не подымая головы. – На первом этаже, налево по коридору, дверь справа.
– Благодарю.
Курок снова оглянулся, не следит ли кто. Но никого подозрительного в фойе не было: мальчишка-посыльный выскочил за дверь, да пожилая дама с собачкой на руках прошествовала к выходу, не удостоив взглядом швейцара, почтительно распахнувшего перед ней дверь. Монетку, правда, уроненную дамой, он успел подхватить ладонью в белой перчатке.
Курок прошёл по указанному коридору и остановился перед дверью с номером «4». Постучал. Дверь открылась. На пороге стоял Тимоха.
– Господин Крылаткин здесь проживает?
– Точно так-с.
– Передайте Илье Николаевичу.
И саквояж перешёл из рук в руки.
Курок тут же покинул гостиницу,  думая про себя: «Чтоб я ещё раз... Да никогда... В Москву, в Москву, в Москву...»

Коробейников
Антон быстро добрался до «Мадрида», отправил полицейского на площади в заднему выходу (на всякий случай), нашёл подходящего мальчишку, объяснил тому, что от него требуется.
Он узнал экипаж по приметному цилиндру возчика. Курьер – по виду обычный чиновник – вышел с саквояжем и поднялся по ступенькам в фойе гостиницы. Мальчишка, нанятый Коробейниковым, проскользнул за ним и вскоре вернулся, сообщив «Крылаткин» и «нумер чеивёртый». Коробейников дал мальчишке целый пятачок.

Штольман и остальные
Вскоре подъехал и Штольман с Хорьком и двумя полицейскими.
– Ну что наш курьер? – поинтересовался Штольман.
– В гостинице спросил господина Крылаткина из 4го нумера.
– Четвёртый нумер – это на первом этаже, – уточнил Штольман.
– Да, рядом с кухней и выходом во двор. Я поставил туда Бушуева, – поспешил уточнить он.
– Хорошо, – похвалил Штольман и обратился к привезённым полицейским: – Встаньте у дверей с обеих сторон и, как только курьер выйдет, берите его. А ты, – повернулся он к Хорьку, – опознаешь его.
– Опознаю, вашвысокбродь.
– А мы сами чтó будем делать? – спросил Антон.
– А мы будем брать... подельников нашего вора, – весело произнёс Штольман. – Он же не один работал. Тут их... – и посмотрел на Коробейников выразительно, – целая шайка. Чем не повод?
– Понял, – кивнул Антон...
Из дверей гостиницы вышел человек, чиновник по виду, прищурился на солнце.
– Он? – спросил Штольман.
– Он, – подтвердил Хорёк.
Штольман кивнул, и полицейские подхватили чиновника под руки

Курок
– Что?.. – дёрнулся было Курок, но его держали крепко.
Он оглянулся. Возле экипажа, на котором он собирался ехать на вокзал стояли полицейские в штатском, те самые, у которых саквояж, и... мужичок в картузе. Тот самый, что саквояж...
«Чёрт! Всё – пропал! Не надо было соглашаться!»
Курка подвели к экипажу.
– Этот? – спросили у мужичка.
– Этот, – кивнул тот, поправляя картуз, – бешеный, вашблагородь. Из пролётки меня выкинул, прямо в кусты. И, главное, за что!?
– В экипаж их, – кивнул полицейским молодой человек.
– И не спускайте с них глаз, –  добавил Штольман, направляясь ко входу к гостинице.
Мужичка с Курком усадили в пролётку, полицейские встали по краям. «Вот тебе и Москва», – подумалось Курку.

Аскольд и Тимоха
Вернувшись из ресторана в номер, Аскольд застал Тимоху с газетой в пуках и таким выражением на лице, что он сразу понял: всё плохо.
– Что-то ещё из неприятного?
– Всё остальное тоже...
– Что?! – не удержавшись, вскрикнул Аскольд.
– Яковлев... отправился с семьёй в вояж по Европе... третьего дня ещё... А Кулешов, как пишет местная пресса, укатил на югà.
– Сорвалось, значит, – сквозь зубы проговорил Аскольд.
Сердце ёкнуло, и под ложечкой неприятно засосало. Дурной знак – жди беды. Своим предчувствиям Аскольд верил безоговорочно. Почему сразу вспомнилось, как Синяк запнулся на слове «Затонск». Зря тогда не поинтересовался, в чём дело, ох, зря! Да что ж теперь!.. Волосы рвать да голову пеплом посыпàть? Поздно, как говорится, поезд ушёл... Поезд... Поезд!
– Так, – зловеще протянул Аскольд. – Значит, отбываем в столицу сразу. Билеты купим на вокзале. Деньги?..
Тимоха кивнул на саквояж у двери:
– Только что получил. Только...
– Что?!
– Ближайший поезд... через полчаса, не успеем, – выдавил из себя Тимоха.
– Пароход?
– Четверть часа, как отошёл. Теперь только вечером.
Аскольд постучал пальцами по столу, размышляя.
– Значит, надо успеть на поезд. Собирайся.
– Да у мня всегда всё готово, – порадовал Тимоха. – Мы же здесь не собрались задерживаться. А я, как узнал, что... в общем, сразу всё и уложил, пока вы завтракали. Хорошо, что деньги успели...
Аскольд кивнул. Ему было тревожно почему-то... словно он что-то упустил... важное... но вот что?
– Переодеваться будем? – спросил слуга, застёгивая сюртук.
Аскольд придирчиво осмотрел Тимоху.
– Нет. Останемся, как есть: ты – слуга, я – барин. Подай трость и цилиндр... Перчатки... Возьмёшь саквояж. И глаз с него не спускай! На выход!.. Быстрее!

Штольман и Аскольд
Аскольд царственным жестом уронил на стойку портье денежную купюру:
– Сдачу оставь себе, любезный...
– Благодарствуйте-с, барин, – раскланялся портье, промокая пресс-папье завитушную подпись, которую оставил уезжавший постоялец.
Тимоха почтительно стоял позади «барина», крепко сжимая ручку саквояжа, дорогого во всех смыслах этого слова.
Они уже направлялись к дверям, как в вестибюль гостиницы вбежали полицейские, размахивая оружием.
– Руки вверх! – крикнул первый (это был Коробейников).   Всем оставаться на местах! Проводится полицейская операция.
Официант, открывавший дверь ресторана, уронил пустой поднос, господин, входивший из ресторана, остановился,  выпучив глаза, портье уронил перо, которым писал и опрокинул чернильницу прямо на книгу постояльцев, Тимоха замер, Аскольд удивлённо приподнял брови.
– В чём дело, господа? – вопросил он, переложив трость из одной руки в другую. – Какая операция в гостинице?
– Полицейская, – произнёс Штольман, только что вошедший с улицы. – Вор выхватил у меня прямо из рук саквояж с... дорогими мне вещами.
Он внимательно оглядел стоявших возле стойки портье: один – цилиндр, хороший костюм, недешёвая трость, перчатки – по-видимому, «барин»; другой – добротный сюртук, без перчаток и головного убора, в руках саквояж – значит, «слуга»
К нему Штольман и обратился:
– Позвольте саквояж... – и протянул руку.
«Слуга» спрятал сумку за спину и посмотрел на хозяина.
– Барин?..
«Хозяин» грозно посмотрел на полицейского и громко спросил, привлекая внимание окружающих:
– Какое вы имеете право?.. Кто вы такой?
– А вы кто, простите?
– Крылаткин, Илья Николаевич.
– Штольман, Яков Платонович. Начальник сыскной части. – И снова повернулся к Тимохе. – Дайте мне саквояж.
– На каком основании вы хотите... забрать мой саквояж? – шагнул вперёд Крылаткин.
– Это ВАШ саквояж? – вскинул бровь Штольман.
– Да, мой.
– В таком случае просто откройте его.
– Зачем?
– Хочу посмотреть, что у него внутри.
– Зачем?
– А вы носите в нём что-нибудь запрещённое? Оружие, например.
– Или... бомбу, – вставил Коробейников.
– Не говорите глупости! – рассердился Илья Николаевич. – Никаких... бомб и оружия у меня нет.
– Тогда вам нечего боятся, – спокойно заявил Штольман. – Покажите, что внутри саквояжа, и разойдёмся с миром.
Крылаткин оглянулся вокруг.
– Мне бы не хотелось прилюдно... – понизив голос, сказал он. – Не могли бы мы пройти ко мне в номер?
– Не могли бы, – отрезал Яков. – Либо здесь, либо проедем в полицейское управление.
– Хорошо, – решительно сказал  Крылаткин. Потом, наклонясь к полицейскому, доверительно произнёс: – Там... деньги. Довольно крупная сумма. У меня сегодня должна была состояться сделка, но... клиент отказался в последний момент.
Штольман молчал.
Илья Николаевич вздохнул и кивнул слуге. Тот выступил вперёд и протянул саквояж полицейскому.
– Откройте и переверните, – приказал Штольман и велел портье: – Освободите стол.
Портье поспешно убрал испачканную книгу, и на стол высыпались салфетка с одуряющим запахом пирогов с капустой, связка отмычек и книжка в коричневом переплёте.
– Это ваше? – спросил Яков.
Крылаткин молчал.
Аскольд вдруг ясно увидел лицо Синяка, когда тот услышал название городка. Словно он хотел что-то сказать, но поостерёгся и промолчал. Аскольд тогда не придал этому значения: кто осмеливался указывать ему или учить? А зря, как оказалось. Надо было расспросить Синяка. Или дождаться понедельника в Москве, а потом уж... Кабы знать, где упасть, соломки б подстелил...
– Я не знаю, чьё это – наконец, с трудом произнёс он.
– Это моё, похищенное на вокзале. Как к вам попал МОЙ саквояж?
Молчание.
– Что ж, вам придётся проехать в полицейское управление.
– Зачем в управление? – занервничал Крылаткин. «Попытка – не пытка, – подумалось Аскольду. – Можно попробовать рискнуть. Вдруг получится!» – Мы же здесь во всём разобрались, – сказал он вслух, просительно глядя на Штольмана. – Саквояж не мой, а, как я понимаю, ваш, похищенный. Можете его забрать, и дело с концом. А мне уезжать пора. Тимофей!..
– Нет, Вы задержаны за соучастие в краже казённого... личного имущества сотрудника полиции. Пройдёмте, господин Крылаткин. – И, наклонять, доверительно: – Или вас зовут по-другому? Тристан? Орест? Аскольд?..

Аскольд
«Он знает, – понял Аскольд, – он всё знает и... играет со мной, как кошка с мышью! Только я ему не мышь!.. – Голова заработала быстро и чётко: – Деньги... На деньгах не написано, что они воровские – это первое. Получил их не он, а Тимоха – это второе. Тимоха предан, как собака, и всё возьмёт на себя. Если придётся им пожертвовать... жертва будет не напрасна. Потом Тимоху можно будет освободить: он же не видал, что в саквояже. И третье, самое главное: никто не знает, что я Аскольд. Никто... Кроме Синяка. Но тот далеко – в Москве и сдавать не будет. У него самого рыло в пуху, даже в пышной бороде, можно сказать: как-никак – воровской казначей. Это вам не фунт изюму.
Что они могут ему предъявить? Саквояж... Да мало ли их – похожих! Кто-то мог и спутать... Кто-то... Курьер!»
Аскольд чуть изменился в лице и крепче сжал набалдашник трости (от Штольмана это движение не ускользнуло).
«Как же я про курьера забыл?! Когда Синяк их друг другу представлял, то сказал: «Курок – Аскольд». Сказал так, чтобы было понятно, насколько всё серьёзно. И вот теперь... Курок знает, что я – Аскольд. Если курьер уже уехал – это одно. А если он ещё здесь? Будет он молчать об Аскольде? Вряд ли. Вот тогда пиши – пропало».

Штольман
Яков выпрямился, сделал жест рукой в сторону двери:
– Прошу, господин Крылаткин, экипаж ждёт.
«Господин Крылаткин» перехватил трость другой рукой, кивнул своему «слуге» и проследовал на выход.
«Хорошо держится, – похвалил про себя Аскольда Штольман. – Наверняка, уже всё просчитал и всё понял. Остаётся только признать вслух...»
За дверьми гостиницы было душно и солнечно так, что пришлось сощуриться.

Аскольд
Аскольд тоже замер перед ступеньками, ведущими вниз, к экипажу. Но не потому, что солнце брызнуло прямо в лицо, а потому, что увидел пролётку с полицейским на колах, а в ней – мужичка в картузе и рядом с ним на скамейке в экипаже... Да, это был Курок. Единственный человек здесь, в Затонске, кто знал, что он и есть Аскольд.
Он медленно повернул голову к сопровождавшему его полицейскому. Он проиграл. Какому-то захолустному следователю!
– Поздравляю, господин Штольман, – проговорил Аскольд. – Вам удалось то, что не удавалось целому Департаменту. – И отвернулся...

ЭПИЛОГ
Синельников
Егор Степанович сидел посреди кабинета Штольмана на стуле, прижимая к себе саквояж, словно тот мог убежать от него. Ему хотелось пить, но он боялся выпустить ношу из рук.
За дверью слышались голоса, правда, слов было не разобрать, да Егор и не старался расслышать их. Он прислушивался, когда же появится Штольман.
Вдруг он услышал сначала голос Трегубова «А Штольман где?», а потом шаги, которые направлялись к кабинету.
«А ну как войдёт полицмейстер!? Что тогда делать? Штольман велел саквояж из рук не выпускать. Значит, так и буду к себе прижимать? А как же по стойке «смирно»?! Как быть-то?»
Дверь распахнулась, и вошёл Николай Васильевич. Синельников вскочил, не выпуская из рук ношу, и выпрямился, изобразив стойку «смирно».
– Это... что такое? – удивился полицмейстер. – Вы почему тут, а не на... посту?
Синельников молчал.
– Я вас спрашиваю! Что вы здесь делаете, Синельников? И что у вас в руках? Саквояж? Штольмана? А где он сам?
Синельников молчал.
– Отвечать, когда вас полицмейстер спрашивает! Субординацию забыли? Я вам её живо напомню! – повернулся к дверям: – Дежурный! Ко мне!
В коридоре затопали сапоги, дверь, распахнувшись, громко стукнула по стене, в кабине влетел дежурный.
– Здесь, вашвысокоблагородие!
– Что здесь происходит, я вас спрашиваю? Почему в кабинете сыскной части находится...
– По приказу господина Штольмана, – наконец обрёл голос Синельников. – Должен сидеть в кабинете и не выпускать саквояж из рук, – чётко доложил Егор и выдохнул с облегчением: услышал за дверью голос Якова Платоныча.
Тот интересовался, где дежурный. Дежурный вопросительно взглянул на полицмейстера. Тот кивнул, и полицейский выскочил из кабинета.

Штольман и другие
Яков вошёл в кабинет. Синельников стоял навытяжку, прижимая к груди и обнимая обеими руками саквояж. Напротив него стоял полицмейстер.
– Свободны, Синельников. Благодарю за службу.
Егор Степанович разжал руки и протянул саквояж Штольману. Потом развернувшись, печатая шаг, вышел за дверь, тихонько прикрыв её за собой.
– Яков Платоныч, почему мне ничего не доложили?
– Докладывал, Николай Васильевич, ещё утром докладывал. Это по Аскольду.
У полицмейстера вытянулось лицо.
– И что с ним?
– Мы его взяли, – просто сказал Штольман. – Сейчас он в камере вместе с подельником, а Коробейников отправляет депешу в Петербург, как и было велено.
– Как взяли? – не поверил Николай Васильевич. – На каком основании? Он же, – он наморщил лоб, вспоминая, – как-никак не простой мошенник. Его на мякине не проведёшь. А?
– В документах написано «по любому поводу»...
– Но повод должен быть законный, – настаивал полицмейстер. – А то ваш же собственный тесть явится сюда с требованием...
– Законный, – кивнул головой Яков и улыбнулся...

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда...
Анна Ахматова «Тайны ремесла»[/b]

[b]ПОСЛЕСЛОВИЕ
В Послесловии Автору хотелось поведать читателю о том, как родился этот фанфик. Поскольку история сия весьма поучительна.
Как я теперь понимаю, всё началось с того, что в комментах к фанфику «Шутка, или Деловые люди по-затонски» Atenae написала, что «будет ждать теперь про Аскольда». Было это – 6 ноября 2019 года. Я ничего про него писать не собиралась, и даже в мыслях не было. Но... наверно, что-то такое запало... куда-то. Какая-то искорка, лежала-лежала, тлела себе потихоньку, не гасла и... И спустя некоторое время я написала небольшой текст про Аскольда – про его имя, откуда оно взялось.
Ну, написала и написала и отложила в папку «Моё в работе». Спустя ещё какое-то время, прочитала стихотворение Barklai про саквояж и написала текст про саквояж, в котором возили деньги, и драббл (так и не выложенный нигде) про разговор Кулешова и Яковлева об угрозах Аскольда. И снова – в «Моё в работе».
Так потихоньку, понемногу собирался этот фанфик. Чего только я за это время не прочитала, не прослушала, не просмотрела. Для примера: Хмелевская «Стечение обстоятельств», или монолог Задорнова про взятку в газете, или американский фильм, не помню название, про мафиози, которому вместо денег привезли в чемодане бюстгальтеры. Всё и не упомнишь. Но из всего этого появилась идея путаницы саквояжей. Эту часть фанфика я написала сразу и почти целиком.
Перечитывая свои фанфики, нашла героев – Хорька, Никодима и Мефодия. Синельников «пришёл» сам. Остальное, как говорится, было делом техники.
Переделывала фанфик раз двадцать, если не больше: меняла местами части, выбрасывала и снова вводила куски текста: черновики занимают сорок страниц! – наконец, привела к итогу. Ещё несколько месяцев этот итог лежал, настаиваясь, как щи из квашеной капусты.
Глядя на папку с законченным наконец-то фанфиком, думала о словах Эдмонда Кеосаяна про фильм «Корона Российской империи» – третьей части «Неуловимых»: «Я жалею, что снял его, поддавшись уговорам». Возможно, я тоже пожалею, что выложила этот фанфик.
Но он написан, закончен и... где-то внутри свербит – «выложи». Снова вернулась к нему и написала драббл про саквояж... Зря я это сказа... написала.
Потом ещё раз вернулась и сделала Пролог и Эпилог, вставила Аскольда (самую первую написанную историю). Теперь вроде всё. Можно и выкладывать. Но... Добавила Послесловие-комментарии от себя... Теперь уже совсем всё.