Вышний Волочёк. Краска и пыль

Подождав, пока Анастасия немного успокоится, Пётр повёл её, зябнувшую, к выходу с кладбища.
У часовни они заметили человека. Переглянулись.
— Кто вы? — спросила она.
Не испуганно, не приказно — просто вопросительно.
Мужчина вышел из тени, чуть поклонился. Шрам рассекал бороду и уходил под шапку, чудом минуя глаз. На левой руке недоставало нескольких пальцев.
— Ваш егерь, госпожа Головина. Никита Ладов.
Увидев её недоумение, он добавил:
— По поручению князя. Ваше благородие, вам записка.
По-военному он протянул небольшой конверт. Пока Пётр читал, егерь подошёл к могиле Анны Головиной, снял шапку. Перекрестился и, не сдержавшись, резко провёл ладонью по глазам, сжимая неполный кулак с зажатой в нём треухой.
— Господин Ладов…
— Просто Никита, барыня. Простите… не удержался.
— Вы… знали Анну Фёдоровну?
— Так точно, барыня. Это её руки сшивали мне лицо, когда турки били по госпиталю.
Миронов тем временем дочитал письмо и убрал его в карман.
— С князем вы там же познакомились?
— Никак нет. Позже. Он меня из инвалидной команды в Твери вытащил. А сам я — местный. В тридцати верстах родная деревня. Была… Померли все мои.
***

Кухарка Прасковья не собиралась подглядывать — так вышло. Она журила сироту-подручного, что принёс не ту щепу для самовара, да и глянула невольно в сторону кладбища.
У могильного камня стояла пара. Гость обнимал хозяйку — крепко и так бережно, будто заслонял её от всего зла на земле. От дома было видно хорошо — зрение у неё ещё не подводило. Представлен родственником, а глаз, голубы, друг с друга не сводят.
Прасковья улыбнулась. Всё правильно.
Ух, эти барины… всё в себе держат.
Им, бабам да деревенским мужикам, проще. Коль люб — не таятся. Вспомнила свою молодость — аж тёплой дрожью обдало. Сразу сваты, а по осени — гуляй свадьба.
Прасковья на всю жизнь те похороны запомнит. Детишек малых. Хоть сама и не раз такое видала — но тогда… Барин-то, отец их родной — ныне покойный Иван Максимович, к себе сразу ушёл после отпевания.
Молодую барыню от падения в могилу спас Ипполит Максимович. Подхватил, вынес за приходской забор, посадил на лавку. Вот он ни о каких условностях не думал. Сидел рядом, говорил, держал за руки, успокаивал. А в городе… никто и не подумал это обсуждать. Не барыню тогда видели — несчастную женщину и мать. И не брата мужа, нарушающего приличия, — а человека рядом с ней, который оказался в нужное время.
Барыня целую седмицу молча убивалась. А что молодой женщине, пусть и высокородной, нужно? Чтобы приласкал супруг, успокоил. Так нет… Помнится, пришла сама на кухню — ледяной тенью, прижалась к печке, а слёз нет. Тогда Прасковья укрыла её своей шалью, обняла за плечи и, не раздумывая, что-то говорила. Просто, по-бабьи. Тут и прорвались слёзы. Да такие, что старший Головин, как будто услышал, сразу пришёл на кухню. Но, увидев, что родственница не одна, молча ушёл. Сам-то горемычный, сколько всего пережил.
Парни дворовые болтали, что Иван Максимович чуть ли не год после того к жене законной не ходил. Откуда знают, черти? В доме ещё при деде заведено было: на второй этаж — без спросу ни ногой.
После смерти барина Анастасия Николаевна всю челядь собрала и сказала: кто хочет — волен уйти. В деревню — землю даст, в город — деньгами поможет. Ушли многие, при барине две дюжины служили. Остались пятеро взрослых да мальцы — одна семья. Она, её сыновья: Григорий — при доме, Никиша — кузнец и конюх. Невестки — по хозяйству. Пятеро внуков — при кухне и конюшне. Хватает рук. Комнаты все лишние закрыли. Если надо — из города девок звали, проверенных. Зимой вот сирота босой пришёл — барыня сразу на кухню взяла, откармливать.
Почему она не ушла? А куда? Муж любимый — вон, у оградки. Да и дед её ещё у Головиных служил. Да и как бросить голубушку с сынком — единственным, выстраданным — в доме таком громадном? Сыновья так же решили. Шестой год живут одной семьёй.
Как пролётка вчера ранним утром показалась — так все радостно и сбежались. Гость хозяйкин сразу по сердцу пришёл — скромный, хоть и красив, как чёрт цыганский, прости Господи. Дом увидел — на барыню глянул, будто прощаясь, и сник. А глаз не отводит — любит ведь уже.
Григорий не болтун, а всё ж матери шепнул: гость в гостиницу хотел съехать — из приличий. Так не пустила его хозяйка. И правильно. Коль люб — держись. И не просто люб, а ответно. Это сразу видно, даже ей, старой.
На что вам, голубы, дом-то этот проклятый? Сколько в нём слёз да смертей… И всё из-за Матвейки бесноватого. Пусть трижды проклят будет, окаянный.
Павла Ивановича, свет наш, не надо сюда привозить. Пусть живёт себе, родной, в столице. А старая Прасковья будет скучать да пирожки передавать.
Она снова посмотрела на пару, что уже шла к дому. И так хорошо на сердце стало за хозяйку.
Прасковья быстро пошла на кухню и помолилась иконе за счастье рабы Божьей Анастасии.
***
У парадного входа стоял управляющий. Увидев хозяйку, подошёл смущённо.
— Простите ради Бога, Анастасия Николаевна… не подумал про день сегодняшний.
— О чём вы, Никодим Ильич? — спокойно уточнила она, передавая накидку Григорию. — Всё в порядке. Пройдёмте в столовую. Мы с Петром Ивановичем ещё не завтракали. Если иных дел нет — после поговорим.
Они сели втроём.
Пётр поймал себя на том, что мысли всё возвращаются к тем словам, которые чуть не сорвались на кладбище — не думая, от самого сердца.
И теперь злился на себя: за прожитую впустую жизнь, за женщин, за глупости, за потраченное наследство. За то, что сидит теперь почти нищий перед женщиной, которую любит больше всего на свете. Ждал всегда — и уже перестал верить в чудо.
— Пётр Иванович… — Анастасия во второй раз тревожно окликнула его. — С вами всё в порядке?
— Простите, Анастасия Николаевна. Мне… подышать нужно.
Он как смог улыбнулся и вышел. Не видел её взгляда ему вслед — тихого и горького.
Управляющий опустил глаза в чашку.
***
Пётр вышел через боковой вход и пошёл по дорожке. Ноги сами принесли его к дубу. К тому самому, где они обнимались меньше суток назад.
От дома уже не фонило — будто он показал свою боль и притих.
Миронов сел, обхватив голову руками. Он не знал, что делать. Его разрывало между судьбой и… долгом уйти. В горле стоял ком от одной только мысли, как это перенесёт Настя. От ветра слезились глаза.
Со спины послышались шаги. Миронов, смахнув влагу, обернулся.
Позади стоял лохматый, конопатый мальчуган лет восьми.
— Ты кто?
— Петька.
Пётр хмыкнул.
— Я тоже.
Мальчик заулыбался щербатым ртом.
— Чё, правда, барин?
— Пётр Иванович, — Миронов протянул руку.
— Петя, сын Ивана я, — серьёзно ответил мальчишка и пожал его ладонь своей худенькой ручкой, пахнущей деревом, дымом и пирогами.
Миронов показал на место рядом. Петька сел, болтая ногами, не доставая до земли. Достал из кармана пирожок, аккуратно отломил ровно половину, проверив, не обидел ли, и протянул тёзке.
По дорожке послышались шаги — подошёл управляющий.
— Петька, дуй в дом. Прасковья тебя обыскалась, шельмеца.
Малец, сверкнув пятками, убежал к кухне. Управляющий помедлил, спросил разрешения взглядом и сел рядом.
— Анастасия Николаевна через пять минут выйдет. Просила спросить, поедете ли с нами в город?
Пётр доел пирожок, потёр глаза и откинулся на спинку скамейки, глядя на полупустую крону дуба.
— Пётр Иванович… прошу прощения за наглость и бестактность.
— Говорите смело, Никодим Ильич, — тихо ответил Миронов. — Я вам не барин.
Тот помолчал.
— Я господ Головиных знаю всю жизнь. Мой дед ещё при покойном Артемии Ивановиче служил приказчиком в этой усадьбе. Я вырос вместе с Ипполитом и Иваном Максимовичами. Много горя было в том доме. Когда появилась Анастасия Николаевна… — он запнулся. — Мы тогда все обрадовались. Думали — жизнь в дом вернётся. Но Иван Максимович не сумел оценить то, что судьба ему дала.
Шумяков помнил тот день, девятнадцать лет назад. Анастасия стояла у края вырытой ямы — готовая сама туда шагнуть. Помнил её взгляд: отчаянный, умоляющий, обращённый к мужу — за словом, за поддержкой.
Но Иван Максимович после первых горстей земли просто ушёл. Как с обычной службы в часовне. Засел за чертежи и бумаги.
Миронов молчал. Управляющий тоже.
Из дома вышла Анастасия, огляделась. Заметила их на пригорке — и остановилась. Не пошла.
— Я видел вас вчера в городе, и у Самуйлова тоже. Знаю, не моё это дело… — Управляющий вздохнул. — Но за двадцать лет я ни разу не видел барыню такой. Она стала жить. И дом ожил. По крайней мере, то крыло. А это… — он кивнул в сторону флигеля, — мертво ещё с пожара.
Он помолчал и тихо добавил:
— Простите, Пётр Иванович. Я, может, лишнего сказал… но у нас так — правду говорят не для суда, а чтобы сердце не болело молча.
— Я понял вас, Никодим Ильич, — тихо сказал Пётр. — Если бы всё было так просто…
Управляющий поднялся.
— Спросите у Анастасии Николаевны про её матушку. Простите за назойливость. Они мне все как родные. Поверьте, что с такими, как Прилапин, я бы и говорить не стал. Он от барыни третий год не отстаёт. Если понадобится моя помощь — всегда к вашим услугам. Я в городе живу. Нам с супругой Анастасия Николаевна дом купила, рядом с чайной. Той самой, где вы вчера были.
Пётр резко поднялся.
— Благодарю вас, Никодим Ильич. Но… позвольте мне всё-таки самому отвечать за свою судьбу.
Управляющий не возразил сразу. Помолчал, словно прикидывая не слова — меру.
— Разумеется, — тихо сказал он. — Каждый человек сам отвечает перед Богом за свой выбор.
Он чуть опустил голову и добавил уже почти по-домашнему:
— Только когда от этого выбора зависит одна жизнь — это один ответ. А когда рядом чья-то судьба… тогда и ответ другой. Не только перед Богом. Ещё раз прошу прощения, это моё мнение, простого человека. Я, пожалуй, пойду…
— Подождите… Я поеду с вами. Поторопимся — нас ждёт дама.

***
Они стали спускаться от дуба к парадному входу.
— Пётр Иванович, — негромко добавил Шумяков, — я получил записку от князя с указанием оказывать вам всяческую помощь в вашем деле. Подробностей мне не сообщили, но… я к вашим услугам.
Миронов кивнул. Вопросов будет много — и время для них ещё придёт.
У экипажа их ждала Анастасия. Рядом с конюхом, который сегодня был и кучером, сидел егерь. Они приветливо поздоровались с управляющим, пока Пётр помогал Насте устроиться в экипаже.
Шумяков задержался, перебросился парой слов с обоими Никитами, нарочно оставляя Анастасию и гостя несколько минут наедине в закрытом экипаже.
— Пётр Иванович… — тихо сказала Настя. — Я рада, что вы едете со мной.
— Я же пообещал, — так же тихо ответил он. — Сегодня — только вместе.
У неё едва не сорвался с губ вопрос: «Только сегодня?»
Она удержалась и нехотя отпустила его руку.
Шумяков присоединился.
— Никодим Ильич, — обратилась к нему Анастасия, — вот список дам. Нужно отнести им записки с извинениями: сегодняшний вечер в нашем доме отменяется…
Она повернулась к Петру:
— Всё верно, Пётр Иванович?
— Да, — подтвердил он. — Перенесём на завтра. С утра я хочу съездить в одну деревню, а к вечеру успею вернуться.
— Понял, Анастасия Николаевна. Мальчишек отправлю, — кивнул управляющий.
И, уже обращаясь к Миронову, добавил осторожно:
— Пётр Иванович… вы ведь не про Илькину балку? Простите, но вчера господин Прилапин говорил уж больно громко.
— Я вас одного не отпущу, — сразу сказала Анастасия. — Поеду с вами. И не спорьте, Пётр Иванович.
Пётр хотел возразить, но увидев упрямый вид, прямо как у Аннет, чуть улыбнулся.
— Никита Ладов сопровождает обязательно, — вмешался Шумяков. — Приказ князя: если дальше города — егерь с вами.
Он помолчал и добавил, тише:
— Про это место… и мне есть вам что рассказать.
***
Экипаж вскоре остановился. Они вышли почти в самом центре города — у вывески «Типография». По соседству тянулись лавки: цирюльня, пекарня, мелочная торговля. Город жил своим утренним, деловым дыханием.
Управляющий распахнул перед ними дверь в полуподвальное помещение. Навстречу ударил густой запах бумаги, пыли и свежей краски. Из глубины вышел печатник в кожаном фартуке, на ходу вытирая руки ветошью. Вежливо, но без лишних слов чуть поклонился, извинился и тут же исчез обратно — работа не ждала.
Анастасия с Шумяковым прошли в тесную конторку. Пётр же, словно и не сомневаясь, заглянул к рабочим.
Пока хозяйка листала книгу заказов, счета и ведомости, управляющий приоткрыл дверь в зал и тихо позвал:
— Анастасия Николаевна… вам стоит взглянуть.
Он отступил, оставляя дверь нарочно приоткрытой.
Слов было особо не разобрать.
Миронов и печатник сидели на корточках у станка, что-то оживлённо обсуждая. Пётр уже снял сюртук, небрежно бросил его на стул и, не жалея одежды, забрался под пресс, показывая мастеру на какую-то деталь. Потом они поменялись местами. Миронов, вытирая руки тряпкой, продолжал объяснять — уверенно, увлечённо, забыв обо всём вокруг.
Печатник вылез, почесал затылок, взял обратно свою ветошь. Видно было — соглашается.
Шумяков подошёл ближе, намеренно оставив дверь открытой. Анастасия осталась стоять, не вмешиваясь. Она смотрела на Петра — и не узнавала его прежнего. Он был на своём месте. Если бы он сейчас обернулся и увидел её взгляд, он, пожалуй, забыл бы и Затонск с Парижем, и все свои сомнения, и саму землю — без неё.
— Пётр Иванович, — с любопытством заметил Шумяков, — вы так уверенно полезли под станок…
Миронов рассмеялся, потёр лицо — оставив на щеке след машинного масла — и ответил легко:
— Знакомо мне это. У нас с другом в Париже было своё издательство. Небольшое. Я переводил — с русского на французский и обратно, а он рисовал рекламу. Женского белья, пардон, господа. Пара таких же тигелей у нас стояла. Денег на работников не было — всему научились сами и работали, печатали не хуже опытных мастеров. И вот точно такой же станок с браком: заедал, зараза, постоянно. Мы его сами и чинили. Не с первого раза, конечно, — он усмехнулся, принимая от мастера чистую тряпицу. — Лишние детали поначалу оставались. Зато потом работал лучше нового.
Он оглядел помещение уже хозяйским взглядом:
— Станки у вас хорошие, американские. Но под малые тиражи. И места мало. Темно. И ещё — свинец рядом с окнами около пекарни… Я читал статью о вреде этого металла. Набор лучше вынести в отдельное помещение.
И мастер, и управляющий слушали с явным уважением.
Шумяков снова бросил быстрый взгляд на дверь — Анастасия по-прежнему не вмешивалась — и продолжил:
— Купец один предлагает выкупить это место под мануфактурную лавку.
— А оборудование? — сразу спросил Пётр. — Типография убыточная?
— Не особо. Просто управлять некому. Я в этом деле не силён, да и людей подходящих нет.
Он помедлил и вдруг предложил:
— Пётр Иванович, а проедемте со мной. Купец взамен предлагает большие помещения — на окраине, за каналами. Там сейчас все заводы стоят. Посмотрите опытным взглядом. Может… типографию туда и перенести?
Анастасия невольно шагнула ближе к двери.
Она уже знала ответ — ещё до того, как Пётр его произнёс.
— Отчего же, можно и глянуть, — отозвался Пётр.
— А что стало с вашим делом в Париже? — как бы между прочим поинтересовался управляющий.
Они направлялись к выходу; Пётр на ходу застёгивал сюртук.
— Друг влез в карточный долг, — сказал он ровно. — Пришлось продать.
Ненадолго помолчал и добавил, уже тише, словно не для собеседника, а для самого себя:
— Жалко было. Честно. Мы его с нуля начинали… И издательство, и типографию. Интересно было. Планов — полно. По расширению.
Он сделал ещё пару шагов и совсем тихо закончил:
— После и вернулся в Затонск. Без денег.
Пётр остановился, взял у мастера гранки, быстро, опытным глазом пробежал строки, поправил край листа и вернул обратно — аккуратно, уважительно, словно прощаясь не с черновой бумагой, а с чем-то своим.
Они вернулись в конторку. Настя, словно ничего не произошло, спокойно перелистывала бумаги.
Управляющий, проходя мимо, незаметно улыбнулся ей и тихо вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Анастасия подняла голову и повернулась к Петру. Достала платок и стала вытирать его щёку.
— Бесполезно уже, Анастасия Николаевна, — он перехватил её руку и не отпускал. — Дня два будете лицезреть… это безобразие. Не стоит пачкаться об меня.
Она мягко высвободила руку, сняла перчатку и провела тёплой ладонью по его щеке — медленно, нежно, не отрывая взгляда.
Пётр едва заметно вздрогнул.
— Анастасия… Николаевна… — глухо сказал он, словно опомнившись. — Я хотел… прощения попросить. За вчерашнее. За своё недостойное поведение. Мне правда жаль.
— За что именно? — спокойно спросила она, уверенная в себе и в том, что ничего лишнего не допустила, даже с выпитым вином и поцелуями у камина. — Вам жаль… что вы меня целовали?
Он резко качнул головой, почти сердито — на себя.
— Нет. Конечно, нет. — Потом тише: — Но я позволил себе закрыть дверь. Не подумал о слугах. Ваша безупречная репутация снова дрожала в моих руках.
Он запнулся, выдохнул и с горькой усмешкой добавил:
— Простите. Под ударом оказались вы, я хотел сказать… Господи… я когда на вас смотрю, перестаю понимать, что говорю и что делаю. Вот так, вот прямо сейчас… Нас, кажется, ждут.
И всё же, вопреки словам, он осторожно, но решительно взял её руку без перчатки. Ладони встретились — тёплые, знакомые. Его губы коснулись пальцев, целуя их один за другим, медленно, будто запоминая.
— Да, пойдёмте, Пётр Иванович, — тихо ответила она, снова едва коснувшись его щеки и отводя взгляд, в котором всё ещё уверенно теплился огонь. — А прислуга у меня почти как семья. Даже лучше. Не беспокойтесь.
Настя слегка прижалась к нему плечом, замерла, и он почувствовал её дыхание. Её взгляд поднялся на него, и в нём было всё: доверие, уверенность, нежность.
— Планы на наш вечер… остаются? — её голос был почти будничным, простым.
— Безусловно… — Пётр улыбнулся, позволяя себе быть открытым, честным. — Настя… Николаевна.
Он чуть приобнял её, поцеловав висок и вывел из типографии.
***
Они поехали в сторону каналов. Никодим взглянул в окно и вдруг крикнул кучеру:
— Никита, останови. Анастасия Николаевна, Пётр Иванович, прошу прощения, я на пару минут.
Настя мельком посмотрела в окно и произнесла:
— Пётр Иванович, я тоже выйду.
Неподалёку стоял управляющий и держал за руку беременную даму, что-то говорил ей негромко, с нежностью. Она заметила Настю и сразу улыбнулась.
— Анастасия!
Пары пошли навстречу друг другу. По счастью в глазах обеих дам было видно — рады по-настоящему.
— Миронов Пётр Иванович, — сразу представился Пётр.
— Моя супруга, Наталья Владимировна, — ответил Шумяков.
Настя посмотрела на обоих и мягко сказала:
— Господа, если вы не возражаете, я останусь с Натальей. Вы и без меня прекрасно справитесь. А на обратном пути заберёте меня из этой чайной.
С козел тут же спрыгнул егерь и молча зашёл внутрь.
Мужчины проводили дам в чайную — к дальнему столику за небольшой перегородкой. За столом на входе уже сидел Никита — невозмутимый, словно часть мебели, но у окна: видно и улицу, и всё помещение.
Поцеловав дамам руки, Миронов и Шумяков вышли и уехали.
— Анастасия, рассказывай! — тут же заговорила Наталья. — Почему так резко вернулась… и не одна. Где Паша?
Настя подождала, пока отойдёт работница чайной, которая чуть ли не в пояс кланялась хозяйке. Анастасия мягко, но твёрдо попросила так больше не делать и улыбкой отправила девушку прочь.
— Паша остался у Оленевых, — ответила Настя. — Я на несколько дней по делам семьи.
Она налила чай из большого, сверкающего самовара и тихо спросила:
— Что… меня уже обсуждают?
Наталья приняла чашку и тут же подхватила пирожок с капустой.
— Ну… не то чтобы сильно. Спокойно, без сплетен. Но по-женски. Я сама после этих разговоров заинтересовалась твоим спутником, — тихо рассмеялась она. — Стала расспрашивать Никодишу. Так что… от мужчин можно узнать? Настя, ты прости, что он, не подумавши, разговор о делах на сегодня назначил.
— Всё в порядке, Наталья. Ты как? Как моя крестница?
— О, эта непослушная егоза вся в мать. Только с отцом — паинька. А вот сыночек будущий… спокойный.
Она посмотрела на подругу внимательно.
— Настя, ты хочешь, чтобы я лопнула от нетерпения и разродилась прямо в твоей чайной?
Потом вздохнула и уже мягче добавила:
— Да, не дождёшься от тебя рассказов… Кстати, пятно на щеке очень идёт твоему Петру Ивановичу.
Обе рассмеялись.
Наталья вдруг пристально, но с огоньком посмотрела на Головину.
— Анастасия Николаевна… да ты влюбилась. Нет-нет, этого не спрячешь. Боже мой… наконец-то.
Она подняла чашку, и они шутливо чокнулись.
— А теперь скажи, — понизив голос, спросила Наталья, — кто это за нами следит? Тот, с бородой и шрамом.
— Егерь князя. Присматривает за мной.
— Чтобы… глупостей не наделала? — Наталья тихо спросила и тут же звонко рассмеялась.
Потом махнула рукой.
— А, глупости и ты — как берега Ладоги: далёкое и что-то запредельное. Как Петербург, кстати? Ты бы знала, как я по нему скучаю…
Настя увела разговор от глупостей в сторону столицы, рассказывая о мелочах и общих знакомых — спокойно, тепло.
— Я поняла, — Наталья улыбнулась и чуть покачала головой. — Зубы мне заговорить у тебя получилось… С утра в чайной только и разговоров было, что о господине Миронове. Не смотри так — всё вполне прилично.
Она отпила чаю и уже с улыбкой добавила:
— А что там с сеансом духов? Меня почему не позвали? Хотя… Никодим Ильич мой бы всё равно не пустил. Всё боится, что я разволнуюсь, устану…
Она вдруг посерьёзнела и посмотрела на подругу внимательно, по-настоящему.
— Настя… у вас ведь всё серьёзно? И сложно, да?
Та кивнула, доливая им свежего чаю. Наталья вздохнула.
— Тут «просто», как у меня, скандалом и отказом от дома с приданым не закончится… Ты… когда в столицу поедешь, — тихо продолжила она, — передашь записочку моей маменьке? Мне её больше всех не хватает. Отец никогда не простит «мезальянс» и не пустит к нам. А я… я очень счастлива.
Она улыбнулась — спокойно.
— Настя… а ты?
— Мы знакомы всего несколько дней, — честно ответила Головина.
— Господи… — Наталья даже рассмеялась тихо. — Неужели у вас всё вот так… сразу, по-настоящему? Как в романе. Честное слово. Хотя у меня ведь так же было. Дрожь в коленях, глаз не отвести… и будто всё светское воспитание зря.
Она махнула рукой.
— А ну его. Я теперь, к счастью, далеко от всего этого. Люблю — так люблю. И не скрываю.
Потом посмотрела на Настю с сочувственной улыбкой:
— А вот тебе, высокородной и богатой вдове, ой как непросто будет… Князь-то твой хоть не против, что родственница тут наедине с малознакомым мужчиной?
В голосе мелькнуло любопытное ехидство.
— Князь не мой, — спокойно ответила Настя. — Не городи глупостей, Наталья. Конечно, он знает, где я и с кем. Но егерь здесь не для этого.
Подруга тут же посерьёзнела.
— Что-то случилось?
— Нет. Всё в порядке, не тревожься. А то твой Никодим меня взглядом сожжёт, даже не вспомнит, кто я такая.
— Да, он может, — улыбнулась Наталья. — Но не тебя. Ты же знаешь: ты для него как младшая сестра. Причём… вдова брата.
Она вдруг спохватилась и тихо рассмеялась:
— Господи, что у вас кругом родственники? И твой Пётр Иванович — тоже. Надеюсь, хоть не… близкий.
Наталья подняла руки в примиряющем жесте.
— Вижу-вижу этот твой бестужевский взгляд. Меня бы гувернантка за такие разговоры давно бы выпорола. Прости.
Она улыбнулась чуть виновато.
— Это всё беременность. Думаю вслух, не успевая подумать.
Посидели ещё немного, в тишине.
— Ипполит-то… так и не женился? — как бы невзначай спросила Наталья. — Нет?
Она вздохнула, по-женски сочувственно.
— Хороший он человек. Жалко его… А я почему-то думала, что он тебя в княгини позовёт. Слух какой-то уверенный бродит — уже года два. Не на пустом же месте.
Настя недоумённо пожала плечами и чуть нахмурилась.
— Да кто ж это придумал-то?
Наталья ответила, что не знает и уже совсем тихо сказала:
— Передай ему от меня сердечный привет, ладно? Если бы не он… сидела бы я сейчас в монастыре. И смотрела бы на небо из кельи. Семейной. Ещё прабабкиной.
***
— Дамы…
За перегородку прошли Миронов и управляющий и сели к ним за стол. Девушка почти сразу принесла ещё две чашки. Настя жестом отпустила её, и сама разлила чай.
Наталья сквозь ресницы ещё раз быстро оглядела Петра и, едва заметно приподняв бровь, послала подруге одобрительный взгляд. Перехватив спокойный, чуть укоризненный, но тёплый взгляд мужа, она мягко улыбнулась ему.
— Никодим Ильич, не пора ли нам домой? — сказала она ласково, но без тени возражения. — Анастасия Николаевна, я похищаю вашего управляющего и оставляю вас в самом приятном и, смею думать, правильном для вас обществе.

Она обернулась к Петру, ослепительно улыбнулась и благородно подала руку — как учили для Двора:
— Пётр Иванович, рада знакомству.
Потом снова к Насте, уже почти по-домашнему:
— Настя, не вздумай уезжать из города, не повидав меня и крестницу. Ой, Никодиша, нам и правда пора… Сыночек, кажется, уже устал от чая.
Управляющий договорился с хозяйкой о разговоре о делах на завтра, к вечеру. Настя упорно не хотела присутствовать на «сеансе» Петра с дамами и духами. Мужчины по-дружески пожали друг другу руки. Вместе с ними вышел и Никита.
В чайной остались только Настя и Пётр.
— Какие у нас дальше планы, Анастасия Николаевна? — негромко спросил он. — До вечера ещё много времени. Я бы… так и сидел с вами.
— Я тоже, Пётр Иванович, — ответила она тихо. — Давайте просто побудем вдвоём. Пока никого нет. Скоро здесь будет тесно, вот увидите.
Пётр пересел так, чтобы закрыть их от окна, и взял её за руку. Глядя на её пальцы, очень тихо произнёс — словно для себя:
— Я правда не знаю, что мне делать.
— Не надо сейчас ничего говорить, — мягко перебила она, чуть сжав его руку. — Да, у нас всё развивается слишком быстро, но… не торопитесь, прошу.
Она посмотрела на него прямо — спокойно и очень серьёзно:

— Я всё прекрасно понимаю и сразу скажу: безропотно принимать любое ваше решение я не стану. Так что, если вы рассчитывали на кроткую вдову с опущенными глазами — вынуждена разочаровать, господин Миронов.
— Ни мгновения в вас не сомневался, госпожа Головина-Бестужева, — усмехнулся он, уже зная, что попал ровно туда, куда не следовало.
Она убрала руку и одарила его взглядом, вполне достойным своей девичьей фамилии.
Пётр рассмеялся и снова поймал её пальцы, легко поглаживая. Несколько минут они так и сидели, глядя на свои руки.
— Пётр Иванович… — она склонила голову, голос стал тише, — я, признаться, не привыкла к подобному ухаживанию. И если вы сейчас не прекратите… я начну вести себя крайне неподобающим образом. Предупреждаю заранее, чтобы потом не говорили, что вас не ставили в известность.
— Я уже проиграл, — вырвалось у него слишком честно. — Но вынужден отпустить. Репутацию вашу будем стараться поддерживать. С большим трудом, если честно.
Он отпустил её руку и поднял взгляд. Дама не успела скрыть того, что выдали прикосновения. Миронов выдохнул — от неожиданности и волны эмоций.
— Настя… — голос почти сорвался от хрипоты. — Нам определённо нужно пройтись. Немедленно.
В этот момент в чайную, в сопровождении Никиты, вбежал мальчишка и сунул Миронову записку.
— Барин, вам от доктора-с.
Монетка — и посыльный исчез, словно его и не было.
Пётр прочёл, поднял глаза.
— Доктор зовёт меня сегодня разбирать архив. Я вас отвезу и…
— Нет, — спокойно, без возражений перебила она. — Всегда мечтала разворошить старые пыльные бумаги. Там порой скрывается такое, о чём английским романам со скелетами и приведениями и не снилось.
Настя наклонилась к нему чуть ближе и почти шёпотом добавила, с едва заметной улыбкой:
— Я с вами. Вы забыли? Только вместе. Штольман нам обоим поручил.
***
Настя отпустила экипаж в усадьбу, и они пошли пешком — прогулка была нужна обоим. Егерь, не спрашивая и не отставая, держался позади, словно тень.
Чтобы не возвращаться к разговору, начатому в чайной, Пётр заговорил первым — почти нарочно о постороннем.
— Расскажите про Никодима Ильича. Давно у вас?
— Всю жизнь, — спокойно ответила Настя. — Ещё прадеда Никодима Ильича привезли сюда крепостным парнем. Тогда поместье только начинали строить. Уже с размахом, но чуть меньшим, чем сейчас.
— Откуда вы это знаете? — удивился Пётр.
— Иван Максимович показывал мне старые чертежи, — она пожала плечами. — Я спрашивала про сгоревшее крыло. У него была почти болезненная идея восстановить дом как прежде. Будто он ждал, что однажды сюда снова въедет Двор.
— Позвольте… — Пётр даже остановился. — Императрица Екатерина Вторая? Здесь, в вашем поместье?
— В 1785 году. Перед крымским вояжем**. Дом Головиных был единственным подходящим по размеру. И, признаться, остаётся таким до сих пор.
Она говорила ровно, без гордости — как о чём-то давно прожитом и чужом.
— Братья часто спорили из-за дома. Ипполит хотел снести свою часть — она напоминала ему о гибели его любимой Анны и дочки. А Иван Максимович настоял сохранить всё. Думаю, повлияло рождение Паши. Наследник — их обоих, если старший Головин так и не женится.
— Он… — Пётр запнулся, потом всё-таки спросил: — Он вам нравится?
— Что? — Настя обернулась. — Дом?
— Ипполит Максимович.
Она остановилась и посмотрела на него внимательно — без удивления, скорее с лёгким недоумением.
— С чего вы это взяли, Пётр Иванович?
— Я просто… — он пожал плечами, но голос выдал напряжение. — Вы о нём так говорите. И не в первый раз.
— Мы с Ипполитом всегда хорошо общались, — медленно сказала она. — Разговаривали чаще, пожалуй, чем с супругом.
Она чуть помолчала и добавила уже строже, чуть начиная сердиться:
— Вы всерьёз так думаете? Мы, простите, говорили об управляющем и об усадьбе… и вдруг — подобный вопрос?
Она остановилась и, не скрываясь, развернула его к себе, крепко держа за оба рукава.
— Задать вам ваш же вопрос, Пётр Иванович? – ирония больше не пряталась.
— Какой именно? — буркнул он, отворачиваясь. — А… вы про ревность. Простите. Как я смею. Где князь Головин — и где я.
Настя вздохнула.
— Составьте заранее перечень всего того, что, по вашему мнению, будет мешать нам с вами общаться, Пётр Иванович, — сказала она почти деловито, с тонкой усмешкой. — Чтобы наше время не тратить на спотыкания. А я потом… по пунктам его развею. Если не сразу — то постепенно и с удовольствием.
— Не уверен, что вы осилите весь список, — он усмехнулся, но в голосе уже не было ни тени прежней напряжённости. — Там есть вещи нелепые и откровенно недостойные взрослого человека. Хотя… пару сотен могу вычеркнуть прямо сейчас, чтобы не позориться перед вами.
Миронов накрыл рукой её пальцы на своём локте и сжал чуть сильнее, чем позволяли приличия — будто проверяя, не отнимет ли.
Не отняла.
Настя жестом подозвала человека князя. Тот сразу же приблизился, словно ждал этого знака.
— Никита… у вас задание следить за мной?
— Никак нет, барыня…
— Я слышала, что вы должны сопровождать нас только вне города.
— Так точно, но…
Она чуть приподняла бровь — не строго, а спокойно, с тем самым достоинством, которое не допускало возражений.
— Мы сейчас в самом центре, и я не одна. Пётр Иванович сможет позаботиться обо мне. Возвращайтесь в усадьбу. Обедать. Где мы будем — вам известно: старое здание больницы, в архиве. Свободны, Никита.
— Слушаюсь, барыня, — егерь коротко поклонился и ушёл, не оглядываясь.
Миронов проводил его взглядом, потом огляделся по сторонам.
— Ну что ж… — он вдохнул воздух. — Заботиться о вас мне надо немедленно и весьма основательно. Где тут можно свою даму обедом угостить, не подскажете, барыня? Судя по запахам…Нам туда.
Он прищурился на вывеску.
— «Екатерина». Название прекрасное. Надеюсь, это не Головиных?
— К счастью для всех, нет, — Настя рассмеялась и покачала головой. — Идёмте, пока вы не придумали, что трактиры, как и весь город мне по наследству достались.
Они вошли внутрь.
Хозяин, заметив гостей, тут же вышел из-за стойки.
— Милости просим… — он осёкся, узнав Настю, и голос его тут же стал тише и почтительнее. — Для вас — всё лучшее, что есть. Сегодня кислые щи на говяжьем бульоне, судак свежий, только с канала, пироги ещё горячие. Квас и медовуха собственного производства.
Поспешно пригласил за свободный столик, вытер и без того чистую столешницу рукавом и вытянулся, как гренадёр перед самой Императрицей — с тем особым почтением, в котором было больше искреннего уважения, чем показного усердия.
— Я начинаю подозревать, что это вы управляете городом, — усмехнулся Пётр, усаживая её и не спеша отпуская руку. — Тайно. Через пироги и взгляды.
Хозяин уже ставил на стол хлеб, масло и кувшин с квасом; на Миронова он поглядывал с уважительным, почти осторожным любопытством.
— А господин… из столицы? — наконец решился он.
— Нет, господин из Затонска.
Хозяин заметно повеселел.
— Тогда вы, можно сказать, наш, местный. Не извольте беспокоиться, обед сейчас подадут.
После они вышли довольные, в том редком молчаливом согласии, которое бывает только у людей, которым хорошо вместе и не нужно это подтверждать словами.
— Вы про управляющего так и не начали сказ, — напомнил Пётр. — Думается мне, всё там не так просто. Он напрямую связан с семьёй?
— Никодим Ильич — молочный брат моего покойного супруга. Они с братьями всегда были очень дружны, хотя Ипполит, — она улыбнулась, мельком взглянув на Миронова, — несколько старше их. Маменька Ивана Максимовича умерла при родах, а батюшка… я даже толком не знаю. Умер довольно рано, когда Ипполиту было лет тринадцать. То ли от горя, то ли от сильного потрясения. После этого семью снова возглавил дед Головин — Артемий Иванович. Я его уже не застала. Именно он отправил Никодима учиться в столицу. Тот мог бы служить где угодно, но вернулся сюда и сменил отца на посту управляющего делами Головиных в уезде.
Они переходили мостик и остановились, глядя на воду. По каналу медленно плыли листья — так же, как и больше ста лет назад.
— Вот на таком же мосту, — продолжила Настя, — наш управляющий и встретил свою даму. Она была помолвлена во второй раз. Первый жених погиб на войне.
— И влюбился с первого взгляда? — пошутил Пётр.
— Совершенно верно. Про сложности говорить не буду — их было немало. В итоге почти через два года они обвенчались. В нашей часовне. Поручителями были братья Головины.
— Господин Шумяков сказал, что вы им дом купили.
— Не купила, а помогла с приобретением, — поправила она. — Так точнее. Да и не в усадьбе же им жить.
— Наталья Владимировна… тоже не проста?
— О, да. За свой брак они боролись со всеми: с родителями, для которых её оставленный жених был очень выгодной партией, с самим женихом — и с обстоятельствами. И победили.
— Я даже боюсь спрашивать фамилию семьи Натальи Владимировны…
— Не надо. Отец до сих пор зол на дочь. Думал, что она прибежит обратно из «нищеты». Но нет — не случилось. А с Натальей мы подружились сразу. Нашлись общие… знакомые. Она с Ольгой Оленевой вместе училась в гимназии. Арсеньевой тогда, конечно. Не близко дружили, но общались.

Пётр слушал, не перебивая. Он опёрся локтями на перила моста, наклонился вперёд, глядя на воду, но на самом деле — на отражение её силуэта рядом.
— Значит, у вас тут целая школа… — негромко сказал он. — Как идти против «разумного», «выгодного» и «положенного». Начиная… с вашего князя и заканчивая управляющим.
Нет, Пётр Иванович, это не школа. Просто жизнь. И любовь. Я верю, что они упрямее любых расчётов.
Она перевела взгляд на листья, зацепившиеся у быка моста, будто ища в них подтверждение своим словам.
Пётр повернулся к ней.
— А вы? — вырвалось у него быстрее, чем он успел подумать. — Вы тоже… так могли бы?
Она не ответила сразу. Лишь слегка сжала пальцы на перилах, всматриваясь в отражение Петра в воде.
— Я уже, Пётр Иванович, — тихо сказала она. — Просто не всем это видно.
Он выпрямился и резко выдохнул — словно удар пришёлся не в грудь, а куда-то глубже, туда, где он ещё надеялся держать оборону. И это было одновременно страшно и невозможно хорошо.
Настя первой отстранилась от перил, сделала шаг вперёд и взяла его под руку — спокойно, уверенно.
— Пойдёмте. Нас ждёт архив, пыль и чужие тайны.
Она обернулась к нему и с иронией добавила:
— А с мостов, как показывает жизнь, лучше долго не смотреть. Слишком располагают к глупостям. Так же, как и поезда. Ночные.
Пётр усмехнулся и крепче прижал её руку к себе.
***
В старом здании больницы их уже ждал дворник. Он молча поклонился и повёл их по узкому коридору, где шаги отдавались гулко и как-то не по-больничному живо. В конце — небольшое помещение с полками, заваленными бумагами, папками и вековой пылью.
— Госпожа Головина, господин Миронов… — доктор поднялся им навстречу. — Анастасия Николаевна, рад вас видеть. И, признаться, удивлён.
— Отчего же, Христофор Августович? — Настя улыбнулась. — Я пришла помочь вам.
— В палатах видеть вас, наравне с сёстрами, я не удивлялся, — он оглядел помещение. — А вот здесь — куда больше.
Он протянул им больничные халаты.
— Чтобы не испачкать одежду. И… — доктор посмотрел на Миронова внимательнее, — Пётр Иванович, может, вашему другу нужно что-то конкретное? Какого рода болезни он изучает?
Миронов даже не попытался смягчить формулировку.
— То, что может провоцировать или быть причиной… насилия, убийства и прочего подобного.
Доктор приподнял брови.
— Вот это размах. Ваш друг связан с полицией?
— Напрямую, доктор.
Доктор помолчал, потом кивнул.
— Что ж. Тогда будем смотреть и разбирать. Я не баронет Вилле*, поэтому всё, что старше тридцати лет, — в эти корзины. Потом сожжём. Эпидемии обязательно оставляем — мне для практики и статистики уезда. Но они отдельно должны быть.
Он чуть смягчился, глянув на Настю.
— А вы, голубушка, долго тут не задерживайтесь. Нечего пылью дышать.
— Я осторожно, — пообещала она с тем самым тоном, который обычно означал прямо противоположное.
Миронов поймал её взгляд через стеллаж и только хмыкнул.
---
Штольман не стал раскрывать им всего — лишь общие ориентиры. Остальное, как он честно сказал, — интуиция и везение.
— Начнём. Здесь скорбные листы и несколько палатных книг*. Предыдущий врач был военным, аккуратный до занудства. Всё записывал. Потом такие отчёты губернатору писал, что тем дурно становилось.
Работа пошла быстро и слаженно. Настя и Пётр — в одном ряду, будто случайно выбирая полки так, чтобы рукава иногда касались, а потом задерживались на долю мига.
Корзины для сжигания наполнялись; дворник уже вынес три, отряхивая ладони о фартук. Но нужного всё не было — только пыль, годы и чужие болезни и забытая аккуратность предыдущего доктора.
Пётр потянулся к верхней полке. Мгновение — и вниз посыпалась пыль, а следом — небольшой короб, с сухим глухим звуком, будто вздохнули сами стены.
— Настя! — резко, почти грубо от испуга.
Он успел раньше мысли: шаг вперёд, рука — вокруг неё, корпусом прикрыл, прижал крепко к себе. Она закашлялась, а он уже вёл её к выходу, не выпуская, не спрашивая, не позволяя возразить.
«Вот так и теряют осторожность», — мелькнуло у него, и отступать было поздно.
Доктор проводил их тёплым, всё понимающим взглядом.
У выхода Миронов остановился, всё ещё держа Настю, слишком близко, чтобы это можно было назвать приличием, и слишком естественно, чтобы отстраниться сразу. Он вдруг понял, что отпускать не хочется. Совсем.
Руки у Петра были грязные, поэтому он не коснулся лица Насти — только наклонился и стал осторожно сдувать пыль с её щёк и ресниц, слишком близко, слишком внимательно.
— Вы чересчур рьяный спаситель, Пётр Иванович, — тихо сказала она, не отступая и не открывая глаз.
— Я предупреждал, — так же тихо ответил он. — Я вообще человек несдержанный.
Мгновение — и расстояние исчезло. Губы встретились сами: чуть пыльные, тёплые, родные.
— Все глаза в пыли, ничего не вижу, — раздался за их спинами немного ироничный голос молодого доктора.
Он стоял к ним спиной, в пустом больничном дворе, демонстративно щурясь, будто именно пыль и дневной свет были всему виной, а вовсе не сцена, свидетелем которой он только что стал.
Пётр выдохнул Насте в висок:
— Кажется… архив сегодня опаснее, чем я думал.
Настя улыбнулась, не отстраняясь.
— Чужие тайны — дело заразное.
Дворник принёс воды. Они умылись наспех, почти по-дорожному. В этот момент во двор въехал экипаж Головиных — с егерем вместо кучера.
— Прасковья кваса велела привезти, — доложил Никита.
Он вытащил большую корзину и расставил три небольших крынки и стаканы.
Пётр и доктор пили прямо из горла. Настя, покрутив стакан в руке — отдала его Никите и так же приложилась к кувшину.
Егерь заметно улыбнулся в бороду.
— Анастасия Николаевна, — уже деловито сказал Пётр, вытирая губы, — я пойду посмотрю, что там на нас упало. А вы остаетесь здесь. Никита, проследите.
Тот щёлкнул каблуками и встал так, что перекрыл ей вход.

Настя осталась стоять посреди двора, глядя на удаляющуюся мужскую компанию. Доктор, обернувшись, пожал плечами — мол, так надо — и исчез в дверях.
— Велено не пущать, барыня, — спокойно пояснил Никита.
— Я заметила, — ответила она, пока, не понимая, как отреагировать.
***
Внутри доктор нагнал Миронова почти сразу.
— Пётр Иванович, — понизив голос, сказал он. — Я при Анастасии Николаевне показывать не стал. Вот. Смотрите.
Он протянул сложенный книжечкой лист пожелтевшей бумаги.
«Головин Иван, 16 лет.»
Пётр задержал пальцы на краю.
— Доктор… насколько это этично — читать?
— Я заглянул. Там ничего… личного. Только медицинское.
«Конечно», — подумал Пётр и развернул лист.
«Пациент находится в состоянии глубокого упадка нервной силы вследствие перенесенного душевного потрясения.»
Он проверил дату и замер.
— Это тот год, — тихо сказал он. — Когда сгорела семья брата в усадьбе.
— Да. Похоже, — доктор кивнул. — Бросьте в корзину, пожалуйста.
— Да. Безусловно.
Миронов аккуратно сложил лист и сделал, как велено. Потом поднял с пола то, что обрушилось сверху. Целая коробка. Он отставил её в сторону — потом — и вернулся к полкам.
— Доктор, здесь целая куча про… — он прищурился, — cynanche parotidaea.
— Parotitis epidemica. Эпидемический паротит. Если старое — сжигаем. Обычное явление.
Пётр пролистнул пачку — скорее по привычке.
И снова увидел полустёртую фамилию.
«Головин Матвей, 15 лет.»
Он молча отложил лист в сторону. Остальное бросил в корзину.

— Доктор, — сказал он уже медленнее, — а что за… паротит. Последствия какие бывают?
Доктор откашлялся, смахнул пыль с рукава и охотно ответил — как человек, радующийся возможности говорить о профессии.
— Заушница или свинка, если по-простому. Может поражать нервную систему — вплоть до летального исхода.
Он сделал паузу.
— А главное — уже доказано и российскими, и английскими врачами… прошу прощения… бесплодие у мужчин.
Пётр кивнул. Лицо оставалось спокойным.
— Пётр Иванович, — доктор устало выпрямился, — я выхожу. Начинаю задыхаться. Мы с дамой вас на улице подождём.
Как только шаги стихли, Миронов сразу вернулся к отставленной коробке.
Открыл.
«Головин Матвей, 14 лет.»
И не один лист — несколько.
Не читая, Миронов сложил и эти листы — и тот, про «свинку», — вместе с теми, что доктор уже отобрал как «подходящие истории для друга», и вышел на воздух.
Настя бросила на него шутливо-обиженный взгляд из-за плеча Никиты, невозмутимо застывшего на посту.
— Пётр Иванович, — доктор словно спохватился, — я вспомнил… старый доктор рассказывал мне один случай. Как раз подходящий для вашего друга. Без имён, разумеется, их мне тогда не называли.
— Я вас слушаю, Христофор Августович, с большим интересом.
Он повернулся к егерю:
— Никита, благодарю. Погуляйте, пожалуйста. Коробку эту только в экипаж поставьте.
Тот понимающе кивнул и исчез за воротами больничного двора.
Пётр помог Насте сесть на старую скамейку, доктор устроился рядом. Сам Миронов остался стоять напротив, с удовольствием допивая квас, бросая взгляды на даму.
— Кстати, — как бы между прочим спросил доктор, — как имя вашего друга-доктора?
— Милц. Александр Францевич, — не моргнув, ответил Пётр.
«Надо бы предупредить Милца о его «интересе» к этой теме».
— Кажется, мы встречались в Твери, — задумчиво протянул доктор. — Впрочем, не важно.
Он тоже допил квас и заговорил как человек, которому давно хотелось поговорить.
— Так вот. Предыдущий доктор рассказывал мне для практики об одном молодом человеке. Его пришлось оградить от всех — увезли в дальнюю усадьбу, подальше от людей. Сначала лечили здесь. Он дважды сбегал… — доктор поморщился, — оба раза с увечьями для санитаров. Сильный был. Ненормально сильный. Как зверь. И при этом не расставался с фамильным кольцом — им он и практически разрезал лицо одного несчастного. Про это я и в городе от кого-то слышал… тоже без имён.
— Какой ужас… — вырвалось у Насти.
Она и вправду не представляла, о ком может идти речь, и потому слова доктора звучали для неё почти отвлечённо — как чужая, страшная история, не имеющая к ней прямого отношения.
Доктор кивнул, принимая её реакцию как должное.
Пётр медленно опустил кувшин на землю.
— Его… связывали? — спросил он глухо.
— Пытались. Не всегда удачно, — доктор вздохнул. — А потом увезли. Сказали — «семейное дело».
Наступила тишина.
«Семейное, — подумал Пётр. — Как удобно. Как привычно».
— Этого пациента семья увезла в маленькую деревню. Дом у них был. Там и держали его несколько лет. Был свой доктор, помощник. Опием успокаивали. Очень буйный был, — он помолчал и добавил тише: — Говорят, даже батюшку звали… изгонять.
Настя вздрогнула и перекрестилась.
— Понятно, — продолжил доктор почти сухо. — Демоны, мол, мучают. Я в это не верю, сразу скажу. И передаю, как слышал. Старый военный доктор был человек строгий, материалист до мозга костей — и всё равно именно так рассказывал. Без насмешки. Как факт.
Он помедлил и добавил, уже не глядя на них:
— Там ещё какая-то история была… страшная. С племянницей, кажется. Тут уж больше слухи. Надеюсь.
Опий. Кольцо. Деревня.
Слова легли в голове Петра одно к другому, как дурной пасьянс, где каждая карта — чернее предыдущей. И всё это — «семейное дело».
Он почувствовал, как холодно стало под рёбрами: не от услышанного даже, а от того, как легко это вписывалось в уже найденные обрывки и сведения от Штольмана.
— И… чем всё закончилось? — спросил он наконец. Голос прозвучал ровно, но слишком уж натянуто.
Доктор пожал плечами.
— А ничем. Перестали говорить. Будто человека и не было. Старый доктор только однажды сказал: «Некоторые болезни не лечат — их прячут». И больше к этому не возвращался. Но мне кажется, что пациента куда-то увезли. Подальше отсюда.
Пётр поднял глаза на Настю. Та смотрела не на доктора — на него. И в этом взгляде не было вопроса, только тревожное, слишком точное понимание.
— Спасибо, Христофор Августович, — наконец сказал Миронов. — Вы очень помогли.
— Надеюсь, — кивнул доктор. — Но, если уж правда начинает проступать, лучше не делать вид, что её нет.
Пётр сделал шаг к Насте и подал ей руку.
— Пойдёмте, — сказал он уже мягче. — Нам пора.
Доктор попрощался, поблагодарил за помощь и, увлекая дворника разговором, быстрым шагом ушёл со двора старой больницы.
Головина и Миронов остались одни.
Она сказала с тихой тревогой:
— Видите, Пётр Иванович, какие у нас тут истории. Иногда, оказывается, самое страшное — не в пыльных бумагах. А в том, что о них предпочли забыть.
Она стряхнула пыль с его рукава — заботливо, почти по-домашнему — и подняла на него взгляд: внимательный, ищущий ответ на незаданный вопрос, не словами, а сразу — в самое сердце. И он был вовсе не про бумаги и семейные тайны.
В нём было ожидание и вызов. И вопрос, заданный без слов: «ты со мной?»
Пётр смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё неожиданно встаёт на место. Не рвётся страстно вперёд — а собирается, становится цельным.
И вдруг понял, что держать лицо, тон и расстояние становится почти физически трудно.
«Если сейчас не отступить — назад дороги не будет», мелькнуло, и от этого мысль стала не предостережением, а почти решением — по отношению к себе, своим сомнениям и условностям.
— Хватит на сегодня чужих историй и случайных встреч, — сказал он чуть резче, чем хотел, словно обрывая нить, которая тянула его обратно в разум. — День и так вышел слишком длинным и непростым для вас.
Он наклонился ближе, понизил голос — уже не для приличий, а потому что иначе не смог бы говорить спокойно:
— А вечер… я же обещал. Он будет только наш, Настя… Николаевна.
Он чуть сжал её руку — бережно, как держат то, что боятся потерять.
— Пусть и с открытыми дверями, без тайн от всех. Как в поезде — вместе с вами.
Анастасия сама не заметила, как одним спокойным движением оказалась в объятиях Петра и уткнулась носом в пыльный сюртук. Чихнула.
— Теперь точно пора, Анастасия Николаевна. Я, мало того что в краске и масле, так ещё и в пыли. Не очень подходящая пара для такой дамы.
Он хотел в шутку её отстранить, но она покачала головой и сильнее прижалась, не позволяя.
Настя даже не подняла головы. Только вдохнула глубже — его запах, тепло — и сказала тихо, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся:
— Подходящая, Пётр Иванович. Для меня — самая.
Она чуть повернула голову, коснувшись щекой его груди, и замерла. Не прячась. Не удерживая. Просто оставаясь.
В этом не было ни просьбы, ни требования.
Только уверенность человека, который уже сделал свой выбор — и не собирается отступать.
***
Во дворе послышался предупредительный кашель, и появился егерь. Он молча собрал посуду в корзинку и ловко запрыгнул на козлы.
На входе в дом их ждала кухарка с сыном Григорием.
— Барыня Анастасия Николаевна, я велела баню растопить. Пусть сегодня и не суббота. Никита как сказал, где вы будете… простите за своевольство. Старые больницы, пылища…
— Баня? — обрадовался Пётр. — Прасковушка, это самое дело. На нас пыли свалилось за целый век.
Настя тоже поблагодарила — за заботу и предусмотрительность — баня в такой день была как нельзя кстати.
Прасковья радостно отправила сына дальше — следить за паром — и ушла в дом.
— Ну раз мы нарушаем все устои и традиции, — с улыбкой продолжил Пётр, — добавим ещё одно: первыми парятся мужчины. Так что сначала — вы, Анастасия Николаевна. Я после.
Настя ушла пока в дом, а Пётр прошёлся к дубу, который уже стал почти родным. Ему нужно было всё обдумать. При Анастасии это было трудно — мысли вертелись только о ней.
Она попросила не спешить.
И, конечно, она имела в виду не поцелуи в гостиной и не полуночные объятия в пустом коридоре усадьбы.
Это про решение.
Он всё ещё не мог понять, как быть дальше со своими чувствами. И не только со своими: Настя и не скрывала, что к нему далеко не равнодушна. И дело тут не только во взаимном влечении.
Здесь именно то, что хочется бережно хранить: прикрыв глаза, слушать, как сердце радостно ускоряется, и чувствовать, как счастье тихо разливается по венам.
«Да, Пётр Иванович… в такие-то годы — и влюбился, как мальчишка. Да ещё и романтиком сделался», — усмехнулся он про себя.

***

Отредактировано Taiga (Вчера 08:53)