-->
Между паром и рассветом
Вышний Волочёк.
Пётр от души напарился, пару раз нырнув в пруд, на берегу которого стояла просторная баня. Переодетый во всё чистое, он вернулся в дом.
Григорий, который ходил с ним и умело работал веником, с улыбкой сказал:
— С лёгким паром, Пётр Иванович. Одежду вашу моя супруга приведёт в порядок. Вам накрыли ужин в малой гостиной.
Миронов его поблагодарил и зашёл в гостиную. Там уютно грел камин. Насти ещё не было. Сел в кресло, глядя на пламя, и сам не заметил, как задремал. Сквозь сон ему почудились шаги, а после лёгкое прикосновение к щеке. Не просыпаясь, он улыбнулся и прошептал имя.
— Так, признаться, меня ещё никто не называл, — услышал он тихий голос и открыл глаза.
Хозяйка дома стояла спиной к камину в простом домашнем платье. Сырые волосы были убраны в нетугую косу, перекинутую через плечо.
Пётр мотнул головой, прогоняя сон. И наваждение — что перед ним не врождённая графиня в громадном замке мужа, а просто красивая и любимая женщина у очага, смотрящая на своего мужчину.
— Анастасия… — он вскочил, пригладил ещё влажные волосы и подал ей руку.
**
Они сели за небольшой стол. Пётр предложил вина, но Настя отказалась, сославшись на то, что после бани и так клонит в сон. Миронов налил себе немного коньяка и выпил за упокой душ детей. Однако после выпитого ему стало только хуже: глаза начали слипаться, мысли — путаться.
Он вспомнил совет управляющего и попросил:
— Анастасия Николаевна, расскажите, пожалуйста, о своей семье.
Настя чуть нахмурилась из-за официального обращения, но ответила:
— Батюшку своего я почти не помню, в детстве видела его мало. Погиб он на Балканах, мне было семь.
— У вас ведь есть сёстры?
— Да. Обеих очень удачно выдали замуж. Удачно — для семьи, чтобы вы понимали. О счастье в таких случаях говорить не принято. Мы все чуть ли не с рождения были помолвлены.
— А… матушка?
— Маменька вдовствовала восемь лет.
Анастасия встала и подошла к камину.
— Потом появился он. Француз, но мать у него русская. Художник и писатель. Я сама присутствовала при их первой встрече — на мосту, — Настя улыбнулась, вспоминая. — Филипп стоял, как громом поражённый. Да, мама очень красивая, — Пётр при этих словах невольно любовался Настей, — но вдовий наряд не украшает. Он словно заставляет ещё глубже хоронить себя, возводя всё новые границы и заборы условностей.
— И как же ваша маменька отреагировала на француза? — осторожно спросил он.
Настя тихо засмеялась:
— Она тоже стояла и не могла понять, что с ней произошло. Как и я, глядя на них двоих. Для меня это было как во французских романах, которые я тайком читала у гувернантки.
Пётр не сводил с неё глаз и вдруг чуть резче спросил:
— Мсье, разумеется, был красив, молод и богат? Известный художник?
Она с удивлением повернулась к нему:
— Нет, Пётр Иванович. Филипп был довольно беден и совершенно не знаменит. Писал романы и новеллы, картины на заказ — неплохие, замечу от себя. Ради этого и приехал в Россию: его пригласил московский купец, недавно побывавший в Париже, — хотел запечатлеть семью на холсте и на бумаге. Филипп ровесник мамы: им тогда было… по сорок три, кажется. У мамы — я, дочь на выданье, сёстры мои были уже замужем. И вдруг… влюбилась. С первого взгляда. Она сама мне призналась, попросив поддержки. У меня — шестнадцатилетней, которая по полгода жила у Арсеньевых, где всё кипело любовью к детям и друг к другу…
— И? — тихо спросил Пётр. — Что могла посоветовать дочь матери?
Анастасия промолчала, а потом продолжила:
— Филипп ухаживал за мамой несколько месяцев. Тянул с окончанием портрета и семейной летописи до последнего. Скандал обещал быть колоссальным: дважды графиня — по рождению и по браку — и бедный немолодой чужеземец. Бестужевы опасались, что из-за этого Головины откажутся от брака со мной. Это было единственное, что могло хоть ненадолго удержать маму от Филиппа. Но дед Ивана Максимовича не стал участвовать в поднимающейся шумихе — у него и без того хватало забот. Он даже как-то всё успокоил. Договорённость сохранилась. И мама сразу согласилась выйти замуж за любимого мужчину — просто поставила семью перед фактом. Приданое и отцовское наследство давали ей свободу, а молчаливое согласие родственников покойного мужа оказалось достаточным.
Она чуть улыбнулась:
— Я перебралась к Арсеньевым. А молодые супруги уехали за границу.
— И как они теперь? Как живёт Филипп?
— Рядом с богатой и высокородной супругой, вы это спрашиваете? — Настя улыбнулась. — Они очень счастливы. Мама родила сына. А Филипп до сих пор не сводит с неё глаз — как в первую встречу. Сейчас они в Баден-Бадене. У моего брата недавно родился второй сын.
Она протянула руки к камину:
— Филипп ещё до брака сказал своей графине Бестужевой, что не станет жить за её счёт. Он написал сначала один роман с собственными иллюстрациями, потом ещё два. Для него это было важно.
Настя замолчала.
— Маменька с супругом к Рождеству приедут — соскучились по Павлу и по мне. Старшие сёстры не приняли мамин выбор.
Анастасия повернулась к задумчивому Петру и подошла ближе, борясь с желанием прижаться.
Не сейчас.
Миронов сделал движение обнять, но она уже отступила.
— Я пойду к себе. Пётр… Иванович. — голос был ровным, но слишком тихим. — Вся усадьба Головиных — князя и Паши к вашим услугам. Они оба, уверена, не будут против. Вы здесь их гость… этот дом не мой. Доброй ночи.
— Настя… — почти неслышно позвал он.
В дверях она остановилась, обернулась вполоборота и мягко улыбнулась:
— Доброй ночи, Пётр.
***
Миронов посидел несколько минут и сорвался за Анастасией. Она стояла в коридоре на втором этаже, прислонившись к стене.
Он подошёл ближе, не спеша протянул руку и осторожно распустил сырую косу.
Волосы скользнули по её плечу и спине, тяжёлые, красивые.
Пётр задержал пальцы в пряди — словно проверяя, не отнимет ли она руку.
Она не отняла.
Он наклонился и поцеловал её — тихо, почти бережно.
— Доброй ночи, моя Анастасия.
***
Настя прошла к себе, села перед зеркалом и долго смотрела в отражение.
Глаза горели, щёки пылали — почти по-девчоночьи, хотя Пётр после лёгкого поцелуя и пожелания доброй ночи сразу ушёл в свою комнату.
Она взяла гребень и, чтобы хоть немного успокоиться, стала медленно расчёсывать волосы. Вспоминала сегодняшний день — на самом деле очень длинный. Начался он на кладбище, у могилы её девочек.
Сердце кольнуло — как и все девятнадцать лет.
Только сегодня она не просто вспоминала. Сегодня она впервые говорила об этом с мужем.
Может быть, не только за пять лет вдовства — но и за все годы их брака.
Ведь у неё была возможность полюбить этого человека. Он, как и все мужчины Головины, был красив и статен; она видела, как на него поглядывали дамы. Умный, образованный — и при этом настолько нелюдимый, что всё это словно пряталось в его кабинете, заваленном старыми чертежами и расчётами.
Иван Максимович был нежным — в редкие минуты их супружеской близости.
Так почему же он не поддержал её тогда — в тот страшный день, одинаково разрушительный для них обоих?
Он ведь тоже переживал — она это знала. Просто, видимо, по-своему.
Со временем он словно растворился в бумагах. Настя знала: значительная часть её приданого ушла на восстановление этого дома.
Они встречались за поздним завтраком, обменивались приветствиями. Все попытки прорваться к нему — в кабинет или в спальню — заканчивались одним и тем же: он был занят, Анастасия Николаевна, а когда освободится — сам придёт.
Муж всегда знал, где она и с кем — без надзора и ревности, почти без участия. Ему докладывали так же, как о состоянии деревень, леса или дорог: регулярно, подробно.
Надо признать, хозяйство Головиных было в превосходном состоянии. Старост всегда принимали и выслушивали, помощь оказывали. Церкви и часовни в сёлах не знали нужды в пожертвованиях, как и городские и уездные благотворительные общества.
Именно он подарил ей типографию — узнав, что супруг её подруги собирается продать дело и уехать с семьёй в Ярославль. Просто купил и преподнёс Насте на именины. Вскользь посоветовал самой приобрести чайную. Так у неё появились ещё занятия — помимо женских обществ.
Она могла ехать куда угодно: в Европу к матери, к Оленевым в Петербург. Возвращаться следовало лишь к Рождеству. Он никогда не говорил, что ждёт её, — просто отпускал. И так же без эмоций встречал её на вокзале.
С рождением долгожданного сына почти ничего не изменилось. Разве что в усадьбе стал чаще бывать старший Головин — крёстный Пашеньки.
Почему же так вышло, что с братом супруга она разговаривала чаще, чем с самим Иваном Максимовичем? Они даже перешли просто на имена — в отличие от официальных обращений супругов.
Ипполит однажды вскользь сказал, что брат всегда был замкнут. В его жизни дважды случалось нечто, сильно подточившее его изнутри. Про одно Настя знала — пожар в усадьбе.
Про второе — или, вернее, первое — никто никогда не говорил.
Здесь, в этих стенах, произошло нечто страшное, связанное с обоими братьями.
И, видимо, именно это и убило их отца в тридцать шесть лет.
Настя с ужасом пыталась связать всё это с тем, что они с Петром узнали от Штольмана и во время сегодняшних поисков в архиве. А ещё — с рассказом доктора.
О том, что много лет назад в доме какое-то время был дядя Ивана и Ипполита — Матвей, нынешний граф Бестужев-Головин, — Настя что-то слышала. Не в семье даже — в городе. От Прилапина.
***
Настя выглянула в коридор, убедилась, что Петра там нет, и вызвала Вассу — жену Григория. Та была с ней одного возраста; Паша и их средний сын тоже были друзьями. Мальчик учился в реальном училище в Твери.
Другие дети Григория служили в доме помощниками, получали жалование — как и остальные внуки Прасковьи.
Васса поднялась к ней по чёрной лестнице, прихватив чай. Она тоже была в бане, помогала хозяйке с пыльными волосами.
— Что изволите, Анастасия Николаевна? — с улыбкой поставила она поднос.
— Волосы ещё сырые, а спать уже хочется — сил нет. Помоги, пожалуйста.
Васса дала ей чашку, сама взяла гребень. Через зеркало иногда посматривала на задумчиво-мечтательное выражение лица Головиной.
Прогоняя кошмарные фантазии о «семейных делах», Настя стала вспоминать другие события дня: типографию, где Пётр так уверенно себя вёл; прогулки и… его руки в чайной. От воспоминания о пальцах, гладивших её ладонь, стало жарко, щёки снова запунцевели.
Она встретилась с немного удивлённым взглядом помощницы через зеркало; та моментально отвела глаза.
— Прошу прощения… Всё, барыня, уже сухие. Сейчас я их заплету…
— Не надо. Пусть будут распущенные, — она вспомнила, как Пётр пропускал пряди между пальцев, любуясь ими.
— Как пожелаете. Я тогда разбужу вас, как вы просили, и причешу. Доброй ночи.
Васса собралась выходить, но задержалась и обернулась:
— Анастасия Николаевна… мы все очень счастливы вас видеть в доме. И такой. Прошу прощения.
— Спасибо, Василиса. Ступай.
***
Уже начиная засыпать, Настя с улыбкой вспомнила, как спросонья Миронов назвал её «Настенькой», и подумала, что ей удивительно хорошо уже от одного того, что он — с ней в одном доме. Хотелось просто прикрыть глаза и слушать, как сердце радостно ускоряется, как счастье тихо разливается по венам.
Конечно, когда он был совсем близко, кровь начинала бурлить другим чувством — более горячим, новым для неё. И всё это вместе так настойчиво тянуло вскочить, пробежаться по коридору к гостевой спальне…
Сна уже не было.
Она прижала ладонь к груди — не чтобы успокоить сердце, а чтобы удержать его.
— Нет. Не сейчас, — сказала она себе почти вслух.
Настя медленно встала, прошлась по комнате, задула свечу, оставив лишь слабый отсвет из коридора. Делала всё намеренно спокойно, словно каждое движение было маленькой победой над собой.
Она могла бы пойти.
Могла бы постучать.
И знала — он откроет.
От этой уверенности стало ещё труднее.
Она остановилась у двери, коснулась дерева кончиками пальцев. Улыбнулась — тихо, упрямо.
— Нет, Пётр Иванович, — прошептала она в пустоту. — Не сегодня.
И вдруг поняла, что именно это «не сегодня» делает всё происходящее в разы сильнее. Не отказ — отсрочка.
Мысли стали яснее, чувства — острее. Теперь в них было не только желание, но и ожидание. Терпеливое. Осмысленное.
Пётр на другом конце коридора уткнулся лбом в дверь, выравнивая дыхание.
«Нет… не сегодня. Столько лет её ждал — ещё чуть-чуть смогу…»
***
Когда утром Настя спустилась в столовую, Пётр уже поел и разговаривал с Никитой Ладовым. Увидев её, егерь сказал, что будет ждать их на улице.
Миронов быстро подошёл к ней и взял за руку.
— Настя, если вы не передумали ехать с нами, то плотно завтракайте — и выезжаем.
Не отпуская её, он отвёл её к столу и сел рядом. Григорий, как ни в чём не бывало, подал ей завтрак и уточнил у Миронова, будет ли он ещё есть. Тот согласился за компанию выпить ещё кофе с сырниками.
Анастасия с приятным удивлением поняла, что Пётр не изменился в её восприятии — он лишь становился яснее. Ещё в поезде она почувствовала в нём не только живость и искренность, но и твёрдый внутренний стержень. Сейчас этот характер проступал в мягкой властности — и она поймала себя на том, что ей это нравится.
Она улыбнулась, стараясь не утонуть в его пронзительно-тёплом взгляде поверх чашки.
— Пётр Иванович… не отвлекайте меня, — пошутила она.
— Почему? — тихо спросил он, хотя в столовой кроме них никого не было.
— Мы же хотим куда-то ехать, разве нет? — ответила она, стараясь говорить спокойно.
— Да, вы правы. Никита уже ждёт нас.
***
— На всякий случай. Давайте договоримся заранее: если что-то пойдёт не так, вы делаете ровно то, что вам скажут. Без возражений.
Настя нахмурилась — скорее по привычке. И только потом поймала себя на том, что эта короткая, жёсткая фраза задела её не так, как следовало бы… и всё же зацепила. Но она поняла: спор здесь неуместен — он просто развернёт экипаж и отвезёт её обратно.
— Настя… — он смотрел на неё так, словно читал мысли; глаза сверкнули. — Разворачиваемся?
И тут же добавил мягче, заметив её реакцию:
— Я беспокоюсь за вас. Только поэтому. Простите, если задел… госпожа Б…
Он засмеялся, уловив её взгляд — ровно в тот момент, когда специально осёкся на девичьей фамилии.
— Извините, Анастасия, за тон. Поговорим о деле. Что вы знаете об Илькиной балке?
— Честно говоря, это название я впервые услышала от вас — уже после разговора с Прилапиным.
— Кстати, об этом купце. Говорят, он не первый год вокруг вас павлином ходит?
— Пётр Иванович, возможно, — она чуть пожала плечами, — я не обращаю внимания на подобный птичник вокруг себя. Это имеет какое-то отношение к месту, куда мы едем?
Миронов улыбнулся и покачал головой.
— Не должно. Ваш управляющий сказал, что раньше эта деревня, как и небольшая усадьба рядом, принадлежали Головиным. И что всех отпустили ещё задолго до отмены крепостного права — около сорока лет назад. Подробностей он не знает.
Они ехали в открытом экипаже. Воздух был мягким, по-осеннему чистым; колёса тихо постукивали, а листья ложились на дорогу так же бесшумно, как личные мысли, которых Настя старалась не додумывать. Управлял егерь; за поясом он не скрывал пистолет, рядом лежало ружьё. Лошади шли споро, фыркая — будто чувствовали, что путь будет недолгим, но не простым.
Настя обратила внимание на оружие, но ничего не спросила.
— Пётр Иванович, на обратном пути я бы хотела показать вам одно место. Мне оно очень нравится.
Миронов всё это время сидел напротив. Теперь он быстро пересел к ней — так внезапно, что по спине у неё пробежала лёгкая дрожь.
— Анастасия Николаевна, вам холодно? — он чуть наклонился. — Можно, воспользовавшись тем, что рядом только птицы да Никита, который не выдаст… хоть и человек вашего князя… — он усмехнулся. — Обнять вас? Чтобы согреть. Честно.
— Князь — не мой, — начала она почти шипя, но тут же осеклась и добавила, уже задумчиво: — А обнять…
Он не стал дослушивать. Лишь чуть развернулся и раскрыл объятия, оставляя ей выбор.
Точнее — иллюзию выбора.
Настя помедлила — ровно столько, сколько требовалось для приличия, — и прильнула к груди Петра под расстёгнутым пальто. Почувствовав его тепло и знакомый уже запах, она тут же пожалела об этом и попыталась чуть отстраниться.
Он не дал, чуть прижал и коснулся губами виска.
— Настя… не отдаляйтесь, пожалуйста, от меня, — почти прошептал он ей. — Пару минут прошу.
— А если… мне мало пары минут, Пётр Иванович?
Он не ответил вслух то, что подумал. Лишь медленно наклонился — от виска к глазам, ниже… и остановился, замерев в дыхании у её губ.
-----
Показались дома… и остов сгоревшего большого здания — скорее усадьбы, чем простого дома.
— Теперь я понимаю Штольманов… которым всё время кто-то мешал. Кажется, мы прибыли, Анастасия Николаевна.
***
Никита сбавил шаг лошадям — экипаж въехал в деревню.
Из дворов начали выходить люди. Увидев на дверце герб Головиных, переглядывались, хмурились.
— Это Илькина балка? — спросил егерь у мощного кузнеца в кожаном фартуке, надетом прямо на голый торс.
Тот хмуро, не говоря ни слова, кивнул.
— А староста где?
Кузнец молча молотом указал на следующую избу — перед ней было больше свободного места, словно для базара или схода. Народ подтягивался; в руках у некоторых мужиков были топоры.
— Никуда из экипажа. И тихо, — быстро сказал Пётр, не оборачиваясь. — Никита, за барыню отвечаешь головой.
Он спрыгнул на землю, вышел вперёд и, чуть приподняв руки.
— День добрый, честной народ. Кто у вас староста?
Вперёд вышел немолодой, сильно хромающий мужчина.
— Ну я. А ты, барин… Головин?
— Нет. Пётр Миронов.
Староста почесал бороду и покосился на экипаж.
— А герб чей?
— Экипаж — Головиных. Дали покататься. Наш сломался, — почти лениво ответил Пётр.
— А это кто с тобой, господин Миронов? — староста подошёл ближе, разглядывая Настю.
Пётр ответил сразу, не оставляя паузы:
— Супруга моя, Анастасия Николаевна. И слуга — Никита.
Никита и Настя не шелохнулись.
Один из мужиков, сжимая топор, прищурился, уставившись на барыню.
— Э… барин… Да это ж Головина! Я её в больнице видел. В прошлом годе. Так её звали. Врёшь ты!
От ближайших ворот с криком рванул ещё один.
Мгновение — и он дёрнулся назад: рукав был намертво пригвождён к косяку ножом.
В руке Миронова уже был второй.
Никита поднял пистолет, не целясь — просто на уровень груди толпы.
— Назад, — сказал Пётр тихо, но отчётливо. — Следующего — убью. Так гостей встречаете?
Староста резко махнул рукой.
Мужики отступили.
— Головина? — староста кивнул подбородком в сторону экипажа.
— Была, — спокойно ответил Пётр. — Теперь жена моя.
Он посмотрел прямо на старосту.
— Поговорить надо. Как звать тебя?
— Евсей.
— По батюшке?
— Никитин сын.
— Я — Пётр Иванович, Евсей Никитич. Сейчас моя супруга и слуга уедут. Я останусь. Поговорим.
Не оборачиваясь, он коротко велел Ладову разворачивать экипаж и ждать на пригорке.
— Не-е, барин, — шагнул вперёд кузнец, зло глядя на Настю. — Ты докажи сперва, что она тебе жена. А ты что молчишь, красавица? Муж он тебе?
Настя повернулась к нему и спокойно сказала:
— Да. Вдовой Головина я была ещё недавно.
— Чьей? — оживился кузнец. — Матвея, что ли?
— Ивана Максимовича.
— Младшего? — с явным разочарованием переспросил кузнец, обернувшись к старосте.
Тот кивнул и сам спросил:
— А старшие где? Ипполит?
— Ипполит Максимович в Петербурге.
— Матвей, бес… где? — зло прохрипел пришпиленный мужик; топор давно выпал из рук.
Миронов подошёл к нему и вытащил нож.
— Мы с ним вообще не знакомы. Никита, живо — поехал, я сказал!
Егерь быстро развернул экипаж. Проезжая мимо, Настя дёрнулась к Петру — тот спокойно остановил её рукой.
— Я скоро. Не волнуйся, Настя.
Свистнули вожжи, лошади рванули прочь.
Мужики, не видя больше герба, опустили топоры и под взглядами старосты понемногу разошлись.
— Ну, пройдём в дом, барин, коль разговор есть, — сказал староста. — Ножичек знатно кидаешь. Уважаю. Проходи, гостем будешь.
В просторной, чистой избе было уютно; пахло хлебом и теплом печи. С лежанки на гостя уставились несколько пар детских глаз.
Староста махнул рукой в сторону двери — дети быстро спрыгнули и босыми выбежали наружу.
Хозяин указал на лавку у окна, за столом.
— Квасу будешь, барин?
— Не откажусь, Евсей Никитич.
Староста налил, сам сел напротив.
— Так зачем пожаловал, господин Миронов? Да не один — с молодой супругой и вооружённым слугой?
— Дело у меня к тебе. Важное. Как раз про Головиных.
У Евсея сжались кулаки.
— Не произноси этого в моём доме. От греха подальше. Что за интерес у тебя такой? Зачем?
Миронов прямо посмотрел старосте в глаза, отпил квасу.
— Наказать надо одного. По закону.
— Эка как заговорили… А раньше что — не было у вас, барских, закона? Годов сорок назад…
— Чем они вас обидели?
***
— Усадьбу сгоревшую, небось, издалека видел?
Миронов кивнул.
— Так вот, мил человек. Были мы крепостными… Головиных, проклятых… — он повернулся к образу и перекрестился. — По правде сказать, не самые худшие они были, есть и похуже. Да сказ мой не про то, барин. Молод я тогда был, когда привезли в усадьбу парня барского — Матвея Головина. Лет семнадцать ему было, не больше. С ним доктор прибыл и четверо слуг городских. Меня выбрали в помощники доктору. В усадьбе тогда никто не жил — старая барыня померла за год до того. Мы там и поселились. Молодому барчуку отвели комнату на втором этаже. Доктор велел окна забить ставнями, двери сделать покрепче. Сделали. Мы вопросов задавать не приучены были.
Староста встал, подошёл к иконе, зажёг свечу и перекрестился. Миронов молчал.
— Поначалу всё было будто обычно. Только гуляли мы с парнем недалеко от дома. Он тихий был, всё на небо смотрел. А потом я стал замечать взгляды… на меня… Ухмылку. Зверя. Вот те крест. Исподтишка — пока доктор не видит. А при нём — ангел, прости Господи.
— А утром как-то прибегают мужики наши, деревенские. «Беда!» — кричат. Мальца-пастушка кто-то убил. Зверски… видел я.
— Почему к вам, в дом барский, прибежали? — уточнил Пётр.
— Так видели его. Изверга. Бежал прямо сюда. Мы наверх — Матвей спит. Двери закрыты, ставни прикрыты. Весь мокрый. Пастушка похоронили, семье сказали — волк задрал. Никто не поверил, да не роптали. Прошло года два. В окрестных деревнях пропадали девки… и отроки. Всем годов по тринадцать. Не дети уже, но и не взрослые. Не находились. Объявлялись беглыми.
Староста долил им обоим ещё квасу. Сел рядом.
— В общем, барин, ещё двоих наших деревенских погубил… В одну ночь. Те, видно, гулять пошли — парой. Один — старший брат того, кого ты ножиком как муху к воротам прикрепил… — Матвей Никитич снова перекрестился, — а девочка — родня кузнецу нашему сегодняшнему.
Староста посмотрел на гостя тяжёлым взглядом.
— Что ж ты, барин Неголовин, не спрашиваешь, что с детьми теми стало? Сказать?
Миронов только моргнул и сжал кулаки.
— Да, ты всё правильно понял. Замучил до смерти, а потом — к усадьбе и на второй этаж забрался. Мы так и не видели как. На рассвете пришли мужики с вилами, топорами… по закону, как ты сказал. Только по-нашему. Доктора чуть на вилы не посадили. Бунт уже страшный поднимался. За Головиным тогда поехали в город. Приехал Артемий Иванович, с сыном старшим — Максимом. Одни смело приехали, пока без служивых. Долго со всеми разговаривали. Сына младшего сказал увезёт подальше. Да мужики уже злые были — даже казаков не боялись. Подожгли ночью усадьбу, но подняли всех заранее криками, греха не допустили. Сбежал только Матвей проклятый. Мы его три дня по лесу искали, по болотам. Осенью. Всё надеялись — сгинул. Ан нет… сволочуга… выжил, даже в исподнем. Сырым мясом зверей питался видно, весь в крови был. Говорили потом, находили в лесу кого-то… Может, ещё какого бродягу убил — не ведаю. Всё может быть.
Староста замолчал, тяжело глядя на гостя.
— Закон… говоришь… Мы тогда требовали разобраться, наказать ирода. А нам вольной рты заткнули. Всей деревне — лишь бы молчали. И мне тоже. А я дурак был, молодой… И воли хотелось… До скрежета зубов…
Староста подошёл к окну. И вдруг сказал:
— А ведь не жена она тебе… Думал, убьём?
Он резко повернулся. Пётр встал.
— Ножик свой оставь. Не для меня он. Правильно, что соврал. Многие до сих пор злы на всех Головиных, без разбору. Но никто бы вас не тронул. Особенно — её. А барыня у тебя молодец, — староста даже улыбнулся. — Даже глазом не моргнула, только бровь соболиная чуть шевельнулась. И не испугалась. Или тебе так верит. Знаю я её — в городе тоже бываем, на ярмарках. В больнице. Уважают там госпожу Головину.
— Так почему… смолчал, Евсей Никитич?
— Я не всех Головиных ненавижу. Только Матвея — да отца его, что выродил и скрыл душегубства. Старший сын, Максим, не такой был. Спорил с отцом. Я сам слышал. Меня тогда, как помощника, вместе с доктором и… этим… повезли в город. Помогать, значит. Доктор говорил — пациента дальше увезут, лечить. Куда — не знаю. Мы на пару дней остановились в усадьбе Головиных. Дом громадный, жуть. Парня снова на второй этаж спрятали. А в семье Максима двое отроков были. Иван — ещё малец. И … Ипполит гостил у отца.
Староста резко отвернулся и замолчал.
— Дальше не моя тайна. Их. Семейная. Болтать почём зря не буду.
Миронов не ответил сразу. Он медленно поставил кружку на стол. Несколько мгновений смотрел в столешницу, затем перевёл взгляд на пламя свечи у иконы.
Он выпрямился, словно приняв решение, и снова посмотрел на старосту.
— Евсей Никитич, ты сможешь всё это повторить? Для суда над извергом?
— Для правды — смогу. И написать сперва могу. Грамотный. Не зря два года при усадьбе ошивался — научили. Слов умных там же нахватался.
— Напиши. И прямо сегодня. Сможешь приехать в Волочёк к… Головиным? Это важно. Я всё передам человеку при полиции, который имеет ход к следствию.
— Напишу, не беспокойся, барин.
Он уже улыбался.
— Поспеши-ка ты к своей… «жене». А то сама с ружьишком придёт выручать — не усидит. Ослушается. Баба хороша, но с норовом. Справишься?
Миронов ухмыльнулся — краем губ.
Староста кивнул на дверь.
— Пойдём. Провожу тебя, мил человек.
***
Миронов со старостой спокойно прошли через всю деревню — на них уже почти не обращали внимания. Разве что двое выделялись: хмурый кузнец с молотом да сосед старосты, всё ещё зло щеголявший прорехой в рубахе — следом ножа Петра.
Собаки по-хозяйски пару раз тявкнули и, виляя хвостами, убежали по своим, куда более важным делам.
— Чего хромаешь-то, Евсей Никитич? — поинтересовался Пётр.
— На войне был. В ущелье, с обозом раненых, сорвался — чудом вытащили. Меня же, как помощника доктора, почти сразу в рекруты и в госпиталь забрали служить. Даже вольную тогда получить не успел… Вот так, — он помолчал и добавил: — Дальше сам иди. Не поминай лихом наших мужиков. А я приеду завтра, как и обещал. Напишу всё, что знаю. И что смогу сказать.
Миронов пожал руку старосте и быстро пошёл по дороге — туда, где стоял экипаж Головиных.
А рядом двое.
Одна фигура всё-таки нарушила указания — и бегом стала спускаться с пригорка. К нему.
Пётр только успел подхватить её и прижать к себе. И не стал мешать, когда его принялись нежно ругать в ухо, целовать и лохматить волосы. Только глаза прикрыл от удовольствия.
Никита даже не отвернулся — лишь усмехнулся и убрал оружие.
***
— Испугалась? Да всё нормально. Никто бы и не тронул тебя.
Настя чуть стукнула Петра в грудь.
— Да я не за себя… за тебя! Надо же…
Дальше договорить ей не дали, продолжая целовать.
— Поехали обратно, Анастасия Николаевна. Что, Никита, всё своему князю доложишь?
— Не смейте беспокоиться, барин, всё до мелочи, — егерь уже почти смеялся, запрыгивая на своё место.
— Это хорошо. Телеграфируй, как велено. У нас имеются важные сведения.
— Так точно. Вас отвезу и передам.
Они тронулись. Сгоревшая усадьба быстро скрылась из вида. Настя успокоилась и сидела, прижавшись к плечу Петра, крепко обхватив его руку.
— Куда вы, барыня, желали по дороге обратно заехать? — спросил Ладов, оборачиваясь.
— Никуда уже не хочу. Прямо в усадьбу, Никита, пожалуйста.
— Понял, барыня.
И он свистом ускорил лошадей.
***
— Я пойду к себе. Пётр Иванович, Григорий и Васса помогут вам подготовить всё к вашему… приёму дам. И к спиритическому сеансу, конечно.
Миронов засмеялся, заметив мелькнувшую в её взгляде ревность, и, отпуская, поцеловал руку.
— Настя…
Она обернулась.
— Я не хотел бы для этого занимать… нашу гостиную. Я так привык, что она только для нас.
— Тогда большая подойдёт даже лучше — к такому наплыву, судя по ответным запискам. Григорий, помогите.
Она уже повернулась уходить, но потом всё-таки обернулась снова и лишь губами переспросила: «Нашу?»
Ревность заметно испарилась. Улыбка снова расцвела, бровь чуть выгнулась.
Пётр, смеясь, облокотился на перила. Так и стоял внизу, глядя, как она изящно поднимается по лестнице.
— Пойдём, брат Григорий, готовить бооольшую гостиную к нашествию дам по мою душу, — как считает барыня. Эх… я бы сейчас, как вчера, в баню с веничком, а потом — в пруд сиганул. Красота…
— Барин, так это легко устроить…
И, обсуждая по дороге важные мужские дела, они отправились готовиться к вечеру.
***
Ближе к шести приехал управляющий — и не один, с супругой.
— Я всё-таки решила посмотреть на ваш сеанс, Пётр Иванович, — приветствуя, заявила Шумякова.
— Проходите, Наталья Владимировна, рад вас видеть. Вы, наверняка, уже не раз бывали на подобных в столице.
— Да, приходилось. Но у вас, уверена, будет в разы интереснее. Настя, ты же присоединишься?
Та отрицательно покачала головой и, послав Петру тёплый взгляд, прихватила под локоть управляющего и ушла в кабинет.
Миронов проводил их взглядом.
— Пётр Иванович… — Наталья чуть задержалась рядом, привлекая его внимание. — Если вам понадобится моя помощь, подайте знак. Я пойму.
— Благодарю, госпожа Шумякова. Буду иметь в виду.
Он проводил её в комнату, подготовленную к приёму гостей. Большая гостиная перед сеансом выглядела непривычно — словно сама притихла, ожидая начала. Днём светлая и просторная, теперь она была отрезана от внешнего мира тяжёлыми шторами. Пламя свечей ещё не зажгли, но подсвечники уже стояли расставленные точно и продуманно, будто по некой схеме. Тёмная скатерть на столе глушила звук, приглушала отражения, и даже шаги здесь казались тише обычного.
Воздух был свеж — окна приоткрывали заранее, а теперь закрыли вновь, оставив лёгкий сквозняк у дверей. От самовара тянуло теплом и слабым запахом чая, смешанным с дымом и сухими травами.
Васса незаметно держалась поблизости — подать, помочь, исчезнуть. За ширмой — коньяк и наливка на случай появления мужчин, чтобы не мешать дамам и делу.
— Уже интересно, Пётр Иванович. Но я, если вы не против, буду в сторонке. Не за столом.
— Разумеется, Наталья Владимировна.
Он помог ей устроиться недалеко от входа — там было больше воздуха, всё хорошо просматривалось, и уйти можно было тихо, не привлекая внимания.
К шести к парадному входу начали подъезжать экипажи.
Григорий и оба Никиты встречали гостей и провожали в гостиную. Желающим сразу предлагали чай. Дамы переговаривались вполголоса, волновались, украдкой оглядывались — и ждали хозяина вечера.
Пётр пока не выходил.
***
продолжение ниже
Отредактировано Taiga (08.02.2026 17:54)
.
, он не мог дать ей то, чего не было у него самого), да и Ипполит обзавёлся своими собственными демонами, с которыми сражается до сих пор.
Может быть, они и не планировались, но весьма красиво и уместно встроились в развитие отношений ПИ и Анастасии. Первое: прикосновение женской руки к щеке задремавшего усталого мужчины (Аннушка ночью в кабинете, "Князь Тьмы"). Второе: признание в любви (пусть и кудя более внятно высказанное), произнесенное в позе спина к спине, при соседстве затылков. Этой паре еще повезло, что они не были связаны, и очередная опасность осталась позади, а не как в "Адептах". Ну а явление на выручку отосланной было Анастасии напомнило примчавшуюся в пролетке Куницына АВ из "Врачебной тайны". 
