Парголовские стрижи
С-Петербург, Николаевский вокзал. Раннее утро

Московский поезд, тяжело выдохнув пар, медленно отошёл от перрона. Столичный вокзал ещё не успел стряхнуть с себя ночную дрему, и гул колёс будто растворился в утреннем тумане.
Оленеву и Маркову предстоял долгий путь: до Москвы, затем — пересадка в Ростове, и дальше — Владикавказ*. Там теперь стоял их полк. Свои. Те, кто, не колеблясь, пойдут за «генералом» куда угодно — и каждый, от офицера до рядового, готов пожертвовать жизнью.
Телеграммы с зашифрованными посланиями уже были разосланы. Люди князя выехали на сутки раньше — для разведки на месте. Головин обещал: через пару дней отправит ещё одну группу — на всякий случай.
Анна стояла, держа Штольмана за руку. Он смотрел вслед уходящему составу, и пальцы его чуть сильнее сжали её ладонь. Желваки на скулах ходили заметно; в резком свете вокзальных фонарей черты лица заострились, стали строже.
— Яков… — тихо сказала она. — Не волнуйся.
Он обернулся и попытался улыбнуться. Улыбка вышла неровной: бессонная ночь и тревога за друга уже дали о себе знать. Анна провела свободной рукой по его щеке — спокойно, нежно. Напряжение будто немного отпустило; взгляд смягчился.
— Аня… как же мне повезло с тобой…
Он притянул её к себе, чувствуя, как тепло счастья — простое, человеческое — разливается по телу, отгоняя тревогу.
— Это мне повезло… — подхватила она привычный, нежный спор.
Никто не обращал на них внимания. Обнимающиеся пары на вокзале — дело обыденное.
— Теперь и нам пора.
Яков снова достал часы — те самые, что убрал несколько минут назад, показав Алексею гравировку. Взглянул мельком.
— Анна, нам действительно пора. Наш поезд меньше через час, а билетов ещё нет. И вокзал другой.
Они вышли из здания Николаевского вокзала прямо в прохладное, ещё не вполне проснувшееся столичное утро. На Знаменской площади их ждал экипаж Оленевых: лошади нетерпеливо переступали копытами, багаж был закреплён, кучер — собран и молчалив.
Петербург в этот час ещё не заговорил в полный голос — лишь редкие прохожие, туман, стук копыт.
До Финляндского вокзала доехали быстро, минут за тридцать, словно скользя по полусонным улицам.
Площадь перед вокзалом была вымощена тёмным булыжником — гладким, влажным от утренней сырости. Камни поблёскивали, отражая бледный свет. Вдоль здание вокзала², выкрашенного в привычный для Петербурга жёлтый цвет уже выстроилась вереница извозчиков-ломовиков, привёзших ранних пассажиров.
Внутри было просторно и прохладно. Стены, окрашенные в зелёный цвет, уходили вверх, усиливая эхо. Под ногами гулко отзывалась метлахская плитка. Воздух был насыщен запахами: влажного камня, дыма, табака, дёгтя — и тем неуловимым, всегда узнаваемым духом дороги.
Купив билеты² на Гельсингфорсский поезд до приграничной станции Белоостров, они неторопливо пошли по вокзалу, слегка позёвывая в перчатки и переглядываясь без слов — как люди, давно привыкшие понимать друг друга без объяснений.
Уже прибыли финские торговки: дородные, широколицые, с белёсыми волосами, повязанными белыми и цветными платками. Они привезли в Петербург горячий хлеб, молоко, сметану. От больших корзин тянуло тёплым запахом — пройти мимо было невозможно. У одной из них они купили калач, просто поддавшись утру.
Штольман снова щегольнул своим знанием языка и поблагодарил по-фински. Молодая финка рассмеялась — громко, заливисто, — и наградила его поклоном, в котором смешались благодарность и искреннее удивление.
Яков уже собирался пошутить про третий завтрак, но Анна, сняв перчатки, отломила кусок и, не задумываясь, положила ему в рот. Сама при этом уже жевала — довольная, счастливая, совсем домашняя среди вокзального шума.
Тут же подбежали худые мальчишки в непомерно больших картузах, почти сползающих на глаза. Они наперебой предлагали барину свежие газеты в дорогу. Яков купил одну, сунув мелочь в детскую ладонь.
На крытом перроне было шумно. Вагоны с грохотом сцеплялись, пар со свистом вырывался наружу, заволакивая всё серым облаком. Новенький паровоз чадил густым чёрным дымом, тяжело дышал, словно нетерпеливо ожидая сигнала.
У почтово-грузового вагона шла погрузка: внутрь подавали тяжёлые ящики, обитые железом. Рядом стояли несколько пограничных рядовых³ — четверо в русских шинелях с отложными воротниками, украшенными светло-зелёными клапанами, в высоких сапогах; двое — в финской форме. Курили вместе, лениво переговариваясь на смеси языков и акцентов: финский перемешался вологодским говором и мягким малороссийским «г».
Чуть поодаль находился офицер — в тёмно-зелёном мундире-полукафтане с золотыми пуговицами. На чёрной портупее из золотого галуна висела сабля. Молодой, собранный, он будто слушал разговоры подчинённых вполуха, но взгляд его всё время возвращался к погрузке.
Проходя мимо, Яков боковым зрением отметил троих мужчин в картузах. Что-то в их стойке — слишком внимательной, слишком праздной — привлекло и неприятно кольнуло память. Как те — тверские. Те самые, что недавно прибыли в Затонск по их душу.
Анна почувствовала, как он напрягся, и тревожно посмотрела на мужа. Яков едва заметно мотнул головой, но шаг замедлил.
Мужчины стояли, не скрывая интереса к ящикам. Один сплюнул, лениво, без злобы, и неспеша направился к вагону третьего класса. Яков проводил его взглядом и встретился глазами с офицером. Тот тоже посмотрел вслед — тому самому человеку, который, проходя, почти задел его плечом.
Двоих других у ящиков уже не было.
У вагона первого класса стояли мужчины в мундирах, негромко переговариваясь, словно отгораживаясь формой и тоном от общего вокзального шума.
Штольманы прошли дальше — к своему вагону смешанного типа, первого и второго класса.
Кондуктор средних лет, в тёмно-синем кителе с пуговицами с гербом Великого княжества Финляндского, внимательно посмотрел билеты и поприветствовал их с заметным финским акцентом, растягивая гласные.
Внутри вагона пока царил полумрак. На стене виднелась надпись:
«Älä sylje lattialle / Не плевать на полъ»
В воздухе стоял сладковатый запах дёгтя и крепкого чая — запах дороги, знакомый и успокаивающий.
В отделение первого класса прошла супружеская пара под руку. Проходя мимо, офицер приветствовал Якова и Анну вежливым кивком. Штольман ответил.
В купе уже сидел господин, углубившийся в чтение газеты. Он кивнул вошедшим, не представившись. Штольманы тоже не стали навязываться.
Анна села у окна, чуть отодвинула занавеску и посмотрела на низкую платформу. Яков заметил её напряжение, поднялся и тоже взглянул наружу.
Под окнами стояли двое — те самые, что наблюдали за погрузкой.
Сосед по купе мельком выглянул в окно и задержал на попутчиках внимательный, испытующий взгляд. Затем повернулся, чуть наклонив голову, и заговорил с заметным, сильным финским акцентом:
— Вы… тоже их заметили? Альберт Эдельфельт.
— Штольман Яков Платонович, — ответил Яков. — Моя супруга, Анна Викторовна.
Попутчик кивнул, снова глянул в окно. Перрон уже опустел.
Дверь купе отворилась, и вошёл четвёртый пассажир — тот самый офицер, которого Яков видел ещё на платформе у почтового вагона. Он щёлкнул каблуками.
— Поручик Высоцкий³, Михаил Леонидович. Командир отряда Санкт-Петербургской бригады Пограничной стражи.
Они обменялись представлениями. Почти сразу после этого поезд мягко тронулся, словно нехотя отрываясь от столичного вокзала.
Анна сперва смотрела в окно — на медленно ползущие назад платформы, людей, дым, отцепные вагоны и заборы. Потом повернулась к мужу и увидела, что Яков задремал: брови его были сведены, будто и во сне он продолжал думать. Она осторожно положила голову ему на плечо и закрыла глаза.
Проснулась внезапно — от короткого, глухого удара в солнечное сплетение. Не больно, но резко. Анна судорожно вдохнула, дёрнулась.
Яков мгновенно открыл глаза.
— Анна? Что случилось? Вам плохо?
Она несколько раз глубоко вдохнула, приходя в себя.
— Не знаю… Я просто проснулась.
Мужчины напротив отложили газеты и с тревогой посмотрели на неё.
— Сударыня, с вами всё в порядке? — поручик не скрывал волнения.
— Где мы уже? — спросил Штольман, словно отсекая дальнейшие расспросы и внимание.
— Только что миновали первую станцию, — отозвался Эдельфельт. — Думаю, нам всем стоит выпить чаю. Сладкого. Лучшее средство после такого пробуждения. Тем более — молодой даме.
Высоцкий вскочил, почти поспешно вышел в коридор.
Через несколько минут появился невозмутимый финский проводник с подносом. Стаканы в подстаканниках негромко звякнули, когда он поставил их на столик.
— Kiitos, — поблагодарил Штольман.
Финн улыбнулся и задержал на них взгляд — уже с откровенным интересом.
Анна взяла стакан, но в ту же секунду снова почувствовала лёгкий толчок — и холодное движение воздуха по щеке, словно сквозняк прошёл из коридора. Она замерла, затем медленно повернулась и сжала руку мужа, наклоняясь к нему.
— Яков… — почти шёпотом. — Там солдат. С перрона.
Штольман посмотрел туда, куда указывал её взгляд, — и сразу понял.
— Нож в сердце, — тихо сказала она.
Он выпрямился.
— Понял. Господин поручик, выйдем.
Они вышли в коридор, прикрыв за собой дверь.
— Вы сопровождаете оружие? — спросил Штольман.
Высоцкий мгновенно напрягся.
Яков достал из внутреннего кармана документ — назначение, выданное ему князем в Министерстве.
— Следователь по особо важным делам. С особыми полномочиями.
Поручик быстро пробежал глазами бумагу и кивнул.
Штольман подозвал проводника.
— Любезный, какая и когда следующая станция?
— Парголово. Через десять минут. Стоим десять минут, — протянул тот.
Штольман вернулся в купе, вынул из саквояжа пистолет, прикрыв собой от взгляда финна. Анна тревожно посмотрела на него.
Он наклонился к ней и поцеловал в висок:
— Вы остаётесь здесь.
Он вышел в коридор к поручику.
— Я видел с вами четверых солдат. Есть ещё? Где они едут?
— Это все, — ответил Высоцкий. — Они в почтовом вагоне, при грузе. Должны быть там неотлучно.
— А финны?
— Кажется, в соседнем вагоне. — Поручик нахмурился. — Но они мне не подчиняются. С чего вы взяли, что что-то случилось?
— На перроне я заметил троих. Они наблюдали за погрузкой. Это один из них вас плечом задел. Сейчас была станция — возможно, они уже в почтовом вагоне. И почти наверняка на следующей захотят выйти. Вместе с вашими ящиками.
В этот момент на голоса из купе первого класса вышел офицер с окладистой кудрявой бородой.
— Полковник Моссин, — представился мужчина. — Что произошло, господа?
— Сейчас будем выяснять, — коротко ответил Штольман. — Господин полковник, у вас при себе оружие?
Моссин усмехнулся.
— Разумеется.
Фамилия на миг задела память, но Штольман тут же отогнал мысль — времени на это не было.
— Сергей Иванович… — прозвучал тихий, плавный голос.
Из купе вышла супруга полковника — высокая, статная женщина с большими серыми глазами на бледном лице. Моссин сразу шагнул к ней, взял за руку, успокаивая одним лишь взглядом.
Из соседнего купе выглянула Анна.
— Анна Викторовна, — мягко, но настойчиво сказал Штольман, — прошу вас оставаться в вагоне.
Он чуть кивнул в сторону супруги полковника. Анна поняла сразу и обратилась к ней:
— Не составите ли мне компанию? Чаю попьём.
— Благодарю. С удовольствием. Варвара Николаевна.
— Анна Викторовна.
Полковник благодарно посмотрел на Анну и пригласил дам пройти в их купе. Те обменялись с мужьями короткими взглядами — тревожными, но доверчивыми — и скрылись за дверью.
В коридор вышел Эдельфельт.
— Могу ли я быть полезен, господа?
— Останьтесь с дамами, пожалуйста, — ответил Штольман. — Ни вы, ни они из вагона не выходите.
Мужчины тут же собрались. Поезд начал замедляться, но они не стали дожидаться полной остановки, спрыгнули и быстрым шагом направились к почтовому вагону.
Проходя мимо третьего класса, поручик остановился.
— Я не имею права приказывать финляндским солдатам, — сказал он сразу. — Но я поговорю с ними.
Он поднялся в вагон и через пару минут вышел с другой стороны с двумя в чёрных мундирах с пуговицами, украшенными финским львом. Те на ходу проверяли оружие, негромко переговариваясь между собой.
Штольман и Моссин, не привлекая внимания, быстрым шагом направлялись к почтовому вагону. У самой двери уже стояла телега. Дверь вагона была распахнута, и трое мужиков — те самые, с перрона, — как ни в чём не бывало сгружали кованые ящики.
— Стоять. Полиция! — резко крикнул Штольман.
Тяжёлый ящик сорвался и с глухим ударом рухнул на пол вагона. Раздались крики, матерная ругань.
Один из мужиков, находившийся внутри, метнулся в сторону, выхватывая нож. Выстрел Моссина был коротким и сухим — пуля пробила руку насквозь, нож со звоном упал. Второй не успел даже обернуться: выстрел с противоположной стороны — из окна — опрокинул его навзничь.
Третий в вагоне выл от боли, приваленный ящиками.
Штольман рванул к телеге. Тот, кто сидел на облучке, уже дёрнул вожжи, но Яков ухватил его за ворот и стащил вниз одним рывком.
Поручик Высоцкий вскочил в вагон. Картина была ясна сразу: двое его солдат лежали на полу — сильно избитые, связанные; ещё двое – мертвы. В закутке на полу сидели испуганные почтовые клерки.
Всё заняло не более пяти минут.
Когда всё стихло, к вагону уже тянулись зеваки — любопытные мальчишки, пассажиры, дачники, люди с корзинами и узлами, лавочники.
Моссин опустил револьвер, привычным движением проверил барабан. Штольман огляделся: пар уже рассеивался, будто ничего не произошло.
Подбежал взмокший начальник станции, растерянно озираясь, не зная, за что хвататься.
— Разойтись! — коротко бросил Высоцкий. — Служебное дело.
— Дальше — внимательно, — сказал негромко Яков. — Бумаги, опись, караул.
Поручик кивнул. Финляндские солдаты подошли ближе, хмуро и молча, собранно, оружие держали наготове.
Поезд так и стоял под паром. Шипел, дышал тяжело, словно упрямо не желал сдвигаться с места.
К вагону подбежал помощник машиниста — чумазый подросток в слишком большой куртке, с закопчённым лицом.
— Что стряслось-то? — выпалил он, переводя дыхание.
Начальник станции махнул рукой — мол, потом.
Стоянка увеличивалась.
К Высоцкому подошли проводники. Короткий разговор — и те разошлись вдоль состава, заглядывая в вагоны, объявляя вполголоса, но отчётливо:
— Господа, стоим до особого распоряжения. Просьба сохранять спокойствие.
Штольман тем временем осмотрел телегу. Пусто. Ничего необычного.
Из вагонов начали выходить люди. Нашёлся и доктор — суховатый мужчина в потёртом пальто. Он осмотрел раненых, промыл раны, наложил повязки. Те держались молча, стиснув зубы.
Полковник поднял с пола вагона винтовку одного из убитых. Новенькую, ещё пахнущую маслом. Он взял её уверенно, почти бережно, как берут знакомую вещь.
И в этот миг Штольман понял.
Перед глазами всплыло: тишина спальни в квартире после заточения, стопки журналов, аккуратно перевязанные бечёвкой.
В том числе «Оружейный сборник».
Семён — терпеливый, основательный — выписывал и покупал всё, что надо. Год за годом. Ждал, пока барин вернётся.
Верил — не зря.
— Господин полковник… — сказал Штольман негромко. — Это ведь ваша винтовка. «Трёхлинейная, образца девяносто первого года».
Моссин чуть усмехнулся.
— Да, господин полицейский. Моё детище. Первая партия.
Пауза.
— Только без указания отца, — добавил он горько.
— Господин Штольман! — окликнул Высоцкий.
Он стоял в окружении важных чиновников из министерства, которые наседали, требовали — и под этим напором поручик уже начинал пятиться.
Яков шагнул вперёд.
— Господа, — сказал он спокойно и жёстко, по-столичному, с соблюдением субординации. — До окончания осмотра места преступления поезд остаётся здесь. Прошу не мешать следствию. Все желающие могут пройти в здание вокзала и ожидать дальнейших распоряжений.
Возражений не последовало. Люди начали расходиться.
— Я пойду к нашим дамам, — сказал полковник, чуть улыбнувшись. — Разрешу им выйти?
— Да, разумеется. Благодарю, — кивнул Штольман. — Полчаса мы здесь точно простоим. Ждём местного урядника.
Полковник развернулся и пошёл вдоль состава — высокая фигура, уверенная походка. Эполеты полковника гвардейской артиллерии блеснули в сером утреннем свете.
Штольман обернулся:
— Поручик, что у нас?
Он подошёл ближе, коротко поприветствовал финляндских и русских солдат.
— Ящики все на месте. Почта — тоже, — доложил Высоцкий. — Проверили. Рядовой Филипенко, доложите господину следователю.
Солдат и без того стоял вытянувшись, но ещё больше подобрался, кривясь от боли в лице.
— Пред предыдущей станцией, вашблагородие, мы сменились у двери. Я и Мыкола… — он запнулся. — Рядовой Серпухов, — указал на товарища с перебинтованной рукой. — Мы пошли отдыхать в угол вагона, а рядовые Нититов и Глазов заступили на пост. На станции дверь открыли для погрузки пошты. Глазова сразу ножом… — он сглотнул. — С Осипом один драться начал, а двое — к нам. Эти, — он кивнул на почтовых служащих, — сразу на пол брякнулись и выть начали, як бабы. Нас с Мыколой избили и связали.
— Они что-нибудь говорили? Между собой?
— Никак нет. Работали слаженно. Привычно.
Штольман повернулся к поручику.
— Это не в первый раз подобное?
— Точно не могу знать, ваше благородие. Слыхал, что недавно арсенал разграбили неподалёку, но сведений не имею.
Со стороны дачного посёлка показался всадник. Спрыгнул почти на ходу. Быстро оценив обстановку, спокойно представился:
— Урядник Петров, 2-й стан Санкт-Петербургского уездного полицейского управления, Парголово. Городовые сейчас подойдут.
Штольман назвался по всей форме. Урядник запросил докУмент — Яков одобрительно кивнул и показал назначение.
— Кого-нибудь знаете?
Петров присел на корточки, перевернул убитого.
— Этого — нет. А вот эти трое, — он указал на возницу и связанных, — братья Лихие. Так их кличут. В розыске.
Хмыкнул:
— Долетались, стрижи налётные.
— Помогите поручику составить рапорт, — распорядился Штольман. — Все вместе едем в Белоостров, там и передадим. Вы — с нами.
— Так точно, вашеблагородие.
В этот момент Яков заметил, как из вагона спускается Анна — ей подал руку сосед по купе. Следом вышли Моссины.
Штольман пошёл навстречу.
— Пойдёмте внутрь, — предложил он. Потом обернулся. — Поручик, если что — я там.
Он взял Анну под руку. Они все вошли в деревянное, простое, опрятное здание станции⁴ — практичного стиля, окрашенное масляной краской. На улице начал моросить дождь, а внутри топилась печь, тянуло теплом и сырыми дровами.
Все прошли в буфет. К ним тут же подскочил прилизанный хозяин и предложил дамам и господам чаю со свежими расстегаями.
Попутчик по купе огляделся с лёгким пренебрежением, но кивнул.
— Я возьму un café.
Пояснил с улыбкой:
— Только что из Парижа. Привык.
Анна на мгновение задумалась и вдруг спросила по-французски:
— Господин Эдельфельт… вы ведь художник? «Королева Бланка»⁵ — ваша работа?
Он скромно подтвердил. Рассказал, что возвращается на родину — начинать настенную роспись зала Хельсинкского университета.
— Мне дядя французские альбомы привозил, — с воодушевлением сказала Анна.
— Портрет Пастера у вас просто великолепен, — добавила Варвара Николаевна.
Штольман и полковник переглянулись, затем одновременно посмотрели на своих увлечённых супруг — и улыбнулись.
Правда, Яков всё же успел послать усатому финно-шведу короткий, чуть ревнивый взгляд.
Анна перехватила его — и крепко взяла мужа за руку.
***
В буфет вошёл поручик Высоцкий. Ему тут же подали чай и горячий пирожок. За соседним столом господа уже начинали роптать — стоянка затянулась. Поручик, не повышая голоса, сообщил:
— Через пять минут отъезжаем.
Он отпил чай, обвёл взглядом присутствующих.
— Рапорты составлены, доктор осмотрел раненых. Погибших оставляем в почтовом вагоне, задержанных уже перевели в соседний. Финляндские солдаты, урядник с городовым и я будем сопровождать.
Он кивнул Штольману:
— А вы, господа, дальше едете?
— Мы выходим в Белоострове, — ответил Яков.
Моссин тоже подтвердил:
— До границы. Затем в Сестрорецк, на завод.
Поручик заметно повеселел, торопливо доел пирожок и залпом выпил обжигающий чай.
Все разошлись по вагонам. Паровоз, тяжело вздохнув, стал набирать ход.
Полковник пригласил Штольманов перейти к ним в купе, но тут же подошёл проводник и, с вежливой, почти извиняющейся улыбкой, сообщил, что это невозможно: билеты второго класса не дают права перехода. Спорить с упрямым, принципиальным финном не стали. Вернулись в своё купе — к художнику.
Эдельфельт больше не скрывал заинтересованного взгляда, скользившего по Анне. Штольман заметно хмурился.
— Позвольте… — вдруг спросил художник, — я бы хотел зарисовать ваш портрет.
— Зачем он вам? — сухо поинтересовался Яков.
— Не мне, господин полицейский, — мягко улыбнулся Эдельфельт, — а вам. На память о вояже, если угодно. Я предпочитаю пастель и акварель, но карандашом тоже неплохо владею.
Анна посмотрела на мужа. Тот, встретившись с её взглядом, сразу сдался, махнул рукой и сам достал из саквояжа альбом, передал художнику.
Эдельфельт разложил свои карандаши, открыл чистый лист.
Анна облокотилась на плечо мужа, не глядя на художника. Яков чуть наклонился к ней. Они вовсе не собирались позировать.
— Прекрасно. Так и оставайтесь, — быстро заговорил Эдельфельт по-французски, и его рука уже летала над листом.
Яков смотрел на Анну. Счастливая, почти незаметная улыбка медленно проступала на его лице. О присутствии третьего они просто забыли.
Через несколько минут художник отложил карандаш.
— Готово.
Он взглянул на Анну и неожиданно добавил:
— Госпожа Анна, могу ли я посмотреть ваши работы?
Супруги словно очнулись, одновременно отвели глаза друг от друга.
— Что? Да… конечно.
Эдельфельт внимательно просмотрел каждый лист, не торопясь, без комментариев. Закрыл, вернул.
— Очень хорошо. У вас несомненный талант.
Анна поблагодарила и открыла альбом на нужной странице.
Её портрет — лёгкий, почти мимолётный, но удивительно точный: не только линия губ, но и взгляд — тот самый, которым она только что смотрела на мужа.
Художник успел поймать также и улыбку на лице Якова —  и ту, что жила в глазах, обращённых к любимой.
Внизу стояла подпись:
A. EDELFELT. 1892

Отредактировано Taiga (21.02.2026 23:34)