* * *
— Яков Платонович, — уже позже спросила Анна, — а как вы проверяете, что это точно человек князя?
— У нас с господином Головиным есть договорённость. Секретное слово. Или жест. Фома его подтвердил.
Он улыбнулся.
— И телеграмма, вы заметили, не прямая, а расшифрованная. Людям князя приходят совершенно безобидные тексты — но они понимают всё, что нужно.
— Зовите, Яков Платонович, Фому. Уже сумерки, а мы ещё не знаем, где будем ночевать. Кстати, напомните мне, пожалуйста, задать вам пару очень серьёзных вопросов.
— Хорошо. Умеете вы заинтриговать, моя Анна. И замужество вас не исправило.

* * *
В управлении было многолюдно, стояла ругань — сразу на двух языках. Яков с трудом спросил у дежурного, на месте ли пристав Калачёв.
О них доложили, и пристав сам открыл дверь, запуская их. Снял шапку, вытер лоб.
— Господин пристав, у вас в столе приводов народу больше, чем в столице в базарный день.
— Шутить изволите, ваше благородие. В лесу целый обоз задержали. Не на границе — здесь уже. Потому и к нам, а не к стражам. Орут, возмущаются. Сил моих нет, а ещё год до отставки. Ой, чует моё сердце, дальше хуже будет…
— Макар Севастьянович, отставить причитания. Поживём — увидим. К делу.
В кабинет постучались и внесли чай для пристава и гостей.
— Благодарю за Тойво и за сведения от него. Вам теперь следует взять письменные показания, как можно подробнее указать услышанные имена, фамилии, титулы и прочее. Всё, пристав. Даже предположения. Завтра — чтобы мы в любой момент могли уехать с нужными бумагами.
Пристав, утирая пот, кивнул, буркнув:
— Слушаюсь.
— Макар Севастьянович, вас что-то беспокоит? — спросила Анна, попивая сладкий чай.
— Да всё, Анна Викторовна. Жандармов столько… этот Полунин снова приходил. О вас спрашивал, между прочим.
— Что именно?
— Уехали ли вы в Сестрорецк. Что за дело у вас там.
— А вы отвечайте — отдыхать на воды. Так и есть.
— Снова шутите, ваше благородие. Простите, но сказки можете кому-то другому рассказывать. У вас, простите великодушно, вид не отдыхающих супругов, а пары следователей на горячем следу, — он тепло улыбнулся, — но молодожёнов.
Штольман засмеялся.
— Вы правы по всем пунктам.
Штольман решил довериться своей и Анниной интуиции и чуть открыться приставу.
— Макар Севастьянович, снова к делу. Что вы лично знаете о ревизоре и его дуэли в пятидесятом?

* * *
Пристав помолчал, словно решая, стоит ли открывать ещё одну дверцу в давно запертом шкафу. Потом отставил стакан, вздохнул и сел ровнее.
— Лично… — он задумался. — Лично я тогда служил при канцелярии. Бумаги носил, протоколы переписывал.
Он понизил голос, хотя дверь была закрыта.
— Ревизор был молодой. Умный, резкий. Из тех, кто не терпит снисходительных или подобострастных улыбок вместо ответов. Приехал на завод внезапно, без предупреждения. И почти сразу начал рыться — не только в бумагах, но и в людях.
— А супруга? — тихо спросила Анна.
— Говорили — красавица. И… — он замолчал, подбирая слово, — слишком живая для нашего места. Её здесь все заметили.
Яков переглянулся с Анной.
— Дуэль была официальной? — уточнил он.
— Формально — да. Бумаги есть. Свидетели. Причина — «оскорбление чести». Как водится. Но… — Калачёв криво усмехнулся.
— С кем дуэль? — спросил Штольман.
— С офицером. Фамилию сейчас не назову — память уже не та. Но не местный. Из столицы или из гвардии. Появился как-то слишком вовремя, накануне.
Он сделал паузу.
— И исчез после того столь же кстати.
Анна поставила стакан.
— А ревизор… он что-то успел найти?
— Успел, — кивнул пристав. — Говорили, что готовил донесение. Но бумаги после его смерти исчезли. Все. До последнего листка. Так говорят.
В кабинете повисла тишина.
— Почему никто не прислушался к словам Тойво о разговоре ревизора-графа с неизвестным?
— Посчитали, что это ерунда. Да ещё со слов рыбака-чухонца. Следствия-то не было.
— Да, я видел копию дела, — сказал Яков. — Дуэль с неким поручиком Потаповым. Даже откуда он — не указано. Причина — оскорбление жены графа в ресторане. А вы фамилию ревизора помните?
— Забудешь тут. Бестужев. Граф Алексей Бестужев.
— Макар Севастьянович, а что подсказывает ваша интуиция: есть ли связь между заводом и срочным приездом ревизора, его украденным донесением, ночной встречей с родственником и дуэлью? И… границей рядом? — спросила Анна.
Калачёв улыбнулся.
— Ей-богу, барыня, вам бы в полицию идти служить — вместе с супругом.
Штольман усмехнулся, Анна чуть зарделась, но напомнила про вопрос.
— Связь, госпожа Штольман, есть. Чувствую. Я поговорю с Тойво, составлю всё, что вам надо.
Яков заранее поблагодарил.
— Ваше благородие, раз уж мы заговорили о моей чуйке… Если что, бумагу я положу вот сюда.
Пожилой пристав резво встал, подошёл к портрету императора, вытянулся, затем отодвинул его. К раме с обратной стороны был прикреплён плотный узкий конверт.
Яков приподнял бровь.
— Признаюсь, Макар Севастьянович, я ожидал сейф. Но портрет государя — решение изящное. Почти воспитательное.
Пристав хмыкнул.
— Сейфы вскрывают, ваше благородие. А сюда без надобности никто не лезет. Совесть мешает. Пока ещё…

* * *
На улице уже чуть стемнело.
Перед тем как посадить Штольманов в экипаж, пристав также расспросил Фому — кто таков.
— Я днём отправил записочку господину Шляпкину с вопросом о ночлеге в его доме. Он ответил, что с удовольствием предоставит кров для вас. Поверьте, это очень достойный человек. А гостиница у нас — дрянь, что ни говори. Да вы не беспокойтесь, места у нас дачные: я вам могу десяток домов указать, где вас примут. Но здесь… особый случай. О таких и просил Илья Александрович, когда он не в экспедиции.
— Экспедиции? Как интересно. Правда, Яков Платонович? — сказала Анна, беря мужа под руку.
— Господин Шляпкин сейчас живёт в доме с тёткой, она там пока за хозяйку. Поклон от меня им обоим. Прощайте. Удачи и счастья вам. И простите старика за панибратство.
Яков пожал руку приставу. Тот развернулся и ушёл в сумрак опустевшей станции.
Слобода Александровка, названная в честь Александра Васильевича Ольхина — владельца одноимённой Александровской фабрики бумажной мануфактуры, была недалеко. Яков только успел приобнять свою Анну и начал отвлекать её от рассматривания округи, как уже показались дома.
Фома следовал указанию пристава и сразу нашёл нужный дом — окружённый высоким забором, с палисадником, выходящим на большую дорогу⁴*. Над калиткой виднелась дощечка с надписью: «И. А. Шляпкин», — а рядом чёрная рука с перстом, указующим по направлению стрелки.
— Ваше благородие, — ставя чемодан и убедившись, что профессор соответствует описанию пристава и внушает доверие, обратился Фома, — если я вам сегодня более не понадоблюсь, то попрощаюсь до завтра. Часов с девяти я здесь неподалёку буду.
На лай соседских собак и звук подъехавшего экипажа к калитке вышел хозяин.
В простой рубахе, подпоясанной шнурком с кистями, Шляпкин был само воплощение тёзки — Ильи Муромца. И примерно того же возраста — около тридцати пяти, — недовольно бурча про себя на пристава, определил Штольман.
Но заметно уставшую Анну заинтересовали экспедиции профессора; смирившись, Яков подал жене руку, и они вышли из экипажа. У калитки показалась пожилая дама, кутаясь в большой платок.
— Шляпкин Илья Александрович⁴*, — с широкой улыбкой представился хозяин дома. — А это моя тётя — Ревви Анна Ильинична, в девичестве — Шляпкина.  Проходите, пожалуйста.
Яков представил их, также без чинов и званий.
Небольшой, но поместительный двухэтажный домик был окружён палисадником. Оттуда небольшая веранда вела в скромную гостиную.
При свете гости могли рассмотреть хозяина дома: очень крупного, с окладистой бородой, большой головой в кудерках и колечках, в очках, за которыми светились умнейшие светло-голубые глаза⁴*.
Якову и Анне показалось, что они словно попали в музей: на стенах висели картины, на полках стояли древние кувшины и хрустальные кубки; фляга и чарки с петровским вензелем и орлом его времени — быть может, они и впрямь бывали на петровских ассамблеях.
— Осмотр коллекции, господа, предлагаю отложить до лучших времён — желательно после ужина. Прошу сразу в столовую: мы вас ждали. У меня, к слову, имеется кладовка с винами, вареньями и прочими аргументами в пользу хорошей беседы. Считаю её неотъемлемой частью дома учёного: люблю и угостить, и… как ни стыдно признаться, хорошо покушать. Яков Платонович, выбор напитка — за вами. Под разговор.
— Илья Александрович, полагаюсь на ваш вкус.
— А я пока покажу Анне Викторовне комнату, — добавила госпожа Ревви.
Анна с благодарностью улыбнулась: хотелось умыться и переодеться после дороги и длинного дня. Из глубины гостиной дверь вела в небольшие сенцы, откуда узкая лестница поднималась на второй этаж. Там располагался выход в небольшой «зимний сад» в мезонине и несколько дверей. Тётушка хозяина отворила одну — в уютную спальню; подросток-сосед, помогавший по хозяйству, уже внёс чемодан.
— Я буду у себя, если что, вот в этой комнате. А вы потом спускайтесь к мужчинам.
Когда Анна вошла в столовую, Яков, распустив галстук, уже что-то обсуждал с хозяином дома за бутылкой вина.
Штольман помог Анне сесть, мимоходом поцеловал её в висок и шепнул:
— Я скучал.

* * *
— Профессор…
— Нет-нет, Анна Викторовна, это меня земляки так величают. Я пока лишь приват-доцент при кафедре истории российской словесности. Читаю лекции в Санкт-Петербургском университете и на Высших женских курсах.
За ужином он кратко рассказал о себе и о своих трудах, пленяя Штольманов обширными познаниями, редким красноречием, безукоризненной русской речью, подлинным научным энтузиазмом и живым чувством юмора.
— Илья Александрович, я уже ясно представляю себе вашу лекцию: вы перед громадной аудиторией, все слушают затаив дыхание и всё глубже проникаются любовью и пониманием далёкого прошлого нашей родины, русского духа и старины.
— Благодарю вас, сударыня. И позволю себе заметить: вы бы органично смотрелись в любой аудитории — особенно в собрании умных и увлечённых дам. Полагаю, гимназию вы окончили с отличием. Для таких, как вы, двери Бестужевских курсов⁵* открываются не из вежливости, а по праву.
Анна, слегка покрутив локон, не глядя на мужа, сказала:
— А ведь ещё год назад я могла бы оказаться в числе ваших слушательниц, господин Шляпкин. Родители почти уговорили меня попробовать поступить на курс. Мы с папой тогда приехали с документами и подыскивали жильё неподалёку — на Васильевском острове, для меня и мамы на первое время. Родители не слишком желали, чтобы я жила в интернате при курсах.
— Аня… — тихо произнёс Яков. — Почему же ты не пошла?
— Яков Платонович, я расскажу вам потом. Скажем лишь: я передумала по личной причине. Тогда я просто не смогла бы учиться — не до того было. И ещё… мне дали понять, что я не получу необходимого свидетельства о благонадёжности.
— Это… из-за меня? — глухо произнёс Яков.
Шляпкин к тому времени уже поднялся и направился за второй бутылкой вина, хотя первую они ещё не допили.
— Не из-за вас… ради вас, мой Штольман, — тихо ответила Анна. — И я ни о чём не жалею, поверьте. Всё пережитое стоило того, чтобы сейчас быть рядом с вами.

* * *
Вернулся хозяин, неся и вино, и пару банок варенья к чаю — не обращая внимания на целующихся гостей, которые, впрочем, тоже не заметили его появления. В записке от пристава было указано и кто таков Штольман, и что супружеская чета — молодожёны.
— Прошу прощения, я, кажется, снова потерял голову, профессор, — сказал Штольман, чуть отстраняясь от Анны. — Это всё из-за вашего вина.
Шляпкин хмыкнул, сверкнув глазами из-под очков.
— Было бы, признаться, странно, господин следователь, если бы вышло иначе. А вы, Анна Викторовна, по возможности заглядывайте ко мне на лекции. Уверен, ваш благоразумный супруг не станет чинить препятствий науке.
— Благодарю за приглашение, Илья Александрович, — сказала Анна, всё ещё переводя дыхание. — Но вскоре я буду служить в Затонской женской гимназии… после, скажем так, отпуска.
— В таком случае мы с вами — собратья по учительскому ремеслу, — оживился Шляпкин. — А с господином Штольманом, как выяснилось, у нас и вовсе немало общего: мы оба имеем дело с тайнами.
— Да, — усмехнулся Яков, — мы оба следователи. Только вы — в истории, а я — в историях. Мои не столь древние и увы, куда более прозаичные: зависть, похоть, деньги, пьянство. Так что, профессор, наливайте ещё вашего вина.
— Не стану с вами спорить, Яков Платонович, — охотно отозвался Шляпкин. — Однако не обольщайтесь: в истории и археологии грязи и крови ничуть не меньше. Разница лишь в том, что наши тайны копились столетиями и покрывались благочестивыми легендами.
Он сделал паузу, словно читая лекцию, и продолжил:
— Возьмите хотя бы князя Фёдора Чёрного, или, вернее сказать, Чермного — смоленского и ярославского князя. Впоследствии канонизирован, а на самом деле – мерзавец большой руки. История, знаете ли, имеет дурную привычку умываться святой водой, скрывая прежнюю кровь. В этом смысле она ничуть не чище полицейских хроник — просто сроки давности у неё иные.
Шляпкин улыбнулся и чуть махнул рукой.
— Впрочем, не стану, друзья мои, уводить вас в дебри веков и князей.
— Да уж, — рассмеялся Яков, — у нас и своих хватает. Разных. И каждый — со своей историей.

* * *
— Хотел кое-что рассказать, да лучше сперва показать. На второй этаж, прошу, в мою оружейную. Яков Платонович, бутылку захватите. Анна Викторовна, вы с нами?
— Разумеется, я с вами, — оживилась Анна. — Это ужасно интересно. Илья Александрович, вы так рассказываете, что и о грязной луже на дороге можно слушать с упоением. А уж про находки, уверена, мы сейчас услышим столько древних легенд…
Шляпкин усмехнулся и пошёл первым. Этим воспользовался Яков и притянул к себе Анну.
— Что-то я начинаю терять контроль над собой.
— Не волнуйтесь, я за вами присмотрю, — шепнула Анна.
Штольман рассмеялся.
Они прошли в сенцы. Хозяин приоткрыл небольшую дверь, выходящую в сад, и впустил собак. Последней, с важным видом, вошла кошка и, не удостоив гостей взглядом, прошла в гостиную.
— Нагулялись… Знакомьтесь, господа: Булка, Сайка, Крендель и Бублик. Мои стражи и верные друзья. А та особа, что только что проследовала мимо, — способна лапой извлекать молоко из узкого бокала. Не из петровского, разумеется, но пару обычных мне разбила, пока упражнялась. Надоумил её один мой приятель. Теперь пьёт только так.
Шляпкин ловко и неожиданно проворно для своей комплекции взбежал по лестнице; ступени под ним терпеливо и глухо поскрипывали. На втором этаже он распахнул дверь, впуская гостей в свою «рыцарскую».
Комната была невелика, но плотно убрана: доспехи, латы, кинжалы, инкрустированные рога для питья висели на стенах; повсюду — картины, гравюры, ларцы с древними кружевами и платками.
— Я, признаюсь, как Плюшкин: коплю всё нужное, — с улыбкой сказал Шляпкин. — Расточитель и великий скупец одновременно, когда речь идёт о собирании. Признаюсь откровенно: даже зная, что вы служите по полицейской части, я не стану изображать из себя безупречного ангела. Немалая часть моей коллекции добыта путями… скажем так, сомнительными с точки зрения буквы закона, но, надеюсь, оправданными с точки зрения истории.
Он сделал паузу.
— Душевный разговор с судебным приставом перед аукционом, выкуп у воров, иногда — давление. Всё ради одного: спасти вещь от гибели. От сожжения, от гнили в монастырских подвалах, от воды и огня в старых домах, перепродажи людям, которым нужна лишь цена металла. Камни они выковыряют, а кинжалом будут баранов резать. Истории от этого — конец. Вот, полюбуйтесь.
Он снял со стены два старых, кривых кинжала и вложил их в руки Якову и Анне.
— Подержите. Вещи это многое объясняют лучше слов. Им около четырёхсот лет. Я вырвал их с рынка в Тифлисе — пришлось, признаюсь, и внешностью своей воспользоваться, и полицией припугнуть. Слишком уж очевидно было, что кинжалы из разграбленного захоронения.
Слово «Тифлис» болезненно кольнуло Якова. Усталость, вино и интуиция сплелись в тревожное ощущение. Анна почувствовала напряжение в его руке.
— Илья Александрович, — осторожно спросила она, — когда вы их… приобрели?
— В одну из первых кавказских экспедиций. Лет двенадцать назад.

* * *
Яков машинально полез за блокнотом; вместе с ним из внутреннего кармана выпал сложенный плотный лист. Шляпкин наклонился и поднял его.
Бумага сама раскрылась в его больших руках.
— Ого… Прямо как в жизни.
— Что? — одновременно спросили Анна и Яков. — Вы его знаете?
— Да… к сожалению. И связано это как раз с ними. Продавец тогда исчез в лавке — испугался меня. А вышел другой человек. Одет как местный, но заметно богаче. И, что особенно бросалось в глаза, — совершенно иной внешности.
Шляпкин помолчал.
— Смотрел долго на меня. Взгляд был такой… будто хочет убить и одновременно… — он запнулся, — простите, Анна Викторовна, — будто испытывает похоть. Как если бы в человеке одновременно работали два порока и ни один не считал нужным скрываться.
Он отвёл глаза, поморщился.
— Закурил и словно поуспокоился. А после махнул продавцу рукой: мол, отдай. Перстень на пальце — приметный, его я сразу запомнил.
— Что он курил, Илья Александрович? — тихо спросил Яков.
— Думаю, опий. Но с примесью. Запах был тяжёлый, резкий, очень неприятный.
— Вы встречали его позже? В Петербурге?
Шляпкин внимательно посмотрел на Штольмана, медленно покачал крупной головой.
— Я, признаться, долго тешил себя надеждой, что мне лишь померещилось. Однако, увы, и он меня узнал. И, что особенно неприятно, — на лице его вновь появилась та самая… улыбка. Улыбка, от которой становится физически не по себе, — будто видишь не человека, а намерение.
Он на мгновение замолчал, словно подбирая формулировку, затем перевёл взгляд на Анну.
— Если бы вы тогда, Анна Викторовна, всё-таки поступили на курсы, вы непременно обратили бы на него внимание. Он вошёл в аудиторию в самый разгар моей лекции — небрежно, с подчёркнутой уверенностью человека, привыкшего, чтобы ему уступали место и внимание. Сопровождала его довольно многочисленная свита, что само по себе выглядело… неуместно в академическом пространстве.

* * *
— Господин Шляпкин, боюсь, я не захватил стаканов.
— И не нужно, — отозвался Шляпкин. — Мы будем пить из…
Он снял с полки серебряный сосуд шарообразной формы, с низким поддоном и широкой горловиной.
— …братины. Не особенно древняя — всего лишь шестнадцатого века. Вы не против?
Штольман улыбнулся и слегка покачал головой.
— Нисколько, профессор. Сочту за честь.
Пока мужчины по очереди пили, соблюдая старинный обычай, Анна осматривала ларцы с остатками старинных тканей, папки с образцами владимирских золотных и серебряных кружев, плетений разных манер и времён.
К древнему кокошнику она не решилась прикоснуться, хотя хозяин позволил трогать всё.
— Великолепно… — только и смогла произнести Анна.
— К слову сказать, вы не поверите, — продолжил Шляпкин, — но когда я в последний раз был в Тифлисе, на рынке мне снова попался тот самый торговец.
— И снова с кинжалами, похищенными у древних князей или ханов? — спросил Яков.
— Что именно он тогда продавал, я не разглядел. Но он меня узнал. В таких случаях запоминающаяся наружность — не всегда благо. Да вы и сами, Яков Платонович, это знаете. Вам-то, простите, в толпе не затеряться. А уж вашей паре — тем более.
Яков и Анна переглянулись, молчаливо соглашаясь.
Штольман и Шляпкин сидели на широкой лавке, под свисающим со стены фрагментом кольчужной рубахи — по словам хозяина, времени Куликовской битвы.
— Так что же тот торговец, профессор? — продолжил Яков, вытянув ноги и вновь принимая братину с вином. — Вы не против, если я вас так буду называть?
Белоостровский богатырь рассмеялся и кивнул, соглашаясь с таким обращением.
— Ваши слова — да Богу в уши, господин следователь. Так вот… Тифлис. Тогда мне удалось разыскать на рынке издание чрезвычайной редкости — книгу, которую мой близкий друг искал многие годы и уже почти считал утраченной. Там-то я и столкнулся с тем самым торговцем. Увидев меня, он, выражаясь без всякого преувеличения, метнулся прочь, словно от шайтана.
Профессор сделал жест рукой, словно отсекая лишние подробности.
— Возвращался я в лагерь в самом благодушном расположении духа: раскопки наши велись примерно в тридцати верстах от города, день выдался удачный, находки — обнадёживающие… И, разумеется, я не предполагал, что эта случайная встреча будет иметь столь далеко идущие последствия.
Он отпил вина и передал сосуд обратно.
Яков устало тёр глаза, но слушал внимательно — и не менее внимательно, с тёплым огоньком, поглядывал на супругу.
— И тут на меня напали. – просто сказал Шляпкин.
— Что? — Штольман мгновенно собрался. — То есть… кто?
— Похоже, абреки. И, полагаю, мы сейчас не вели бы с вами этот разговор, если бы мимо не проезжал… нет, не офицер — я бы скорее назвал его генералом в штатском, — всадник с адъютантом. Они и отбили меня у разбойников. Троих, кажется, тогда убили. Сам этот господин, впрочем, едва не погиб — его прикрыл поручик.
«Тифлис… генерал… поручик…»
— Профессор, — медленно спросил Яков, — когда это было? И… вы знаете, кто именно вас спас?
— Четыре года назад. Знаю, — кивнул Шляпкин. — Мы потом в полку три дня пили. Никогда бы не подумал, что потомок новгородского боярина окажется на Кавказе — и, между прочим, спасёт мне жизнь.
— Простите, — чуть хрипло произнёс Яков, — а фамилия того… генерала… не Оленев ли, совершенно случайно?

* * *
— Господин Шляпкин, во сколько мы должны освободить утром ваш дом?
— Как вам будет угодно. Можете оставаться сколько пожелаете. У меня завтра ни лекций, ни уроков. К тому же я встаю поздно. Тётя — ранняя пташка. А я сейчас ещё поработаю над рукописью. Доброй ночи.
Штольманам далеко идти не пришлось — их спальня находилась рядом с «рыцарской».
Пока Анна переодевалась, Яков умывался с дороги, намыливаясь и уже почти сонно фыркая.
Анна подошла с полотенцем, прислонилась щекой к его обнажённой спине и, не глядя, провела пальцем по глубокому следу от ножа, оставшемуся после гостиницы.
— Я до сих пор не верю… — тихо произнесла Анна, щекоча дыханием кожу.
— Чему, моя драгоценная Анна? — не шевелясь, с прикрытыми глазами, отозвался он.
— Тому, что мы вместе. Что это не сон.
— Я тоже, — сказал он, выводя её из-за спины, распуская волосы и любуясь ими. Наклонился и поцеловал жену. — Не сон, точно.
Яков провёл ладонью по своему подбородку и негромко сказал, что ему бы побриться.
— Вы устали. Утром и побреетесь.
— А как же правило, что любящий муж бреется с вечера? — зевая спросил он.
— Иногда можно отступить, — улыбнулась она, коснувшись его щеки. Взяла за руку и повела к кровати. — Спать, спать, Яков Платонович. День был очень длинный.
Яков переоделся в чистое и, кутаясь в одеяло, пробормотал, что разбудит её на рассвете.
— Или я вас. Доброй ночи, мой Штольман.
Анна взяла гребень и стала расчёсывать волосы. Обернувшись, увидела, что Яков уже спит, но рука его лежит так, чтобы ей было удобно лечь под неё. Она так и сделала и привычно уткнулась в шею мужа, пахнущую теперь мылом.
— Моя Аня…
* * *
На рассвете первой проснулась Анна — резко. Сердце тревожно рванулось. Спросонья она не поняла, отчего, и сильнее прижалась к тёплому и родному плечу Якова. Вдыхая его запах, чуть успокоилась. Муж почувствовал, что она не спит, приоткрыл глаза и, улыбнувшись — лениво и довольно, как кот, прошептал хриплым голосом:
— Ну раз вы, сударыня, изволили проснуться и меня разбудить, то… — не стал договаривать и сильнее захватил её в объятия, целуя.
-----
Анну во второй раз за утро неожиданно что-то разбудило. Яков уже снова спал, крепко прижав её к себе и дыша в макушку. Поудобнее устроившись, она решила подумать о чём-нибудь, надеясь уснуть.
Почему-то в память пришло то время, когда её Яков… пропал.
«Надо поговорить об этом с князем!» — решительно подумала Анна. Всё-таки на этот счёт у неё были вопросы к Головину.
Но сначала ей предстояло позадавать вопросы мужу. Она никак не могла до конца понять, почему новый граф так настойчиво «охотился» за Штольманом. Как и Яков с князем, она сомневалась, что дело лишь в провале Нежинской и Разумовского с Брауном.
У них всё ещё не было никаких доказательств связи этого задания с графом — кроме слов Барынского в камере. Тем более что тот путался в воспоминаниях даже о своих… покровителях. Значит, мог и напридумывать лишнего. Опиум и злоба окончательно затуманили его голову.
Так что же тогда с разумом самого графа, если он уже лет… сорок, получается, принимает опий «в лечебных целях», пытаясь удержать садизм и похоть? Или всё-таки не получается удержать демонов?..
Какая-то мысль пыталась задержаться. Что-то важное всё время ускользало. Не слово, не факт — ощущение.
Как холодок между лопаток.
Штольман во сне прижал её к себе ещё крепче — так, словно что-то почувствовал. Анна тут же отвлеклась от всяких демонов и графов, уткнулась ему в шею и улыбнулась, заметив, что даже во сне у Якова от этого побежали мурашки — он начал просыпаться.
— Аня, ты чего не спишь? Всё в порядке? — сонно спросил Яков, поглаживая её по волосам и, не дожидаясь ответа, начал целовать.
* * *
Лай собак во дворе и настойчивое мяукание под дверью окончательно разбудили Якова. Анна крепко спала, волосы растрепались по подушкам. Она даже не почувствовала, как муж аккуратно выбрался из-под одеяла. Светало.
Первым делом надо было запустить пушистую хозяйку, пока та не разбудила весь дом. Яков приоткрыл дверь. Кошка посмотрела на него и с невозмутимым видом, подняв хвост, ушла вниз по лестнице.
Штольман с улыбкой покачал головой и вернулся к кровати. Сна уже не было. Он посмотрел в окно, выходившее на дорогу. Недалеко от калитки стоял «их» экипаж — Фома спал внутри.
Размявшись и умывшись холодной водой, Яков снова потёр подбородок: колючая щетина стала уже совсем неприличной для молодого супруга.
Штольман быстро оделся и решил поискать горячей воды — для себя и для Анны. Спустившись вниз, он услышал богатырский храп хозяина дома.
В столовой Анна Ильинична сообщила, что завтрак готов, а воду сейчас принесёт мальчик. Услышав храп племянника, тётя смущённо улыбнулась.
— Илюша очень поздно лёг, прямо у себя в кабинете. Матушка его постоянно ругает, но он уже взрослый мужчина.
— А где сейчас госпожа Шляпкина? — спросил Яков, принимая чашку с кофе.
— Вы про матушку или… супругу?
Гость вежливо промолчал.
— Агриппина Михайловна сейчас в Сестрорецкой больнице. Ничего страшного, доктор сказал — на несколько дней. Но Илюша всё равно очень за неё волнуется. Он всегда был к матери сильно привязан, даже несмотря на размолвки. Мало кто понимает его собирательство. А с супругой, Марией, они уже не первый год живут порознь. Во Пскове она, у своего отца-священника. Деток Бог им не дал, — с горечью добавила тётя, — как и нам с покойным супругом. Илья их заменил, он с нами с шести лет жил в Петербурге.
Храп на весь дом внезапно прекратился, послышались шаги, и в столовую вошёл взъерошенный хозяин.
— Яков Платонович, доброе утро. Как спалось?
— Доброе утро, Илья Александрович. Благодарю, прекрасно отдохнули. Вы, выходит, в кабинете спали?
Шляпкин налил себе чаю и с удовольствием сделал несколько больших глотков.
— Да, заработался и не стал вас будить своим топотом по лестнице. У меня в библиотеке диван стоит — «самосон»⁴*, как его мои друзья и курсистки-гостьи называют. Удивительно надёжное изобретение: засыпает сам и хозяина усыпляет без всякого принуждения.
Профессор отпил ещё и внимательнее посмотрел на гостя.
— Яков Платонович, простите мою профессиональную привычку к сравнениям… Сегодня вы с этой щетиной напомнили мне одного человека — литератора из Берлина. У того, правда, небольшая борода, но типаж удивительно схож — словно одно лицо. Он приезжал в университет в прошлом году, к одному профессору истории. Насколько знаю, интересуется российскими немцами на службе Анны Иоанновны. Тема, скажем так… не из самых популярных.
— А как фамилия писателя? — заинтересовался Яков, допивая кофе.
— Этого пока не скажу. Спрошу на кафедре и напишу вам, если позволите. Вы ведь не против переписки?
— Конечно. Мы с Анной Викторовной будем рады общаться с вами и письмами, и лично — по возможности.

* * *
— Доброе утро, господа, — в столовой появилась сияющая Анна. Она улыбнулась всем и взяла мужа за руку.
— Я к вам присоединюсь через пять минут, — сказал хозяин дома и вышел.
— Яков Платонович, я не слышала, как вы ушли. Почему меня не разбудили? — тихо спросила Анна.
— Вы так прелестно спали. Я, кстати, вышел нам за водой, а сам уже и кофе успел выпить — за разговорами. Любезная Анна Ильинична уже звала всех завтракать. Вы готовы?
Анна смотрела на него так, словно слов вовсе не слышала — тонула в его взгляде.
— Анна…
— Я тоже тебя люблю, — просто ответила она.
— Что? Аня… ты меня не слушаешь, — Штольман рассмеялся и притянул её к себе. — Я вообще-то говорил о другом, не таком важном. Но, видно, это признание ты прочла у меня в глазах. Тут уж не скроешь.
В столовую вернулись тётя с племянником. Шляпкин успел переодеться: вчерашнюю, помятую после сна рубаху крестьянина сменил аккуратный костюм профессора.

* * *

Не успели все поесть и обсудить выезд в Сестрорецк, как во дворе раздался яростный лай собак Шляпкина и грубые, перекрывающие друг друга голоса.
Мужчины, накинув в прихожей пальто, вышли на улицу.
У распахнутой калитки стоял Полунин с пистолетом в руке.
— Уберите собак, иначе пристрелю, — без предисловий бросил жандарм.
Яков почему-то обернулся — и увидел Анну в дверях. Она побледнела и словно начала оседать.
Никто, кроме него, этого не заметил: профессор отзывал собак, одну, впрочем, продолжал крепко держать за ошейник.
— Аня, что? — Яков успел подхватить её и занёс в дом. — Плохо?
— Здесь… — она всхлипнула, глядя в угол маленькой прихожей, уже начиная приходить в себя. — Дух пристава Калачёва… Он утонул. Нет… — она мотнула головой. — Он показывает рану. На голове.
— Господин Штольман, выйдите! — властно окликнул Полунин.
— Побудь здесь, — шепнул Яков, усаживая Анну на стул и целуя её в лоб. — Не волнуйся.
Он снова вышел в сад.
У забора помимо Полунина стояли четверо городовых и вчерашний жандарм в форме ротмистра.
— Чему обязаны, господа? — спокойно спросил Яков.
— Господин Штольман, вы арестованы. Вас сопроводят в управление для допроса. Все вопросы — там. Оружие при себе имеется?
Яков распахнул пальто, показывая, что он безоружен.
— Позвольте… — начал Шляпкин, но его перебили.
— Господин Шляпкин, настоятельно советую вам не вмешиваться. Вы ведь не желаете повторной проверки на благонадёжность?
Профессор опешил.
— Это было в семьдесят девятом, — резко сказал он. — По нелепому доносу. И тогда всё было выяснено в кратчайший срок…
— За вас тогда вступился псковский губернатор, — равнодушно добавил ротмистр. — В благодарность за находку… каких-то гнилых черепков в подвале монастыря.
От такой наглости и профессионального унижения Шляпкин налился краской, но поймал взгляд Штольмана — «не поддавайтесь» — и с усилием сдержался.
Рядом с Яковом встали двое городовых; двое других перехватили Фому, шагнувшего было вперёд.
— Также будет задержан и ваш… извозчик.
Второй жандарм, так и не представившись, повернулся к Анне, стоявшей у калитки. Он окинул её медленным, бесцеремонным взглядом и произнёс сквозь зубы:
— Госпожа Штольман, вы также проследуете с нами.
— Нет, — одновременно сказали Яков и Шляпкин.
Профессор аккуратно, но твёрдо взял Анну за локоть и завёл за свою спину.
— Анна Викторовна — моя гостья. До выяснения обстоятельств она остаётся здесь. Или у вас имеется соответствующее постановление, господин жандарм?
И без булавы и шлема-луковки Илья Шляпкин вновь стал тем самым былинным богатырём, перекрывшим собой вход в сад и дом.
Яков благодарно кивнул ему и громко сказал:
— Анна, передайте моему крёстному, что мы задерживаемся.
— Хорошо, Яков Платонович, передам, — как можно спокойнее ответила Анна, даже не пытаясь выглянуть из-за плеча Белоостровского Ильи Муромца.

* * *
Голоса стихли, раздалось лишь цоканье копыт. Дорога опустела; сиротливо стоял экипаж Фомы.
— Илья Александрович, мне надо срочно на телеграф.
— Собирайтесь, я отвезу.
Анна почти бегом вернулась в дом за шляпой и перчатками. Мгновение подумав, она открыла саквояж Якова, уже стоявший рядом с чемоданом, и переложила одну из вещей к себе в сумочку.
Шляпкин уже сидел на облучке, он подал ей руку и взял вожжи. Лошади сначала тихо пошли вперёд. Выехав из слободы, уже погнали в сторону Белоострова.
Анна по дороге сюда была увлечена поцелуями с Яковом. Сейчас же, чтобы отвлечься, стала смотреть.
По сторонам шоссе тянулось петербургское болото; кое-где поднимались сухие островки с берёзовыми рощицами, ещё серыми, не побелевшими на просвечивающем небе. У самой дороги отдельными группами стояли тёмные, спокойно-молчаливые сосны, раскинувшие по синему фону свои благородные лапы.
Оставив экипаж около харчевни Илкки, они, с виду совершенно неспешно, пошли в сторону телеграфа. В дверях стояли два жандарма — оба на одно лицо, словно отлиты из одной формы, напоминая помощника Увакова. Один вяло бросил, что внутрь нельзя.
— Анна Викторовна, отойдёмте, не волнуйтесь, — тихо сказал Шляпкин.
Он взял её под руку, и они зашли за угол.
— Кому и что следует передать? У меня здесь служит приятель детства, и я знаю, где находится второй вход.
Анна назвала получателя и текст:
«Крестник задержан в Белоострове. Анна»
— Хорошо. Я понял. И, признаться, уже ничему не удивляюсь. Вы пока постарайтесь отвлечь этих двух. Я ненадолго.
Анна, поправив шляпку и придав лицу наивно-беспомощное выражение, вернулась ко входу. И стала импровизировать.
— Господа, мне надо тётушку поздравить с именинами…
— Не положено, барышня. – так же вяло ответил жандарм. – Завтра отправите.
— Но, господа… — вошла в роль и хлопая ресницами, — именины сегодня. Тётушка осерчает и лишит меня наследства. И выдаст замуж за… сапожника.
— Ничем не можем помочь, барышня, дело государственное. Если только, — один с ухмылкой осмотрел её и переглянулся со вторым, — меня в женихи позовёте.
Анну внутренне передёрнуло. Из-за угла показался Шляпкин и кивнул ей.
— Я передумала, господа. Оревуар.

* * *

Отредактировано Taiga (10.02.2026 23:23)

(**) Хотя Финляндия и была частью Российской империи, её автономное положение создавало особую экономическую зону, при въезде в которую требовалось проходить таможенный контроль. В частности, в Финляндию запрещалось провозить водку и спирт, а сахар, вино, чай, кофе, табак и многие другие продукты облагались пошлиной. Досмотр пассажиров проводился на станциях Белоостров и Терийоки (позднее свои таможни появились в Сакнт-Петербурге и Гельсингфорсе). Имея с собой велосипед, фотоаппарат или оружие, необходимо было получить удостоверение, что этот товар был куплен в России, иначе на обратном пути также пришлось бы платить пошлину. Кроме того, на таможенных станциях переводились часы (время в Финляндии отличалось на двадцать минут назад).
Стоит, также, отметить, что в Финляндии действовал Григорианский календарь, в то время, как в России - всё ещё Юлианский.
https://semenidos.com/?303

Таможенный тариф 1891 г. закрепил протекционистскую направленность таможенной политики России. Меры таможенно-тарифного регулирования распространились на целый ряд товаров, которые до этого ввозились без уплаты или с уплатой невысоких таможенных пошлин. Проблема контрабандного ввоза обострилась. Таможенный устав 1892 г. обновил законодательство, более точно определил формы контрабанды и возложил основную ответственность за нарушения таможенных правил на владельца товара. Была усилена ответственность за контрабанду. Повторная контрабанда каралась денежным взысканием в размере двойной стоимости товаров, конфискацией имущества и выселением из пограничного района или тюремным заключением. За тайный привоз товаров, подлежащих обложению пошлиной, взыскивалась пятикратная пошлина. Импортные товары конфисковывались, а экспортные товары возвращались, если был уплачен положенный штраф. Укрыватели контрабандного товара и соучастники тайного ввоза-вывоза подвергались штрафу в размере двойной стоимости товара, который по решению суда заменялся на арест и тюремное заключение. Была упорядочена таможенная охрана в прибрежных водах. Уставом 1892 г. на западной границе для пресечения ввоза в Россию спиртных напитков вводилась специальная Корчемная стража. Были определены методы борьбы с контрабандой спирта и вина - засады, досмотр обозов, транспорта и личного имущества на удалении до 20-50 верст от границы.
https://voinitsa.ru/pages/art353.aspx

Бестужевские курсы - высшие женские курсы в Санкт-Петербурге. Одно из первых женских высших учебных заведений в России. В 1870-х годах правительство России осознало, что необходимы действенные меры, чтобы русские женщины не уезжали учиться за границу.
В 1878 года в Петербурге при поддержке Менделеева, Сеченова, Бекетова открылись высшие женские курсы с систематическим, университетским характером преподавания. Неофициально курсы получили название «бестужевских», а их слушательниц называли «бестужевками» - по фамилии учредителя и первого директора, профессора Константина Бестужева-Рюмина.
Торжественное открытие курсов состоялось 2 октября 1878 года в здании Александровской женской гимназии на Гороховой улице, 20. При открытии курсов на них поступило 468 постоянных слушательниц и 346 вольнослушательниц. Сначала курсы были вечерними.
«Всѣ лучшія въ то время научныя силы с.-петербургскаго университета не отказались принять дѣятельное участіе въ преподаваніи на курсахъ. Имена слѣдующихъ профессоровъ неразрывно связаны съ исторіей этого учрежденія: по словесно-историческому отдѣленію. Бестужевъ-Рюминъ, Бауеръ, Батюшковъ, Васильевскій, А. Градовскій, Каринскій, О. Миллеръ, Пахманъ, прот. Тихоміровъ, Сомовъ, Ягичъ, Янсонъ, Шеборъ; по физико-математическому отдѣленію. Бекетовъ, Бутлеровъ, Богдановъ, Билибинъ, Бородинъ, Боргманъ, Вагнеръ, Гезехусъ, Имшенецкій, Иностранцевъ, Львовъ, Менделѣевъ, Овсянниковъ, Поссе, Сѣченовъ, Сомовъ, Фаминцынъ и др. Имена этихъ ученыхъ дороги не одному поколѣнію молодыхъ женщинъ, которымъ они съумѣли передать горячую любовь къ серьезному умственному труду, развить въ нихъ самодѣятельность и привычку къ систематической, самостоятельной работѣ».

В первое время на курсы принимались женщины от 21 года со средним образованием, позднее — окончившие курс гимназии без ограничения в возрасте. Желающие попасть на курсы должны были подать заявление, приложив к нему метрическое свидетельство, аттестат о полном среднем образовании и свидетельство о политической благонадёжности (если просительница поступала в вуз не в год окончания среднего учебного заведения). Когда количество заявлений превышало количество вакансий, приём производили по конкурсу аттестатов. Вступительные экзамены не сдавали.
Въ «Правилахъ-же» для слушательницъ с.-петербургскихъ высшихъ женскихъ курсовъ мы узнаемъ о существованіи «Педагогическаго совѣта», и о правахъ и обязанностяхъ слушательницъ. Про Педагогическій совѣтъ здѣсь было сказано: «Общее управленіе курсами ввѣряется Педагогическому совѣту курсовъ и предсѣдателю его, который считается завѣдующимъ курсами, Ближайшее наблюденіе за слушательницами поручается распорядительницѣ курсовъ и ея помощницамъ. Лица, желающія поступать въ постоянныя слушательницы и вольнослушательницы курсовъ, обязаны представить аттестатъ объ окончаніи полнаго курса въ женской гимназіи, или институтѣ, или другомъ женскомъ учебномъ заведеніи, дающемъ права домашней учительницы» и т. д. Плати за годичный курсъ для постоянныхъ слушательницъ назначается 50 р.; вольнослушательницы, платятъ за каждый предметъ по 10 р. въ годъ".
Деятельность курсов поддерживалась «Обществом для доставления средств Высшим женским курсам», средства поступали от Министерства народного просвещения, Санкт-Петербургской городской думы, а также платы за слушание лекций, добровольных пожертвований и членских взносов. Многие преподаватели работали безвозмездно.
Курс преподавания, первоначально рассчитанный на три года, уже в 1881 году стал четырёхлетним. Курсы имели три отделения: словесно-историческое, физико-математическое и специально-математическое (последние два изначально различались только со второго курса и впоследствии были объединены), а в 1906 году было открыто юридическое отделение. Почти по всем предметам и на всех отделениях происходили практические занятия, особенно по естественным наукам, для чего курсы располагали богато обставленными кабинетами, лабораторией, библиотекой, а впоследствии и аудиториями, специально приспособленными к чтению экспериментальных лекций. Привлекая в качестве преподавателей лучших профессоров университета и других высших учебных заведений Петербурга, курсы стали готовить и свой преподавательский персонал из числа бывших слушательниц; девять из них были оставлены при курсах в качестве ассистенток или руководительниц практических занятий. Некоторые из слушательниц выступили с самостоятельными трудами по разным отраслям науки, с докладами на съездах естествоиспытателей.
На словесно-историческом отделении преподавали богословие, логику, психологию, историю древней и новой философии, историю педагогики, теорию эмпирического познания, историю литературы, русский, латинский, французский, немецкий, английский языки и один из славянских языков. К необязательным предметам были отнесены латынь и хоровое пение. Студенткам физико-математического отделения читали лекции по математике, физике, химии, ботанике, зоологии, минералогии, кристаллографии, физической географии. Слушательницам разрешали переходить с одного отделения факультета на другое с досдачей соответствующих курсов.
Въ 1885 году, отчетъ Комитета говорилъ: «Большинство бывшихъ курсистокъ обращается къ педагогической дѣятельности. Онѣ занимаются въ институтахъ и женскихъ гимназіяхъ, казенныхъ и частныхъ, въ частныхъ пансіонахъ и учебныхъ заведеніяхъ, духовныхъ училищахъ, нетолько православныхъ, но и иновѣрческихъ церквей, въ городскихъ школахъ въ Петербургѣ и провинціальныхъ городахъ, въ сельскихъ и земскихъ школахъ и учительскихъ семинаріяхъ; нѣкоторыя имѣютъ собственныя учебныя заведенія въ Петербургѣ и другихъ городахъ: нѣсколько бывшихъ слушательницъ поставлены во главѣ учебныхъ заведеній; наконецъ, нѣкоторыя изъ нихъ посвятили себя воспитанію, въ качествѣ воспитательницъ и гувернантокъ. Нѣкоторыя живутъ при родителяхъ, помогая имъ въ хозяйствѣ и воспитаніи младшихъ братьевъ и сестеръ; еще иныя занимаются сельскимъ хозяйствомъ въ собственномъ имѣніи…»
Высшим Курсам не раз делали упрёк, что многие слушательницы не кончают курса. Профессор Бестужев-Рюмин по этому поводу говорил в своей статье объяснял это: «иные выходят по болезни, другие выходят замуж и уезжают с мужьями в провинцию; есть конечно, и такие, которые находят курс для себя слишком тяжёлым». Не забыл упомянуть и о борьбе с предрассудками, которую иногда приходится выдерживать курсистке.
«Энергичную, иногда даже потрясающую картину трудной, невыносимо тяжелой жизни курсистокъ рисовала, въ началѣ 80-хъ годовъ, одна изъ замѣчательнѣйшихъ русскихъ писательницъ, М. К. Цебрикова, продолженіе многихъ лѣтъ состоявшая членомъ комитета высшихъ женскихъ курсовъ, близко знавшая жизнь курсистокъ, потому что видѣла ее собственными глазами, и много старавшаяся объ улучшеніи печальнаго положенія бѣдствующихъ. Въ статьѣ, напечатанной въ «Дѣлѣ» (1882, апрѣль), подъ названіемъ «Высшіе женскіе курсы», и, къ сожалѣнію, въ настоящее время не по достоинству почти совсѣмъ позабытой, эта писательница говорила:
«Упрочить курсы невозможно, не улучшая въ то-же время положенія учащихся женщинъ. Большинство не имѣетъ никакого обезпеченія, или крайне ничтожное, которое надо пополнять заработкомъ. Заработокъ годъ отъ года становится скуднѣе, запросъ на него ростетъ. Надрываться надъ работой и учиться — двойная затрата силъ, и сколько сламывается силъ! Число нервно-больныхъ ростетъ, и доктора приписываютъ это преимущественно дурному питанію. Надо еще взять и то въ соображеніе, что, благодаря дурной подготовкѣ женскихъ учебныхъ заведеній, слушаніе высшихъ женскихъ учебныхъ курсовъ требуетъ усиленнаго умственнаго напряженія. Высшее образованіе покупается, многими, цѣною дорогихъ жертвъ. Эти сырые и холодные углы, гдѣ набиваются по три, по четыре слушательницы, нерѣдко одна постель на троихъ, которою пользуются по очереди; этотъ, въ трескучій морозъ, плэдъ поверхъ пальто, подбитаго вѣтеркомъ; эти обѣды грошовыхъ кухмистерскихъ, а зачастую колбаса съ черствымъ хлѣбомъ и чаемъ; эти безсонныя ночи надъ оплачиваемой грошами перепиской вмѣсто отдыха! Общественная помощь приноситъ ничтожную крупицу. И все это выносится геройски, съ надеждой на лучшее, и съ каждымъ годомъ прибываютъ свѣжія молодыя силы на ту-же битву съ нищетой и голодомъ, во имя ученья. А громадная масса русскаго общества выноситъ это равнодушно. Изъ отчетовъ Общества для доставленія средствъ высшимъ женскимъ курсамъ видно, что изъ 627 членовъ его — всего 148 иногородныхъ. Между тѣмъ, изъ числа слушательницъ, одна треть — жительницы Петербурга, двѣ трети — пріѣзжія со всѣхъ сторонъ Россіи. Курсы — учрежденіе общественное, существующее не для одного Петербурга, но и для всей Россіи, и потому имѣютъ право ожидать поддержки хотя отъ тѣхъ мѣстностей, которыя посылаютъ имъ слушательницъ, и сами слушательницы должны-бы находить такую поддержку для себя. А ея нѣтъ, когда находятся сотни тысячъ на безумную роскошь. Находятся люди, которые на призывъ помочь этой вопіющей нуждѣ, говорятъ: „Вольно имъ! Зачѣмъ бросили семью сами пошли!“ Хорошо знаютъ жизнь эти люди! Семья, имѣющая средства и обрекающая „бросившую“ ее дочь на лишенія — уродливая семья; одинъ фактъ этотъ говоритъ противъ такой семьи и за помощь дочери. Дочь, „бросающая“ нѣжную, человѣческую семью, — уродство, созданное фантазіей нашей докладывающей литературы. Уѣхать учиться не значитъ бросить семью; ни въ Англіи, ни въ Америкѣ не взводятъ такого обвиненія на учащихся дѣвушекъ. Тамъ понимаютъ, что семья не имѣетъ крѣпостного права надъ дѣтьми, тамъ ей не даютъ права убивать умъ, талантъ дочерей. Учащіяся женщины, которыя „бросаютъ“ семьи свои, бросаютъ ихъ съ надеждой стать опорой семьи. Мы знаемъ не одну учащуюся женщину, которая добивалась извѣстности своимъ знаніемъ, содержитъ мать, воспитываетъ сестеръ. Пора русскому обществу имѣть глаза на то, чтобы видѣть, и уши на то, чтобы слышать вопіющую правду; пора ему, отрѣшившись отъ темныхъ предубѣжденій, помочь дѣлу новому и вѣковому, дѣлу высшаго женскаго образованія, съ которымъ неразрывно связано развитіе всего русскаго общества».

В 1886 году, в связи с обеспокоенностью правительства политической неблагонадёжностью слушательниц, приём на курсы был прекращён. Созданная комиссия под руководством князя М. С. Волконского три года изучала состав слушательниц и их политические настроения.

Министерских чиновников волновали состав слушательниц, кто из них находился под надзором полиции, были ли они замечены в университетских волнениях и демонстрациях. Комиссия выясняла политические настроения курсисток.
Враждебная курсамъ часть русскаго общества и таковая-же печать — торжествовали. Послѣдняя, еще ранѣе окончательнаго закрытія курсовъ, апплодировала уже начавшемуся этому дѣлу и яростно выражала надежду, что ничьи и никакія усилія не остановятъ уничтоженія курсовъ. Они «вредны», и съ ними «мириться нельзя», восклицала она, и къ этому прибавляла цѣлую ораву гнуснѣйшихъ клеветъ.»

«Видалъ-ли кто-нибудь, когда-нибудь красивую и граціозную бестужевку-курсистку? Я много ихъ видѣлъ, но никогда не видѣлъ не то что красивую, но мало-мальски сносную. Всѣ онѣ какъ-будто сговариваются быть нетолько некрасивыми, но отвлекательными… И кромѣ того, у каждой изъ нихъ на лицѣ и въ манерахъ сквозитъ забота показать, что она не слабый полъ, а какой-то сильный умъ… И это выходитъ ужасно противно… Это не бездѣлица, это черта: не будь ея, можно было-бы мириться съ высшими женскими курсами.»
В конце 1888 г. Комитет ВЖК обратился в Министерство народного просвещения с прошением о возобновлении приёма на курсы: началу 1889 года на курсах оставался только четвёртый (выпускной) курс, насчитывавший 140 слушательниц, и вся организация могла прекратить существование. Член Комитета, баронесса Варвара Ивановна Икскуль, использовала связи в высшем обществе, и прошение Комитета дошло до императора. Разрешение было дано.
Итакъ, дѣло высшихъ курсовъ было счастливо выиграно: они не погибли, они были спасены и вновь зажили своею полезною для нашего отечества жизнью. Но во многомъ, и притомъ самомъ существенномъ, условія ихъ жизни совершенно измѣнились. Прежній самостоятельный ихъ строй, близко уподоблявшійся строю университетовъ, пересталъ существовать, и почти приблизился къ общему строю женскихъ гимназій.
3 (15) июня 1889 года было опубликовано «Временное положение о Санкт-Петербургских высших женских курсах», и приём на курсы был возобновлён. Но контроль над курсами был резко ужесточён. Учебное заведение потеряло действовавшие прежде начала самоуправления. Курсы получали назначаемого Министерством народного просвещения директора и совет профессоров, а также инспектрису, заведовавшую воспитательной частью. Обществу, через посредство попечительного комитета, предоставлено заведование исключительно хозяйственной частью. Бессменную распорядительницу Н. В. Стасову отстранили от должности. Были уволены и другие преподаватели.
Учебные планы утверждались министерством. «Преподаваніе на курсахъ должно состоять изъ двухъ отдѣленій: по наукамъ историко филологическимъ и физико-математическимъ, но съ прекращеніемъ преподаванія физіологіи человѣка и животныхъ, естественной исторіи и гистологіи, какъ предметовъ, прямо входящихъ въ кругъ тѣхъ естественныхъ и медицинскихъ наукъ, кои будутъ преподаваться въ проектируемомъ женскомъ медицинскомъ институтѣ».
Под веянием времени изменился политический настрой курсисток; если до 1886 г. ни одна слушательница Бестужевский курсов не привлекалась к политическим процессам, то в конце 1880-х годов это стало нормой.
С 1889 года в связи с уходом с курсов К.Н.Бестужева-Рюмина курсы стали именоваться Санкт-Петербургскими Высшими женскими курсами, но неофициальное их название - Бестужевские курсы - сохранилось без изменений.
Было сокращено число слушательниц, а плата за обучение была повышена до 200 рублей в год. Для зачисления на курсы теперь требовалось не только письменное разрешение родителей или опекунов, но и справка о наличии средств для безбедного существования. Курсистки могли жить только дома у родителей или у родственников, либо в устроенном при курсах интернате (плата — 300 руб. за год), но не на частных квартирах. При этом в каждом случае приём зависел от личного усмотрения директора. Число вольнослушательниц ограничили 2 % от общего числа учащихся. Запрещались собрания курсисток вне курсов.

Впоследствии попечители курсов постепенно добивались возвращения естественных наук в программу. В 1895 году на курсах было возобновлено чтение курса ботаники, а в 1902 году — физиологии.
После смерти Софьи Ковалевской (в конце 1891 г.) в отчёте Общества для доставления средств Высшим женским Курсам за 1890-91 гг говориться: «Учрежденіе стипендіи ея имени на физико-математическомъ отдѣленіи курсовъ. Комитетомъ пріобрѣтенъ также портретъ Софіи Васильевны, и, его предположено повѣсить на Курсахъ» /
В сентябре 1901 года по представлению министра народного просвещения П. С. Ванновского Николай II утвердил указы о допущении к преподаванию всех предметов в старших классах женских гимназий и прогимназий лиц женского пола, окончивших Бестужевские курсы. Позднее, в 1906 году, им было разрешено преподавать и в некоторых классах мужских гимназий.
В 1906 году, под влиянием первой русской революции, произошло изменение системы курсов в сторону большей автономии. Совету профессоров было разрешено выбирать директора из своей среды (первым выборным директором стал профессор зоологии В. А. Фаусек, находившийся в этой должности до 1910 года). Была введена новая система преподавания, названная предметной, позволившая слушательницам выбирать по желанию лекционные курсы, а преподавателям — разнообразить и расширить систему практических занятий и курсов.
13 (26) мая 1906 года открылся новый, юридический факультет. Его программа включала энциклопедию права, философию права, государственное право, историю русского права, полицейское право, статистику, историю экономических учений, финансовое право, римское право, семейное и наследственное право, политическую экономию. При желании студентки этого факультета могли также изучать богословие, немецкий, французский, английский и итальянский языки.
Отсутствие права на сдачу государственных экзаменов означало, что курсы юридически не принадлежат к высшим учебным заведениям. Такое положение было изменено лишь 30 мая (12 июня) 1910 года, когда Государственный совет признал Бестужевские курсы высшим учебным заведением с объёмом преподавания, равным университету. Свидетельства об окончании курсов были приравнены к дипломам университета.

С началом первой мировой войны финансовое положение Бестужевских курсов резко ухудшилось. Они располагали значительной собственностью, которую были не в состоянии содержать, поэтому под доходные дома были отданы здания общежитий.
В период военного времени или кризисный (1914 - 1918 гг.). О положении Бестужевских курсов, как и других частных учебных заведений, можно было узнать из раздела хроники периодических изданий, куда обращались члены Общества для доставления средств курсам с объявлениями о приеме пожертвований в пользу высшего женского образования. Переговоры между членами Общества и правительством тянулись долго и были безрезультатными. Призывы сторонников курсов: «Выделите деньги на науку и накормите учащуюся молодежь» не нашли откликов.
В 1918 году Бестужевские курсы были преобразованы в Третий Петроградский университет, включённый в сентябре 1919 года в состав Петроградского государственного университета.
Всего за 32 выпуска Бестужевские курсы окончило около 7000 человек, а общее число обучавшихся - включая тех, кто по разным причинам не смог закончить обучения - превысило 10 тысяч.
Бестужевские курсы вошли в историю русского просвещения как единственное высшее женское учебное заведение, пережившее реформы 1880-х годов.
Взято из различных открытых источников.
Основное:
http://www.women.nw.ru/win/bestugev.htm
Надежда Васильевна Стасова. «Воспоминанiя и очерки». СПб, тип. М. Меркушева, 1899


Здание Курсов:

Отредактировано Taiga (11.02.2026 14:30)

Станция Белоостров и мост через реку Сестра.