Белоостров (прод.)

— Анна Викторовна… — глубокий голос Шляпкина вернул её из задумчивости. — Хотите, я отвезу вас к себе?
Она покачала головой.
Станция была пустой, морось не прекращалась, свинцовое небо и не думало проясняться. День не собирался быть лучше.
Сырость пропитывала одежду, проникая почти к самой душе.
— Не сомневался в вашем ответе, — спокойно сказал профессор. — Тогда пройдёмте к Илкке. Всё же лучше, чем мокнуть здесь.
Профессор аккуратно взял свою подопечную под локоть и повёл к харчевне. Анна безмолвно последовала за ним. В такую погоду отчаяние наступает быстрее — стоит лишь остаться на улице. Она старалась не думать о плохом.
Но хотя бы она знала: Яков рядом. В управлении.
Если бы она знала, в чём именно его обвиняют, можно было бы размышлять, строить догадки, цепляться за логику. А так…
Она даже не заметила, как они вошли в харчевню. Лишь запахи подсказали, где она. Анна слабо улыбнулась хозяину. Тот приветливо кивнул и спросил, что ей принести.
Шляпкин собрался обратно под дождь — «понаблюдать за управлением», как выразился. Перед самой дверью он на мгновение задержался, будто хотел что-то добавить, но раздумывал. Потом всё-таки сказал — негромко:
— Анна Викторовна, прошу вас: оставайтесь здесь и не делайте резких шагов. В науке и в жизни поспешность — худший советчик. И… вы здесь не одни.
Анна благодарно улыбнулась и села за дальний стол.
Илкку было не узнать — долго и печально протирал чистым полотенцем стакан, глядя на графинчик с наливкой. Она догадывалась о причине, но не знала, известно ли уже всем о приставе. При мысли о милом Калачёве к горлу подступил ком. К тревоге за мужа прибавилась новая боль.
Пытаясь справиться с дрожью, она не заметила, как тихо заплакала.
— Барыня, что с вами? — Илкка поспешно подошёл, присел рядом. — Попейте горячего, съешьте пирожок. Не надо плакать. День сегодня, конечно… тяжёлый. Но всё пройдёт.
Он пододвинул к ней стакан с чаем и блюдо с горячими пирожками. Ему было жаль погибшего друга, но за молодую женщину он тревожился ещё сильнее — он видел, как её супруга увели жандармы в полицейское управление.
Анна задумчиво водила пальцем по узору древесных колец на столешнице, стараясь ни о чём не думать. Но от этого становилось только горше. Она взяла стакан, огревая руки, а вместе с ними понемногу и душу, и смотрела на поднимающийся пар.
Почему-то это напомнило ей давние посиделки в кабинете следователя Штольмана в Затонске. Её любимый столик у окна, а напротив — он. Искоса бросал на неё взгляды с редкой кривой улыбкой. Любимые глаза, которые давно сказали ей то, чего он не мог произнести вслух. Или — совсем недавно — огонь, который следовало сдерживать до поры, но не удавалось: накопилось слишком много за годы разлуки и близости друг к другу.
Мысль о Якове внезапно придала ей сил. Нет, нельзя раскисать.
Нельзя — по многим причинам. Не хватало ещё снова переносить всех в какой-нибудь странный мир-сон, а потом спасать и его, и друг друга.
Уж точно она не хотела вновь превращаться в плачущую девочку.
«Девочка…»
Она едва заметно улыбнулась — тому сокровенному, о чём знали только они.
— Когда ближайший поезд из столицы? — тихо спросила Анна, лишь бы за что-то уцепиться, не поднимая затуманенных воспоминаниями глаз. Чай и забота Илкки несколько её успокаивали.
Он взглянул на часы.
— Через два часа, барыня. Чем могу быть вам полезен?
Она покачала головой.
Анна хотела было пойти в управление, но вспомнила: если Яков не позволил ей ехать с ними, значит, на то есть причина.
— А пристав Калачёв… где он? — всё же спросила она.
Трактирщик опустил руки между колен и глухо сказал:
— Утонул ночью. Утром прибило к финскому берегу. Сначала говорили, что пьян был. Теперь — по голове его ударили… вроде как ваш возничий.
— Что? — Анна мгновенно вскинулась.
— Странное ночью творилось, барыня. Дом Тойво загорелся…
— Кто-нибудь пострадал?
— Нет, все целы. Кто-то с улицы заметил пожар, стал тушить и криком разбудил хозяев. Только кто — неизвестно. Место-то глухое, у самой реки.
Анна вспомнила: когда Фому схватили, его рука была перевязана платком. А вечером повязки не было.
Дверь распахнулась. В харчевню, стряхивая с одежды капли воды и оставляя на полу грязные следы, вошёл жандарм — старший по званию из тех, что стояли у телеграфа. Увидев Анну, он уверенно направился к её столу.
Но в дверях уже появился Шляпкин и широким шагом опередил его.
— Анна, голубушка, прости, что заставил тебя ждать.
Он взял её руку, прикрыв своей большой ладонью обручальное кольцо.

* * *
— Я так и не смог отправить телеграмму нашей тётушке, кузина.
Анна надела перчатки, скрывая кольцо, чтобы не разрушить историю о возможном замужестве с сапожником.
Она взглянула на вошедшего и, слегка жеманно улыбнувшись, произнесла:
— Господин офицер…
Шляпников удивлённо улыбнулся, но промолчал. Жандарм приосанился.
— Позволите, мадмуазель? — спросил он, указывая на стул.
Анна кивнула с лёгкой любезностью.
— Господин корнет… вы, конечно, всё ведаете… Что происходит? Бедной барышне ни шагу не ступить: то сюда нельзя, то там стоять не велено…
Илкка мгновенно оказался рядом. Вместо чая поставил рюмку водки и крупную шляпку гриба на вилке. Корнет, не глядя, выпил, закусил и пригладил бритую голову.
— Так… ловим государственных злодеев, — сухо произнёс он. — Служба такая. Поймали уже сегодня одного.
— Как интересно, господин штабс-ротмистр… — невинно протянула Анна, возводя его в чинах* быстрее, чем исчезал гриб. — Обычно здесь так тихо. И кто же этот опасный преступник?
— Служебная тайна, мадмуазель, — ответил он строго, но с лёгкой усмешкой. — Задержали кого-то, допрашивают.
Он потёр кулак. Анну чуть замутило.
Профессор мягко вмешался:
— Да, господин офицер, служба ваша трудна…
Илкка незаметно поставил на стол графинчик и тарелку с закуской.
Полчаса жандарм щедро делился «служебными случаями». Он постепенно хмелел и всё чаще задерживал взгляд на «барышне». Профессор наводящими вопросами осторожно вернул его к сегодняшнему дню.
— Ну да… Говорят, заводом интересовался. Бумаги какие-то подозрительные показывал, вопросы местным задавал… А телеграф мы перекрыли — чтобы, значит, пособники его ничего не успели передать.
Он вдруг спохватился, что напарник всё ещё стоит под дождём, пока он здесь угощается — разумеется, чаем — в обществе прелестной барышни.
Криво нахлобучил форменную фуражку, щёлкнул каблуками грязных сапог — и поспешил к выходу.
Анна молча сидела.
Отчаяние снова подбиралось — медленно, как холод.
Всё сказанное корнетом-жандармом было уже не шуткой, а довольно серьёзными обвинениями.
— Анна Викторовна…
— Просто Анна. Мы ведь теперь с вами кузены… — без всякого выражения произнесла она.
— Анна, не волнуйтесь. Всё это нелепо, право. Мы, — он понизил голос, — «пособники», успели отправить телеграмму. Скоро всё разрешится.
Пальцы Анны, лежавшие на столе, едва заметно дрожали.
— Если вы есть не хотите… — продолжил Шляпников. Она покачала головой. — Тогда пойдёмте на улицу. Дождь прекратился. Будем неподалёку.

* * *
Застёгивая пальто, Анна задумалась.
— Господин Илкка… Поезд в Гельсингфорс будет… примерно через час? А встречный, в Петербург, когда?
— Через два часа, барыня. Стоит минут тридцать.
— То есть… если человек приехал на одном, он может вскоре уехать обратно?
— Совершенно верно.
Анна помолчала.
— И ещё… почему говорят, что пристава… ударил наш Фома?
Илкка нахмурился.
— Так его видели поздно вечером у реки.
— До пожара в доме Тойво… или после? И кто именно видел?
Трактирщик развёл руками.
— Вот этого, госпожа Штольман, не скажу. Не знаю. А врать и додумывать не привык. И… позвольте я вас выведу через кухню. Нечего вам, простите, глаза мозолить жандармам. И вам, и профессору. Обратно так же зайдёте — я дверь оставлю открытой, супругу и сына предупрежу. Экипаж пусть стоит для виду. Когда подойдут поезда, здесь станет людно. Столик ваш я придержу.
Анна и Шляпкин поблагодарили его и прошли через небольшую кухню.
Сегодня, судя по запаху, варили рыбный суп, — отметила Анна машинально.
Илкка с тихим сочувствием смотрел вслед молодой женщине. То, что её супруг невиновен, он не сомневался ни минуты.
Эх… жалко Калачёва. Душевный был человек.

* * *
На улице дождя уже не было, но висела мелкая морось. Анна снова поёжилась.
Шляпкин широко улыбнулся.
— Прошу прощения, Анна Викторовна. Сразу видно — вы не столичная дама. В лучшем смысле этого слова.
Он засмеялся, заметив её удивление.
— Не обижайтесь. Я имею в виду вот это… — он обвёл рукой серое небо, влажные крыши, сизую реку чуть вдалеке. — Это состояние петербургской атмосфэры.
Он нарочито протянул последнее слово.
— У нас здесь, знаете ли, осадки — не природное явление, а философское. Они не идут — они существуют. А ваш супруг, прожив в столице столько лет, не заметил бы ни ветра, ни сырости. Разве что забеспокоился, если бы вам стало холодно.
Он подал ей локоть. Они задними дворами вышли к реке.
— А вообще, — продолжил профессор, — морось — замечательная декорация для размышлений. В ясную погоду люди слишком самоуверенны. А в такую начинают задумываться. Я, кузина Анна, даже намеревался написать статью «О влиянии мороси на нравы северных народов», но рукопись, увы, отсырела.
* * *
— Господин Штольман, как вам местная камера? Лучше той, к которой вы привыкли?
Яков не собирался отвечать на подобные вопросы от неизвестного, пусть даже и жандарма. Но про себя отметил степень осведомлённости.
— Господин Полунин, потрудитесь объяснить, на каком основании я задержан.
— Вас не задержали, а арестовали. Есть постановление.
— Могу я ознакомиться? — спокойно спросил Яков, растирая озябшие в камере руки.
Его всё сильнее беспокоило, где Анна и в каком она состоянии.
— Ознакомитесь в столице, — сквозь зубы ответил неизвестный в форме.
— Прошу прощения, а вы — кто?
— Ротмистр Иванов, — нехотя представился тот.
Штольман снова огляделся. Кабинет пристава был перевёрнут вверх дном. Он машинально отметил, что портрет на стене висит ровно — единственная нетронутая деталь.
— А где пристав Калачёв?
— В мертвецкой. Где же ещё может быть тело? — равнодушно ответил Иванов.
— Сейчас, в вашем присутствии, мы допросим вашего соучастника, — добавил Полунин.
Ввели Фому.
— Фамилия, имя, сословие, возраст, вероисповедание, — отчеканил Полунин.
—Макаров Фома, ярославский мещанин, двадцати шести лет, православный, — ответил тот и, после паузы, добавил: — Разжалованный старший унтер-офицер Саратовского сто восьмого пехотного полка.
— Откуда и зачем прибыли в приграничный Белоостров?
— Купил экипаж, собираюсь работать извозчиком в Ярославле. Некоторое время жил у сестры в Песках. По дороге решил заехать в Белоостров. Один раз подвёз этого господина по адресу.
— Вы знакомы с приставом Калачёвым?
— Вчера видел его мельком у управления, когда ждал господина Штольмана.
Ротмистр Иванов взглянул на часы и, не сказав ни слова, вышел из кабинета.
Яков сразу воспользовался паузой:
— Господин Полунин, вы давно служите с ротмистром?
— Здесь вопросы задаю я, — резко ответил тот. — Вы подтверждаете показания задержанного Макарова?
— Подтверждаю. Фома видел пристава у управления, затем отвёз нас в Александровку. Утром я видел экипаж на дороге — господин Макаров находился внутри и спал. Потрудитесь объяснить, за что арестованы я и Макаров?
Дверь распахнулась. В кабинет вошёл Варфоломеев.
— Мне также будет любопытно это узнать.

* * *
— Яков Платонович, добрый день, — произнёс полковник.
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — ответил Штольман, поднимаясь.
— Титулярный советник Полунин, железнодорожная жандармерия, — отчеканил жандарм, вытянувшись.
В кабинет вошли ещё трое. Два были знакомы Штольману. Они поздоровались с ним за руку.
Полунин нахмурился.
— Докладывайте, господин Полунин. Коротко. У меня мало времени.
Яков невольно посмотрел на дверь — тревога за Анну усиливалась. Полковник едва заметным жестом велел ему сесть.
— Несколько дней назад в управление поступила бумага с предупреждением о возможных происшествиях на дороге и на границе, связанных с оружием и Сестрорецким заводом. Я был прикомандирован к таможенной заставе. Вчера прибыл полковник Моссин. С ним разговаривал задержанный, — Полунин указал на Штольмана. — В дороге была попытка хищения оружия из багажного вагона, якобы предотвращённая господином Штольманом.
Он говорил ровно, уверенно.
— Далее. Было предъявлено назначение, которое, по имеющимся сведениям, является подложным. О подобной бумаге нас также предупреждали. Вот оно, господин полковник.
Он вынул документ из папки и протянул Варфоломееву. Тот бегло просмотрел его и передал Штольману. Кивком велел продолжать.
— Господин Штольман был замечен в компании местных финнов, расспрашивал о заводе, — продолжил Полунин. — Что подтверждает полученное предупреждение. Ночью был убит пристав Калачёв, с которым они вчера общались. Калачёва видели вместе с Фомой Макаровым, — он указал на извозчика, — вечером. Кроме того, ночью был подожжён дом рыбака… — он быстро заглянул в папку, — Тойво. С которым накануне также беседовал господин Штольман.
Яков хмуро взглянул на Фому. Тот молчал. Перевязанную руку следователь заметил ещё утром.
— Утром была получена телеграмма с приказом арестовать Штольмана и Макарова.
— Откуда получена? — спокойно уточнил полковник, взглянув на часы. — Где она?
Полунин замялся.
— Я её не видел… Мне передали. На словах.
— Кто? — одновременно спросили Яков и Варфоломеев.
— Ротмистр Иванов.
— Господин Полунин, вы кому-либо сообщали о моём прибытии? — спросил Штольман.
Жандарм посмотрел на полковника, спрашивая, нужно ли отвечать задержанному. Тот кивнул.
— Да. Как и было велено. Своему непосредственному командиру.
Он назвал имя.
Варфоломеев и Яков переглянулись.
В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли.
Двое жандармов, те самые, что стояли у телеграфа, ввели под руки Шляпникова.
— Господин полковник… — они заметно опешили, увидев в кабинете старшего чина.
Старший из них, корнет, от которого ощутимо пахло спиртным, вытянулся и начал докладывать:
— Виноват… велено доставить в управление.
— Кем велено? — резко спросил Варфоломеев.
Яков шагнул вперёд:
— Анна где?
— В харчевне, — успел ответить профессор.
— Ротмистром… фамилию не знаю, — пробормотал поручик.
Штольман сорвался с места, оттолкнув плечом Полунина и младшего жандарма.
Те рванулись следом.
— Не трогать! — резко бросил Варфоломеев.
Он бросил взгляд одному из своих людей:
— За ним.
Они выбежали во двор. Холодный воздух ударил в лицо.

* * *
На станции под паром стоял поезд на Петербург. Люди, вышедшие из здания таможни, возвращались в вагоны; к ним присоединялись местные дачники.

Быстрым шагом Штольман направился к харчевне. Внутри никого не оказалось — даже хозяина. Яков заглянул на кухню и увидел Илкку на полу: его голову поддерживала женщина. Она молча указала на распахнутую заднюю дверь.
Задними дворами Штольман выбежал к началу платформы, прямо перед пышущим паром локомотивом. С этой стороны поезда Анны не было видно; Яков быстро перебежал пути.
И увидел их спины.
Анну под руку тащил высокий человек в жандармской форме. Когда они поравнялись с почтовым вагоном, Яков их догнал.
— Жену мою отпустите.
Анна обернулась — и лицо её вспыхнуло таким счастьем, что у Якова по коже пробежали мурашки.
Иванов развернулся и покачал головой.
— Нет. Она сядет в поезд. Так надо, Штольман. И не делайте глупостей.
В руке у него был пистолет.
— Кому надо? Объясните!
Иванов не ответил. Пятясь, он продолжал уводить Анну.
Яков заметил, как из-за вагона, перелезая через сцепку, появился человек полковника и стал приближаться со спины.
— Вы ведь не жандарм, — вдруг спокойно сказала Анна.
Иванов от неожиданности перестал следить за Штольманом.
— С чего вы взяли, сударыня?
— Да у вас мундир прямо из-под утюга портного… сударь.
Сзади его мгновенно схватил человек полковника. Яков выбил оружие и перехватил Анну.
— Яков… — только и смогла она выдохнуть, вцепившись мужу в пальто.
— Я здесь, — он прижался к её виску. — Вы молодец, госпожа Штольман. Всё потом. Уходим.
— Он встречался с пассажиром в поезде. Передал бумаги, — тихо прошептала Анна.
Не привлекая внимания пассажиров, они тем же путём вернулись в трактир. Там под охраной был оставлен связанный Иванов.

* * *
Штольманы поспешили в полицейское управление, где их встретили беседующие Варфоломеев и Шляпников.
— Господа, у нас четверть часа, — сказал полковник. — Потом придётся задерживать поезд. Мне необходимо вернуться на нём в столицу. Прошу всех выйти, кроме Якова Платоновича и супруги.
Яков кратко доложил о цели их приезда — о том, что удалось узнать от пристава, Тойво и профессора, и о том, что пока нет ни документов, ни официальных показаний.
Анна добавила то, что они с профессором успели узнать:
— Вечером пристав и Тойво беседовали в трактире Илкки. Со слов рыбака, Калачёв всё записал. Вышли они через кухню. Пристав ненадолго зашёл в управление, затем отправился к Тойво.
Яков при этих словах подошёл к портрету Императора и достал из тайника пристава конверт.
Она на мгновение умолкла, переводя дыхание.
— Около полуночи господин Калачёв ушёл, — продолжила Анна уже ровнее, хотя пальцы её невольно сжались. — Через пару часов загорелся дом рыбака. Внук Тойво, Аксель, был на ночной рыбалке. Возвращаясь, видел, как кто-то пытался тушить пожар. Почти уверен, что это был Фома. Заметил, как тот повредил руку.
Варфоломеев и Яков слушали, не скрывая восхищённого изумления.
Анна на секунду опустила взгляд с мужа и продолжила:
— Когда прибыл поезд из столицы, мы с господином Шляпкиным и мальчиком наблюдали за пассажирами. К одному подошёл жандарм в форме — они ушли вместе. Аксель проследил за ними. Жандарм передал пассажиру бумаги. Он сейчас в поезде, в первом классе.
Она коротко описала внешность.
— Полагаю, к нему и вели меня. Перед этим в харчевне по приказу этого… жандарма схватили господина Шляпкина, а на выходе через кухню он ударил по голове хозяина — Илкку, когда тот пытался их остановить.
Анна на мгновение замялась, но всё же добавила:
— Кстати, корнет со вторым сначала стояли у телеграфа — пришлось их… отвлечь. А потом он явился в харчевню и проговорился, что Яков Платонович задержан из-за вопросов о заводе и какого-то ложного назначения.
Яков приобнял её, шепнув на ухо, что она у него смелая умница, и повернулся к полковнику.
— Этот человек в поезде — из людей графа, — сказал он. — Надо его задержать. И хорошо бы взглянуть на бумаги… придётся что-нибудь придумать.
Полковник поблагодарил их и тут же отдал распоряжения адъютанту, Полунину и городовым:
— Снимите пассажира с поезда незаметно. Отведите в таможню — якобы для досмотра. Задержать так, чтобы он опоздал на поезд. И чтобы не видел ни меня, ни того, что со мной поедет Иванов. Заодно прихвачу болтливого корнета.
Он повернулся к Штольману:
— Яков Платонович, вы занимаетесь смертью пристава и поджогом. Тем более это связано с вашим делом. И с человеком князя.
Варфоломеев снова посмотрел на часы и покачал головой.
— Сегодня вечером в Тифлис выезжают люди князя, с ними поедет мой Емельянов, — один из офицеров поднялся. — Мы принимаем вашу версию с врачом и контрабандой оружия уже тогда. Это ключевой момент. Позовите профессора — рассказ о рынке и нападении абреков крайне важен. Всё передадим господину Оленеву. На месте будет разбираться.
Вошёл Шляпкин и под запись писаря снова изложил всё. Емельянов делал пометки и задавал уточняющие вопросы.
Варфоломеев достал фотографию графа Матвея Бестужева-Головина.
— Вы узнаёте этого человека?
— Да. Видел его на рынке Тифлиса двенадцать лет назад. И этой весной на Высших курсах.
В кабинет впустили взмокшего начальника станции.
— Ваше благородие… пассажиры ропщут…
— Передайте машинисту: отправление через десять минут.
Когда дверь закрылась, полковник ещё раз перечитал рапорт покойного Калачёва и убрал его в папку.
— Яков Платонович, запрещаю вам пока заниматься ревизионными делами завода. Это опасно. Сам попробую. Разбирайтесь с дуэлью графа. И отдыхайте наконец. Это приказ.
Он посмотрел на Анну:
— Анна Викторовна, вы, как всегда, великолепны. Честь имею.

* * *
Варфоломеев со своими людьми вышел, на ходу отдавая распоряжения местным полицейским и жандармам, в том числе Полунину: до назначения нового лица господин следователь остаётся за главного.
В кабинете остались Штольманы и Шляпкин.
— Илья Александрович, я вам искренне благодарен за помощь. И особенно — за поддержку Анны Викторовны.
— Полно, Яков Платонович. Мы с вашей супругой уже почти сроднились — она вам сама расскажет, — профессор рассмеялся, сверкая глазами из-под очков. — Я подожду вас в харчевне, заодно навещу храброго Илкку. Мой дом, разумеется, по-прежнему в вашем распоряжении.
— Благодарю. Вероятно, сегодня мы снова воспользуемся вашим гостеприимством.
— Всегда рад вашей компании. Оставляю вас.
Он тепло улыбнулся Анне и плотно прикрыл за собой дверь.
Яков тотчас притянул супругу к себе.
— Испугалась? — спрашивал он между поцелуями. — Волновалась?
— Честно? Да. Но я была не одна. Яков Платонович… всё ведь пока уладилось?
Он кивнул, не отрывая взгляда от её взволнованных глаз.
— Фома… Он что-то скрывает. Но почему? Я уверена — ни к приставу, ни пожару он отношения не имеет. Может быть, Иванов? Если это вообще его настоящая фамилия…
— Анна, как вы ловко разобрались с мундиром. Признаться, меня тоже смутил его щегольской вид. Погоны прямо сияли новизной.
— И манеры… совсем не офицерские. Вы заметили?
— Ещё как. С этим у него явные затруднения.
Он провёл ладонью по её волосам, чуть притянул ближе.
— Дайте мне ещё пару минут побыть с вами наедине…
Яков поцеловал жену и внимательно посмотрел ей в глаза — так, будто проверял, не исчезнет ли она, стоит только отпустить.
— Анна… ты ведь, наверное, голодна?
— Нет, — она тихо рассмеялась. — Меня Илья Александрович и Илкка накормили ухой. Даже не спрашивали — просто поставили передо мной тарелку. А я… не нашла в себе сил отказаться.
Она чуть прищурилась.
— А вот вы, господин следователь, точно голодны.
— Не хочу, — покачал он головой. — Главное, что вы сыты.
Он наклонился ближе, почти касаясь губами её виска, и добавил вполголоса:
— Обе мои Штольманки.
Она замерла на мгновение, затем медленно подняла на него глаза — в них мелькнули нежность, смущение и лукавство.
— Вам уже приходится кормить нас обеих. И гораздо чаще.
— С величайшим удовольствием, — серьёзно сказал он, но в глазах вспыхнула улыбка. — Лишь бы вы не сбегали расследовать преступления раньше меня.
— Это несправедливый упрёк, — шепнула она. — Я всего лишь стараюсь не отставать от собственного мужа.
Она мягко коснулась его щеки.
— А раньше… просто хотела быть рядом со следователем, который мне очень нравился. Он, правда, одно время пытался от меня убежать. Не получилось, мой Штольман.
— В таком случае, — он осторожно притянул её ближе, — мне необходимо ещё чаще брать вас с собой. В служебных, разумеется, целях.
— Разумеется, — согласилась Анна, уже почти смеясь и не сводя с него взгляда. — Исключительно ради службы.
— И ради вашей безопасности, и своих нервов.
Они снова обнялись.
Анна чуть отстранилась.
— Яков… «Штольманки»… это вы придумали?
Он на секунду отвёл взгляд.
— Нет. Я слышал это в детстве. Отец так сказал маме… незадолго до того, как ему нужно было возвращаться из отпуска.
— Но…
Он тихо выдохнул.
— Думаю, крёстная знает больше. Мама так и не смогла пережить его гибель. Даже я… не удержал её.
— Яков… — она крепко обняла мужа, прижимаясь щекой к его плечу.
Постояв так и изо всех сил стараясь не расплакаться, она чуть отстранилась.
— Зовём Фому?
Яков отрицательно покачал головой. Он обнял её со спины, медленно, бережно, словно укрывая от всего мира, и сомкнул руки у неё на животе — защищая сразу обеих, свою Анну и их маленькую Брусничку.
Он уткнулся лицом ей в шею. Анна едва заметно наклонила голову назад, коснувшись его затылком, и закрыла глаза.

* * *
Штольман велел привести Фому в кабинет. Тот вошёл под присмотром городового, сутулый, мрачный.
— Господин Макаров… Фома, — спокойно начал Яков. — Рассказывайте, что произошло после того, как вы уехали вчера вечером от дома господина Шляпкина.
Фома отвернулся и молчал.
— Фома… — Анна подошла ближе. — Это вы тушили дом рыбака Тойво.
— Не знаю, барыня… не помню.
— Вас обвиняют в убийстве полицейского чина, — тихо, но твёрдо сказал Яков. — Тут не до молчания. Что вы скрываете? Расскажите без протокола. Возможно, мы сумеем вам помочь.
Человек князя сжал губы и упрямо уставился в грязное окно.
Яков и Анна переглянулись.
— Фома… — осторожно предположил Штольман. — Вам нужно было встретиться с кем-то. Втайне.
Молчание.
— У меня есть только один вариант, когда нельзя сказать… — медленно добавил он.
Фома наконец повернул голову.
— Да, господин Штольман. Существует вопрос чести. И не только своей. Вы это прекрасно знаете.
— Кто мог видеть вас ночью у реки? — спокойно спросил Яков. — Не обязательно одного. Это сейчас не главное.
— Не знаю. Никого не было… Я не смотрел.
— Пристава вы тоже не видели, когда он выходил от рыбака?
Фома мотнул головой и снова отвернулся.
— Мы не спрашиваем, кто эта дама, — мягко добавила Анна. — Мы пытаемся вас спасти.
— Спасти от каторги, Фома, — жёстче сказал Яков.
— Мне всё равно, ваше благородие.
Штольман закрыл папку.
— Трибунал и разжалование — тоже по той же причине, старший унтер-офицер? А если князь прикажет вам говорить?
— Их сиятельство и так всё про меня знает.
— Яков Платонович, в таком случае, — спокойно сказала Анна, — отправляйте господина Макарова в столицу. Пусть князь разбирается со своим человеком. Мы здесь справимся и без него.
Фома хмуро посмотрел на неё.
Штольман опустил глаза, снова открыл папку и, тяжело вздохнув, взял лист бумаги. Перо оказалось плохим; он неторопливо начал перебирать ящики покойного пристава, ища другое.
— Я распоряжусь насчёт чая, — сказала Анна и вышла.
Дверь закрылась.
Тишина повисла тяжёлая, давящая.
Фома резко выдохнул, будто сдаваясь.
— Она приехала вчера последним поездом… — глухо сказал он. — До двух часов ночи мы были у реки, в экипаже. Я… ничего не видел и не слышал. Никого, кроме неё.
Он провёл ладонью по лицу. Затем машинально поправил платок, повязанный на руке, долго разглаживал складки.
Женский платок.
— Лошади вдруг всхрапнули. Я вышел их успокоить… и тогда увидел в темноте огонь.

* * *
Анна вышла в приёмную управления. Задержанных не было, дежурный спокойно пил чай. Увидев её, он вскочил так резко, что едва не опрокинул стакан.
— Два чая принесите чуть позже, пожалуйста. А пока — разрешите составить вам компанию.
— Так точно, ваше благоро… барыня. Простите.
Она села напротив. Крепкий чай появился перед ней мгновенно.
Анна обхватила горячий стакан ладонями.
— Мне очень жаль вашего пристава.
Дежурный помрачнел.
— Да… Макар Севастьянович был строг, но справедлив. Не каждому нравился, но порядок держал. Ваш супруг найдёт того, кто это сделал?
— Обязательно, — спокойно сказала Анна. — Но для этого важно понять, кто говорит правду, а кто — нет.
Она подняла глаза.
— Вы ведь не верите, что это сделал задержанный?
Дежурный хмыкнул.
— Не особо, барыня. Веры тому, кто донёс — вот ему нет. Пьяница. За чекушку сестру родную продаст, стервец. Да вы сами, как увидите его развалюху, всё поймёте. Небось валяется у забора.
Анна чуть наклонилась вперёд.
— А можно его сюда привести?
Дежурный понимающе ухмыльнулся.
— Эт можно. Будет исполнено.
Он подозвал городовых с улицы. Сразу запахло табаком, мокрыми шинелями и тяжёлой кожей сапог.
Выслушав приказ урядника, те молча закивали и быстро ушли.
Анна проводила их взглядом и тихо добавила, словно самой себе:
— Иногда правду легче всего услышать от тех, кому никто не верит.
Дверь кабинета приоткрылась, выглянул Штольман. Увидев Анну в обществе урядника, он заметно усмехнулся. Тот вскочил.
— Ваше благородие, сейчас вам чаю принесу.
— Благодарю. Анна Викторовна, зайдите, пожалуйста.
Она, прихватив стакан, подчинилась. Следом вошёл Никишин.

* * *
Из управления быстрым шагом вышел Фома и, замедлившись, будто бы без цели, направился по платформе.
Навстречу ему, нервно поглядывая на вокзальные часы, бродил молодой господин в модном пальто и без багажа.
— Прошу прощения, сударь, — обратился к нему Фома самым простодушным тоном, — вы не знаете, когда поезд на Петербург?
— Через три часа, — с раздражением ответил тот. — И что делать в этой глухомани — решительно не понимаю.
Он презрительно скривил губы, но вдруг внимательнее всмотрелся в собеседника, уловив в нём военную выправку, плохо сочетавшуюся с мятой и простой одеждой.
Фома сделал вид, что не заметил интереса, и лениво предложил:
— Может, пойдём ухи поедим? У Илкки нынче славно пахнет.
В ответ у обоих совершенно неблагородно заурчали животы.
Переглянувшись, они невольно рассмеялись и направились к харчевне.
Хозяин встретил их с перевязанной головой, но, как всегда, радушно.
За дальним столиком, уткнувшись в газету, сидел крупный господин с окладистой бородой. При появлении посетителей он поднял глаза и приветливо поманил:
— Господа, не желаете составить компанию? Ждать поезд в одиночестве — занятие тоскливое.
— Вы тоже опоздали, сударь? — спросил вошедший, обращаясь к Шляпкину, и представился: — Николай Иванович Плищеев, служу в Министерстве юстиции.
Три «опоздавших» господина заказали рыбного супа. Илкка поставил перед ними и графин с рюмками.
— Право, не стоит, у меня сегодня ещё дела, — попытался отказаться Плищеев.
— Сударь, — добродушно заметил Шляпкин, блеснув глазами поверх очков, — в дороге следует укрепляться всем, что укрепляет дух и тело.
Плищеев усмехнулся и, поколебавшись, всё-таки взял рюмку.
— Вы умеете убеждать, профессор.
— Это моя профессиональная слабость, — с достоинством ответил Шляпкин. — Я всю жизнь уговариваю прошлое раскрыть свои тайны.
Он поднял рюмку.
— За случайные встречи, которые впоследствии оказываются совсем не случайными.

* * *
Анна и Яков, после ухода Фомы по их поручению, ещё немного постояли наедине — обнявшись, почти не двигаясь.
В дверь постучали. После разрешения заглянул городовой и доложил, что свидетель доставлен, но мертвецки пьян. Следователь вышел, убедился в этом сам, устало махнул рукой и распорядился отправить того отсыпаться в камеру.
Вернувшись, он на секунду остановился в дверях, глядя на Анну — будто проверял, что она действительно здесь.
— Так… — сказал он наконец, мягко. — Пока Фома и Илья Александрович беседуют с человеком Бестужева… мы с вами прогуляемся к реке. Самое романтическое и самое опасное место в любом городе. Вы не находите?
Анна чуть улыбнулась.
— Странно… но я почему-то вспомнила, как один непонятливый следователь у Затони взял и ушёл от меня. Вместо того чтобы остаться и… сделать хоть что-нибудь.
— Это когда меня отправили вон и велели увезти ещё кое-кого из города? — засмеялся Штольман. — Да, времена были суровые.
Он шагнул ближе.
— Зато теперь я от вас не уйду ни за что. И сделаю не просто «что-нибудь», а…
Он обнял её крепко, почти отчаянно, прижал к себе и склонился к её лицу.
— Аня… вы снова отвлекаете меня от службы. Или это я вас?
Она тихо рассмеялась, не отводя взгляда.
— Неважно, мой Яков Платонович. Продолжайте. Река и рыбаки никуда не денутся.
Она чуть наклонила голову.
— Мы с вами, признаться, всегда больше любили кабинеты управления.
— Не забывайте, нам приказано отдыхать, — напомнил он шёпотом.
— Отдыхать? — она скользнула взглядом к стене. — Вас портрет Императора не смущает?
Штольман тихо засмеялся — почти мальчишеским смехом — и, не отвечая, стал целовать её.
* * *
Никишин, закончив писать бумаги, отложил перо. До прибытия поезда оставалось ещё час затишья. Следователь с супругой закрылись в кабинете, обсуждая важные следственные дела.
То, что госпожа Штольман не просто молодая жена при муже, сразу было видно: умная, взгляд внимательный, но тёплый. Задаёт вопросы по делу и ненавязчиво подсказывает нужные действия.
В последнее время всё больше появлялось умных барышень. В гости к профессору Шляпникову курсистки стайками приезжают, щебеча о своём, о барышневом, но в разговорах больше проявляли ум и наблюдательность.
«Прямо любо дорого смотреть и слушать», — подумал урядник. Его дочь тоже скоро школу земскую кончит, о гимназии мечтает…
Никишин тяжело вздохнул.
Дверь кабинета распахнулась, и следователь вышел, ведя за руку жену. Оба делали совершенно серьёзный вид, а глаза — невозможно было скрыть лёгкий блеск. Урядник невольно крякнул про себя.
— Мы к рыбаку Тойво. Если от Илкки кто придёт, найдите нас, это важно.
— Так точно, ваше благородие. Непременно. Только… через час народу на станции и в харчевне будет столько…
— К этому времени мы вернёмся.

* * *
На улице они всё-таки решили проверить, как дела в харчевне. И как раз вовремя: навстречу им, чуть не спотыкаясь, бежал пятилетний внук Илкки. Путая языки и картавя, он выпалил, что дед срочно зовёт их через заднюю дверь.
На кухне их ждал Фома. Он молча протянул Штольману сложенные листы.
Яков развернул их. Иванов — или как его там — даже не шифровал послания. Видимо, был уверен, что они сразу попадут к Бестужеву или его человеку.
На двух листах подробно расписывались оба дня.
На первом — что Штольманы прибыли в Белоостров; про предотвращение кражи оружия Стриженовыми, причём так, будто жандарм лично знал братьев Лихих; что говорили с местными, с приставом.
На втором — «гости» остановились у профессора Шляпникова, который им всячески помогает и помешал задержать «её». Упоминался и Фома. В том числе — его ночное свидание с неизвестной дамой. И… о свидетелях: один уже не заговорит, второй — пока не удалось, третий — под наблюдением. А Штольман арестован, но лишь на время.
Подпись: «Н.»
Яков медленно сложил листы.
— Анна, вы как художник сможете воспроизвести эту литеру на первом листе? — тихо спросил он, не поднимая глаз.
Она поняла сразу.
— Безусловно, мой Яков Платонович.
Едва заметно улыбнувшись, добавила:
— Я правильно понимаю, что второй лист… остаётся у нас?
Штольман не ответил — только взглянул на неё с тем самым выражением, от которого ей всегда становится жарко.
— Мы же не можем выдать и вашего «кузена», и нашего «кучера», — практически невозмутимо ответил он. — Меня занимает «третий». Фома? Или есть ещё кто-то?
Она едва заметно кивнула — именно к этому выводу пришла и сама.
Илкка провёл их в маленькую комнатку, служившую конторкой. Освободил место, подал перо.
Анна, даже не присаживаясь, одним уверенным движением повторила «Н.» с нужными завитушками. Почерк вышел точный — живой, уверенный, без колебаний.
Яков невольно задержал на ней взгляд: в такие минуты она казалась ему опасно прекрасной.
Второй лист он спрятал во внутренний карман.
— Илкка… вам Стриженовы знакомы?
— Да уж, ваше благородие, эту семейку тут каждый знает. Отец и дед этих лиходеев тоже не лыком шиты, как говорят. Только ни разу не пойманы — везучие.
— Контрабанда?
— И это тоже. Всякое бывало, барин.
Он вдруг смущённо улыбнулся:
— Господин следователь… а вы обедать не желаете? Барыню мы вашу уже накормили, простите, без спросу.
— Спасибо за супругу, но мне сейчас не до того.
И чуть мягче добавил:
— Отдельно благодарю за попытку помешать её увезти. Как голова?
— Ерунда, — махнул тот рукой.
В дверях появился Фома.
— Скоро будить, — шёпотом сказал он.
Анна протянула ему сложенный лист. Фома исчез так же бесшумно, как появился.
Штольман с интересом ждал рассказа Шляпникова о беседе с человеком графа.
История обещала быть как в романе.
Только цена ошибок в нём может быть слишком высокой.
Анна тихо коснулась его рукава:
— Вы опять думаете сразу на десять ходов вперёд, Яков Платонович?
Он посмотрел на неё — и улыбнулся.
— Когда вы рядом, — ответил он вполголоса, — у меня появляется соблазн думать ещё дальше.
Яков через приоткрытую дверь выглянул в зал. За столом спал молодой господин. Фома, словно поправляя ему сюртук, незаметно вернул бумагу во внутренний карман и принялся тормошить, уверяя, что поезд скоро отправляется.
Тот пьяно отмахнулся и чуть не рухнул со стула, но был подхвачен Шляпкиным.
С заметным пренебрежением. Даже — неприязнью.
Это выражение совершенно не вязалось с привычным обликом добродушного Ильи Александровича.
Профессор держал незнакомца крепко, почти жёстко, и в его лице не осталось ни тени рассеянной мягкости — только холодная сосредоточенность.
Фома стоял рядом такой же трезвый и напряжённый.
***
Яков поблагодарил Шляпникова. Тот заявил, что пройдётся домой пешком и будет ждать их вечером у себя. Тихо добавил, что ему есть что сообщить.
Фоме велено было посадить Плищеева на поезд так, чтобы соседи по купе и вагону слышали — будто он сам едет другим классом.
А затем — самому идти к реке, где они будут его ждать.
По дороге Штольманы снова зашли в управление. В дежурной пахло мокрой шерстью шинелей, сургучом и чаем.
— Урядник**, сменитесь. Вы пойдёте с нами. Пока будете исполнять обязанности пристава. Если понадобитесь — найдут вас у реки.
— Слушаюсь, ваше благородие.
Никишин быстро привёл себя в порядок: накинул шинель, поправил портупею с шашкой и кобуру.
Анна под руку с Яковом, а Никишин чуть позади, придерживая шапку от ветра, быстрым шагом направились к реке Сестре.
Сырой воздух пах тиной, мокрой древесиной и дымом печей. Где-то лаяла собака, отзываясь глухим эхом.
— Анна, тебе не холодно?
— Нет, Яков Платонович, мне хорошо. А ветер — это просто состояние атмосферы Петербургской губернии.
Мужчины рассмеялись.
— Узнаю лекции профессора, — заметил Штольман, обнимая жену за плечи и сам проверяя, хорошо ли застёгнуто её пальто.
Ткань была уже прохладной и сырой на ощупь. Она уверила, что тепло. Рядом с ним.
— Анна Викторовна, — продолжил он с лукавой серьёзностью, — когда я догнал вас у поезда, мне показалось, что вы хотели что-то достать из сумочки. Признайтесь: собирались изящно уронить платочек, чтобы отвлечь жандарма, выше вас на две головы?
Анна звонко рассмеялась. Чем вызвала у мужа улыбку и огонёк в глазах.
Урядник скромно отвернулся, сделав вид, будто с величайшим интересом рассматривает приграничный мост.
— Яков Платонович, это, кажется, ваше? — сказала Анна и открыла сумочку.
Штольман с изумлённым вздохом извлёк из недр женского радикюля свой пистолет.
Он покачал головой, притянул её ближе, поцеловал в висок и вполголоса добавил:
— И вы всё это время носили его с собой? Он ведь тяжёлый. Оружие у меня всегда заряжено, между прочим.
— Я заметила, — шепнула она с улыбкой.
— Иван Пантелеймонович, — уже громче обратился Яков, — вы местный?
— Так точно, господин следователь. Моя деревня верстах в двадцати отсюда. Каждый куст знаю. Пока служил — люди, конечно, немного переменились, а земля всё та же, своя.
— Семью Стриженовых опишите.
— Отец мой со средним Стриженовым на волков ходил. Тогда ещё дед их жив был. Лютый старик, отчаянный. Дважды от хозяев бегал, возвращали — и били без жалости. Вот он первый и начал через кордон таскать. Сперва по мелочи — из злости да удали, а потом уж по-настоящему. И ведь ни разу не пойман. А как напьётся — хвастал в трактирах, будто подвиг совершил.
Они остановились неподалёку от дома Тойво. С реки тянуло сыростью. Яков заметил, что Анна поёжилась и почти незаметно прижалась к нему ближе.
В этот момент к ним подбежал Аксель.
Яков принял решение, заранее зная, что оно ей не понравится.
— Анна Викторовна, идите греться.
— Но, Яков Платонович…
— Тогда надевайте моё пальто.
Он уже начал расстёгиваться.
Анна вспыхнула и тихо прошептала:
— Так нечестно, Яков.
Он едва заметно улыбнулся. Обнял жену крепче, наклонился к её виску:
— Я скоро. Обещаю всё рассказать. Аксель, проводи даму в тепло и возвращайся. Мне понадобится твоя помощь.
Мальчик просиял и потянул недовольно оглянувшуюся на мужа озябшую Анну к дому.
— Идите же, — мягко добавил Штольман.
Когда они скрылись за калиткой, урядник поднял воротник шинели и одобрительно хмыкнул:
— Верно, ваше благородие. Пусть уж барыня лучше на вас сердится, чем простуду схватит. Сегодня же Покров день. Можно и снег ждать.
Яков медленно огляделся, будто примеряя местность к уже выстроенной в голове картине.
— К Стриженовым вернёмся позже. Сейчас — другое. Пристав около полуночи вышел от Тойво. Выпил, но немного. Где дом Калачёва?
Урядник указал влево, за мост.
— Ночью был дождь, темень. Но дорогу он знал отлично. К воде по грязи точно не полез бы.
Яков кивнул, смотря под ноги.
— Значит, его либо окликнули у воды, либо отвели разговором, — тихо произнёс Яков. — И ударили не здесь. Иначе тело застряло бы у опоры.
Он поднял взгляд на мост.
— Иван Пантелеймонович, на мосту ведь ночью фонарь и постовой?
— Обязательно, ваше благородие. Я узнаю, кто стоял и что видел.
Следователь кивнул, одобряя расторопность.
— Идём за мост. Там осмотримся. Где нашли тело?
— Ниже по течению, у больших порогов. Финский объезд обнаружил в пять утра.
Они перешли рельсы и спустились к воде. Глина под ногами чавкала, прилипала к обуви тяжёлыми комьями.
Река теперь звучала иначе — глубже, темнее. Вода шла тяжело, перекатываясь через камни у порогов.
К ним спешил офицер.
— Господин Штольман, здравия желаю, — поприветствовал поручик Высоцкий.
— Никишин, осмотритесь наверху и выясните про постового, — распорядился Яков. — Поручик, здравствуйте. Слышали?
— Потому и здесь. Это… несчастный случай?
— Пока не уверен, — просто ответил Штольман, внимательно осматривая берег.
Высоцкий понизил голос:
— Вечером к нам на заставу верхом примчался старший Стриженов — отец Лихих.
— И что сказал глава добропочтенного семейства?
— Возмущался, что сыновей арестовали. Я объяснил, не раскрывая следствия. А утром явился снова — пьяный, грязный и злой.
Яков чуть повернул голову.
— Грязный? Откуда именно?
— В этом-то и дело. Он первым заявил, что пристав утонул. И что новый сразу отпустит его «невинных мальчиков».
— Любопытно… — негромко произнёс Штольман. — Значит, о смерти он узнал раньше, чем тело нашли официально.
Поручик нахмурился.
— Вы думаете…
— Я думаю, что он либо видел, либо участвовал. Где он сейчас?
— Мы его задержали для проформы. Я привёз в полицейское управление. Он, правда, не протрезвел пока. Городовой его в камере закрыл.
— Прекрасно. Пусть проспится, — спокойно сказал Яков.
Он перевёл взгляд на землю.
— Грязь на нём была такая же?
— Точно такая же, глина. И лицо разбито.
— А у пристава сбиты костяшки, — заметил Штольман. — Врач сказал.
Ветер вдруг усилился, и донеслось издалека лошадиное ржание — тревожное, короткое.
С насыпи к ним спускался урядник с солдатом.
Рядовой вытянулся и начал доклад.
— После отбытия поезда на финляндскую сторону я заступил на пост. В двадцать три часа ровно.
— Видели кого у реки?
— Так точно, вашбродь. Стоял экипаж вон там, — он указал вверх по течению от дома Тойво.
— В темноте различили?
— Я сибирский охотник. Зрение как у рыси. Потому ночью и ставят.
Яков коротко кивнул.
— Продолжайте.
— Экипаж стоял всё дежурство до трёх часов точно.
Рядовой поправил винтовку и продолжил:
— Около полуночи видел недалеко человека. Потом к нему подошёл ещё один. Ушли под мостом по тропинке вниз по течению, разговаривали. Потом я за ними не следил, отвлекло движение с другой стороны моста. Мальчишки лодку выгоняли, засмотрелся. Детство вспомнил. — он снова вытянулся.
— Дальше. Пожар видел?
Рядовой чуть потупился.
– Я отвлёкся малость на финнов. У них смена началась. Там мой приятель был, мы поговорили. Потом только огонь увидел.
— Во сколько? Ещё что-то привлекло внимание?
— Около двух часов. Я видел, как человек бежал к дому. Предположу — от экипажа.
Яков резко поднял голову.
— К дому? Не от него?
— Точно к дому. После того, как потушили — вернулся обратно к лошадям.
Высоцкий внимательно посмотрел на него.
— Финны могли что-то видеть?
— Возможно. У них объезд по низине перед сменой.
— Нужно поговорить с ними.
— Я могу позвать приятеля на середину моста. Только позже — сейчас поезд подойдёт.
И в этот момент со стороны Финляндского княжества донёсся протяжный гудок приближающегося паровоза.

* * *
— Господа, поищем место, где пристав схватился с неизвестным.
Долго искать не пришлось — следы в глине были отчётливо видны. Штольман присел на корточки.
— Старший Стриженов небольшого роста?
— Так точно, мне по плечо, — ответил Высоцкий.
Урядник, подобрав полы шинели и шашку, также присел.
— Да, вот след покойного пристава, его точно. – он рукой прикоснулся к отпечатку. – А рядом – второй.
Штольман приложил пальцы к отпечатку, прикинул расстояние и тихо сказал:
— Рост невелик. Человек ниже пристава.
Урядник уважительно крякнул, поручик усмехнулся, не удивляясь.
— А вот здесь, господа, они и сошлись. С моста их точно не видно было бы даже днём, кусты прикрыли.  А вот с той стороны – как на ладони.
Сзади раздался топот — быстрый, неровный, по скользкой земле.
— Аксель, перебегать перед поездом нельзя. — не поворачиваясь заметил Штольман.
— Да он тащится по мосту, пешком быстрее будет. – отмахнулся мальчишка, снимая шапку от бега.
Яков отряхнул полу пальто и обернулся к Акселю.
— Как там моя барыня, сильно гневается? – тихо спросил.
— Неее, чай пьёт с мамкой и тётками. О детях и мужьях разговаривают. Смеются.
Яков заметно выдохнул и потрепал Акселя по лохматым волосам.
— Хорошо. Теперь рассказывай. Кого видел?
* * *
— И зачем ты ночью на реку выходишь? Осень уже.
— Так, барин, я дачникам рыбу ловлю, продаю.
Штольман кивнул, продолжай.
— Господин Калачёв ушёл, я почти следом. Мы с другом рыбачим, лодка старая, дедовская.
— Пристава видел? Экипаж?
— Неее, пристава уже не видно было, да мы вверх по течению ловим. — он махнул рукой, — Там ночью щука лучше идёт.  А господин Калачёв ниже живёт. Жил… Да, экипаж стоял, ваш вроде, новый, лошади красивые. Они даже не фыркнули, когда я мимо проходил — узнали, значит.
— Там был… кто?
— Да, барин. Я слышал и женский голос, и мужской. Разговаривали тихо… миловались, короче.
Парень сделал взрослый вид и отвернулся.
— Я побёг дальше, меня Васька уже ждал.
— Продолжай. Сколько по времени тебя не было?
— Часа два мы обычно рыбачим, потом по домам. Тут огонь и увидели. От берега бегом бежал, мимо экипажа. Рядом уже дама одна стояла, лошадей придерживала — те волновались сильно.
— Мужчины точно рядом не было?
— Не, барыня одна была. Около дома видел человека, он рогожей огонь сбивал и кричал «Пожар!». В темноте за гвоздь зацепился у двери, ругнулся и схватился за руку.
— Узнаешь? Темно же было.
— Наверное, – он обернулся, — так вот он.
К ним спускался Фома.
— Точно? Аксель...
— Да, барин. Шапка его, по росту тоже похож.
— Фома, ну-ка ругнись. – велел Штольман.
— Зачем, ваше благородие? – нахмурился тот.
— Да он! – Аксель уже улыбался. – Я и голос узнал.
* * *
— Плищеева посадил, ваше благородие.
— Хорошо. Руку врачу сейчас же показать, господин Макаров. – велел Яков, — потом в управление подходите.
— Слушаюсь. — буркнул Фома и ушёл.
— Господин Никишин, встречаемся здесь через полчаса. Расспросим финляндских постовых. Поручик, тоже поприсутствуйте.

* * *
Яков с Акселем пошагали к дому Тойво. Хозяин встретил их у ворот. Внук, однако, не в дом направился, а за него — туда, где стоял второй, поменьше.
По двору гуляли гуси, недовольно гогоча и хлопая тяжёлыми крыльями; в конюшне фыркнула лошадь, переступив копытами. Через весь двор была протянута большая сеть, тихо покачивавшаяся на ветру.
В воздухе смешивались запахи свежей рыбы, гари и мокрого дерева.
Хозяин радушно распахнул дверь, впуская промокшего гостя.
Штольман посмотрел на свою грязную обувь. Тойво понял без слов, исчез в доме и быстро вернулся, протягивая ему новые вязаные носки.
— Снимайте, барин, я приведу в порядок. Проходите, ваша жена уже извелась вся, — ухмыльнулся он.
Яков снял в сенях пальто и котелок.
С трудом стащил мокрую, отяжелевшую от глины обувь и с явным облегчением натянул тёплые носки грубой вязки.
И только тогда прошёл в знакомую комнату с печью. Здесь пахло хлебом, рыбой и тёплым, нагретым деревом стен.
На столе, на фоне серого неба за окном, тихо посапывал большой самовар.
Анна в окружении женщин сидела и пила чай с калитками. Не видя его, она словно почувствовала его появление — обернулась и сразу засветилась радостью.
Яков подошёл ближе, по-фински поздоровался с домашними Тойво и сел рядом с супругой. Перед ним тотчас поставили большую миску с супом.
— Кушайте, барин, — сказала хозяйка, растягивая гласные, придвигая ближе хлеб и масло. — Анну вашу мы уже накормили, не беспокойтесь.
— Да, Яков Платонович, все заботятся, чтобы я ела, — с улыбкой заметила Анна.
И тут только Яков понял, что с завтрака в доме Шляпникова он ничего не ел. Раньше это считалось обычным делом на службе, но теперь Анна этого решительно не допускала.
Он придвинул тарелку, вдохнул аромат — густой, сливочный, с лёгкой ноткой лавра.
Живот предательски заурчал.
Анна покачала головой и ласково коснулась его руки.
Рыбный суп был по финскому рецепту — густой, со сливками — и исчезал быстрее, чем если бы Яков попытался произнести его название по-фински.
* * *
— Я поел. Теперь окончательно прощён? — спросил Яков, наклоняясь к Анне.
Она не смогла отвести от него взгляда. Прислонилась лбом к его подбородку, и Яков обнял её, улыбаясь.
В печке уютно потрескивали дрова. На лавку запрыгнула кошка и улеглась, прижавшись к Анне тёплым серым боком.
Кроме них в комнате никого не осталось — женщины ушли в соседний дом, к старшему сыну Тойво.
— Вы без меня всё уже выяснили? — ревниво спросила Анна.
— Нет, не всё. Вас жду, моя сыщица, — улыбаясь и проводя ладонью по её волосам, ответил супруг. — Осталось самое главное: разговор с финляндскими стражами на путях через шумную реку и допрос двух пьяных подозреваемых. Любопытно, не правда ли?
Анна тихо засмеялась, держась за лацкан его сюртука.
— Я скучала, мой Штольман… — она притянула мужа к себе и поцеловала. — Яков…
— Да, моя Анна? — он сел удобнее, прислонился к бревенчатой стене, продолжая крепко держать её в объятиях.
Анна чуть отстранилась и с лёгким удивлением посмотрела на него.
— Сегодня только первое октября…
— Наверное… А что?
— Яков Платонович, вы же только шестого сентября вернулись ко мне… И месяца не прошло. Мы всего дней десять как женаты. А проездили столько… И пережили…
— Да, месяц жаркий вышел. Теперь я сомневаюсь, что это явь. — Его взгляд задержался на губах молодой супруги. — Нужны доказательства. Неопровержимые.
— Господин Штольман… — она обняла его под расстёгнутым сюртуком, пальцы невольно сжались на ткани. — Не провоцируйте меня, — повторила она его же фразу и поцеловала.
В дверях послышалось вежливое покашливание.
— Яков Платонович… Там за вами пришли.
Он даже не сразу обернулся.
— Да, Тойво, благодарю. Мы засиделись у вас, прошу прощения. Уходим.
Они переглянулись с Анной.
— Неужели только десять дней? — он снова посмотрел жене в глаза. — А по моим внутренним подсчётам — три недели. Или я считаю… иначе.
— Яков… это неприлично, — она смеялась глазами, но голос стал тише. — Господин Штольман, нам пора вернуться к следствию.
Он покачал головой, будто соглашаясь с ней — и одновременно нет.
— Формально я в отпуске. Но с особыми полномочиями, — вздохнул для вида и улыбнулся ей той особой улыбкой, понятной только ей. — Да, идёмте, госпожа Штольман.
Тойво принёс им подсушенную и вычищенную одежду и обувь. Анна тоже, как оказалось, была в вязаных чулках с финским узором.
— Носки оставьте, всегда пригодятся в такую погоду, — с улыбкой сказал хозяин. — Вдали от родного дома — особенно.
Штольманы поблагодарили его. Рыбак вышел на улицу.
Яков помог Анне надеть сапожки, заодно проверив, тёплые ли вязаные чулки.
— Яков… Платонович…
Помогая ей надеть пальто, он придержал его чуть дольше, чем было необходимо, и тихо шепнул у самого уха:
— Потом договорим.
* * *
Под навесом их ждал урядник. Он доложил, что разговор с финляндскими стражами будет через четверть часа, в присутствии их офицера.
— Найдите жандарма Полунина, пусть тоже будет. Мы вас догоним.
Тот, козырнув, быстро ушёл.
Яков ещё задержался под навесом, будто давая холодному воздуху остудить мысли, и только потом огляделся. Были заметны следы огня — подожгли входную дверь и крышу над ней.
Со спины подошёл Тойво и тихо произнёс:
— Если бы не ваш человек, сгорели бы мы все.
— Фома не мой человек. Его прислал в помощь наш друг, — ответил Штольман.
— Это одно и то же.
Рыбак посмотрел на Анну с отеческим теплом.
— Заходите к нам, барыня. Господин следователь, рады всегда вас принять в нашем доме. Макару вы тоже очень понравились. — Он грустно улыбнулся. — Это последнее, что он мне сказал, уходя.
— Нам очень жаль, что он погиб, Тойво. — Анна дотронулась до локтя финна и чуть сжала его, ободряя. — Хороший человек. Хотите, я вам его портрет нарисую на память?
— Не надо, барыня. Hän on sielussani ikuisesti. Он навсегда в моей душе.
* * *

Отредактировано Taiga (16.02.2026 22:57)