День двенадцатый
1892 года Октября 1-го дня
Бѣлоостровъ, Санкт-Петербургскій уѣздъ
Пограничная рѣка Сестра

Дом Тойво с внутренним уютом и запахом гари во дворе остался позади.
Штольманы, держась за руки, шли по узкой дорожке к мосту. Ветер всё норовил пробраться под пальто Анны; Яков шёл, едва застегнувшись, и казался сосредоточенным, чуть хмурым. Кажется, каждый порыв ветра шептал о тревоге, о событиях, ещё не рассказанных.
Анна остановила его и заглянула в глаза. Он едва заметно отвёл взгляд.
— Яков Платонович, вы о чём так задумались? О расследовании?
Он покачал головой и поправил ей воротник, задержав пальцы на ткани.
— Двенадцать.
Она не поняла.
— Аня… мы женаты всего двенадцать дней.
Это могло бы прозвучать смешно — если бы не его серьёзное, почти виноватое лицо, с напряжением в уголках губ и чуть нахмуренными бровями.
— Яков… что? Я не понимаю. Если это вам так важно — хорошо, я ошиблась. Не десять, а двенадцать.
— Мы меньше чем за полмесяца проехали половину губернии. Больше чем на три дня нигде не останавливались.
— Я уже не понимаю, это хорошо или плохо? — от ветра и внезапности у неё даже заслезились глаза.
Он посмотрел на неё так, будто собирался сказать что-то неприятное.
— Я дурной муж, Анна Викторовна. Вместо покоя — дорога, тревоги и опасность. Я постоянно подвергаю вас риску.
Она тихо, почти нервно хмыкнула.
— Вы говорите это всерьёз? Этот разговор мне немного напоминает тот, в Затонске, у Нины Капитоновны.
Она посмотрела на него внимательно, и в её взгляде было столько тепла и решимости, что он на мгновение замер. Потом попросила наклониться — и вдруг обхватила за шею, притянув к себе.
— Яков… ты самый лучший муж. Что за мысли? Не отпущу — и не надейтесь, мой Штольман.
Не обращая внимания на людей у моста, она прижала его ещё ближе и начала целовать — упрямо, настойчиво, словно споря.
— Так и буду делать, пока вы не успокоитесь. Пять минут назад вы меня чуть за печку не утащили, а сейчас…
— Прости, — он выдохнул ей в висок. — Ты, наверное, не такой медовый месяц представляла?
Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.
— Я вовсе не представляла, Яков. Я полтора года сначала просто хотела быть с тобой рядом… потом два — чтобы ты был жив и вернулся. И меньше месяца, Яков, как ты со мной. Я и о венчании не думала — только о тебе.
Она провела ладонью по его щеке, согревая озябшую кожу, и он на мгновение замер.
— Как, по-вашему, должен был проходить ваш отпуск, сударь?
Он наконец улыбнулся — медленно, словно возвращаясь к себе.
— Как минимум — в тепле для вас. — Он задумался, и в глазах появился знакомый огонёк. — По меньшей мере три дня — не покидая спальни. Домна приносила бы завтрак… Я бы вас кормил.
— Три дня… согласна. Дальше? — она улыбнулась сквозь слёзы. — Да вы бы взвыли от такого отдыха. Мы бы не выдержали… без дороги, без встреч, без расследований… и без этих украденных мгновений вдвоём.
Она чуть понизила голос:
— И без ожидания тех минут, когда вы — только мой.

Их взгляды встретились.
— Тем более вы не просто так всё это, — она обвела рукой вокруг — мост с людьми над бурной рекой, ветер, — придумали. От этого зависит не только наше будущее. Ведь так?
Ветер ударил сильнее. Яков притянул её к себе — уже без слов.
Он чуть наклонил голову, дыхание пересеклось, и между ними повисло молчание, полное обещаний и тихой нежности.
Отвёл от неё взгляд и увидел, что мост уже заполнен людьми.
— Нас ждут, госпожа Штольман. А вы не правы. С вами наедине мне не было бы скучно никогда. — Он наклонился и поцеловал её. — И я не только про спальню говорю, поверьте. Хотя… хотя про печку мне понравилось. Очень… по-тёплому звучит.
Он сказал это почти шёпотом — продолжение предназначалось только ей одной.
— Яков… — Анна уже смеялась, отпуская его шею, но пальцы всё ещё держались за ворот его пальто.

* * *
Подойдя ближе к мосту, Анна заметила, что русские рядовые, облокотившись на ограждение, с улыбками в бородах смотрят на них; финляндские же, как и сам Штольман, оставались невозмутимы.
Постовой у начала моста, козырнув, пропустил Якова, а ей сказал:
— Прощения прошу, барыня… но вам не положено. Сами понимаете.
Яков обернулся и извинился взглядом: порядок такой, прости.
— Здесь меня подождите. Только никуда не уходите.
Она согласно кивнула, поправляя перчатки.
Кричать, однако, не пришлось: сошлись на середине моста. Прямо под ними река билась о деревянные опоры, гремя железными цепями на сваях.
— Добрый день, господа. Следователь Штольман.
Один из финляндских стражей оказался знакомцем из поезда; он отдельно поприветствовал Штольмана, быстро сказав что-то своему офицеру.
С российской стороны, помимо Якова, остались жандарм Полунин, поручик Высоцкий и ночной постовой-охотник. С финляндской — пара рядовых и офицер.
Яков задавал вопросы, финны отвечали.
Да, около часу была смена поста; перед этим — объезд реки.
Около полуночи у моста видели двоих, но было темно. Один, вроде, остался, а второй пошёл дальше.

Яков задумался, приподняв бровь и слегка сжав губы. В его взгляде мелькнуло напряжение: он ясно представил — ночь, темнота, река… и то, как за каждым кустом могла скрываться опасность. По спине пробежал холодок, не от ветра.

Он машинально хотел обернуться — проверить, не мёрзнет ли Анна, — и вдруг почти физически ощутил, как порыв ледяного ветра ударил ей в лицо. От этого внезапного чувства стало не по себе, словно расстояние между ними оказалось слишком большим.

Тени деревьев на противоположном берегу шевелились, словно живые; звуки реки отдавались глухим эхом под мостом, ритмично стуча по деревянным сваям.

Финляндский разъезд продолжал: выше по течению видели лодку, знакомую — мальчишки каждую ночь ловят рыбу. На середину не заходят, границы не нарушают. На российской стороне стоял экипаж. Больше ничего не видели.
Да, после смены поста они беседовали — старые приятели, вместе ловили нарушителей, там и подружились.
Офицеры с обеих сторон грозно взглянули на подчинённых — разговоры на службе не поощрялись.

В это время с финской стороны раздался возглас на французском — торопливый, предупреждающий:
— Мадам, не ходите, там крутой берег!
Штольман, не сомневаясь ни секунды, что это его мадам решила вопреки прогуляться по мокрому берегу пограничной реки.
Сделал несколько шагов вперёд, чтобы лучше были видны кусты, и обернулся, напрягая взгляд. Никого.
Финляндский офицер с возмущением начал говорить о нарушении границы Княжества, но Штольман уже быстро шёл обратно, бросив на ходу Полунину:
— Закончите, пожалуйста.
Жандарм, также нарушив порядок, встал рядом с финном и всмотрелся в берег.
Они одновременно выхватили оружие.
— Далеко! — в один голос сказали оба.
— Доверьте это мне, вашбродь.
Рядом с плечом жандарма в сторону кустов уже была направлена винтовка — новенькая, пахнущая смазкой и металлом. Та самая модель, которую после, ещё долгие войны будут называть «верной Мосинкой».
Вскоре раздался громкий выстрел, разлетевшийся над всей рекой. Взметнулись не успевшие улететь птицы, заржали лошади по обе стороны границы, а холодный ветер с реки словно подхватил звук и унёс его вдаль.

* * *
Анна терпеливо постояла у начала моста; постовой уже ушёл. Из-за ветра и шума воды ей ничего не было слышно — лишь изредка голос Якова и неясные ответы с протяжными, непривычными для русского уха гласными.
Стало зябко и скучно.
Она почувствовала, как ветер холодом будто пронзает плечи и спину, и, не удержавшись, обернулась.
Холодный ветер прошёлся по лицу.
В паре шагов от неё стоял дух пристава.
— Макар Севастьянович… вас здесь ударили по голове? Вы в этом месте упали в воду?
Он покачал головой.
— Там? — она указала дальше, в кусты, через которые шла едва заметная тропинка.
Он утвердительно кивнул, словно подтверждая каждое её слово без звуков.
Но стоило ей сделать шаг, как он будто перегородил дорогу.
Она обошла его — не любила проходить сквозь — но он снова вырос перед ней, сложив руки на груди и отрицательно качая головой.
— Макар Севастьянович… я только посмотрю, — тихо сказала она и снова попыталась пройти, внимательно глядя под ноги в поисках следов или улик.
Чья-то рука в перчатке резко зажала ей рот, другая грубо обхватила талию — и одним рывком назад её скрыли кусты.
— Выходит, меня предпочли… не старика-сапожника, — раздался у самого уха голос.
* * *
— Не брыкайтесь, барышня… кто бы вы ни были на самом деле. Мне велено вас доставить. Про то, что трогать нельзя – уговора не было.
Она почувствовала, как схвативший ухмыляется, — горячее дыхание коснулось шеи.
Они пятились вглубь густых кустов, вдоль самой реки.
— Анна! — донёсся голос мужа, прорезав тёмный шум воды и ветра.
Она попыталась откликнуться, но ладонь сильнее вдавилась в рот.
— Тише, — зашипели ей в ухо.
Недалеко всхрапнула лошадь, и в этот звук словно вкралась паника.
Державший её на мгновение обернулся, чуть ослабив хватку на талии.
Она дёрнулась — всего шаг.
Этого оказалось достаточно.
С моста грянул выстрел.
Яков в последний момент успел подхватить Анну.
Но они уже не могли остановиться — их потянуло к самому краю, к ледяной воде и камням порогов.
Подбежавший Высоцкий бесцеремонно схватил следователя за ворот пальто и рванул на себя.
Каким-то чудом все трое не рухнули в реку и не свалились на жандарма, лежавшего в грязи и державшегося за плечо.
Подоспевший Полунин наклонился к раненому и резко дёрнул его за шиворот.
— Кто такой? Фамилия, вахмистр!
Яков тем временем крепко обнимал Анну — то ли шепча, то ли почти рыча ей в ухо:
— Анна Викторовна, вас нельзя оставить ни на минуту.
Он отстранился, торопливо осматривая её: волосы выбились из-под шляпки, непослушная прядь цеплялась за лицо, дыхание прерывистое, щеки пылали от волнения.
В её глазах мелькнуло облегчение и страх одновременно; сердце всё ещё колотилось от мгновения опасности.
— Цела?
Анна кивнула, стараясь успокоить дыхание, и её ладонь непроизвольно сжала пальцы мужа.
— Яков… он тоже не жандарм.
Полунин услышал.
— С чего вы взяли, сударыня?
— Господа, вы бы слышали, что он говорил мне утром у телеграфа… и сейчас…
Полунин, не раздумывая, ударил задержанного, не обращая внимания на раненое плечо.
— За честь мундира, сволочь. Простите, госпожа Штольман.
Анна прижалась к Якову, ещё чувствуя жар и силу его рук.
* * *
На выстрел прибежал урядник с городовыми и солдаты. Они растерянно оглядывались, не понимая, почему жандарм ранен и в грязи — и кого, собственно, хватать.
Финны, убедившись, что всё в порядке, хлопнули меткого стрелка по плечу и ушли на свою сторону.
Яков снова прижал к себе дрожащую супругу. Не выпуская её, повернулся к остальным:
— В управление.
— Подождите, — тихо сказала Анна.
Она взяла Якова за руку и повела его сквозь кусты.
— Это он — жандарм — вас ударил? — спросила она вполголоса у того, кого Штольман не видел.
Яков, не отпуская её ладони, прошёл дальше и присел на корточки.
— Мы утром сюда не дошли… — глухо произнёс следователь, больше себе, чем кому-либо. — Я должен был осмотреть это место.
Со спины подошёл Полунин с пистолетом задержанного в руке. Молча протянул его Штольману.
На рукоятке темнела едва заметная кровь.
* * *
— Рядовой Кульбертинов, благодарю вас за выстрел, — Яков пожал руку постовому.
— Ничего, вашбродь, — тот улыбался в густую бороду. — Барыня, вы как? Я не напугал вас?
— Спасибо, прекрасно. Вы — точно нет.

* * *
Недалеко стоял экипаж с молодым извозчиком. Тот, сильно «окая», клятвенно уверял, что ничего не знает: ему велено было дождаться «офицера» и гнать в Петербург.
Его тоже задержали.
Большой толпой все ввалились в управление. К раненому вызвали тюремного доктора.
Яков посадил Анну в кабинет пристава, в дальний угол, велел сидеть молча и не шевелиться. Иначе… и портрет императора не поможет. Чай сейчас сам принесёт.
Звериный страх потерять её так и не отпустил Штольмана. Он только затвердел внутри, превратился в холодную ярость.
Движения были резкими, взгляд — жёстким.
Анна села молча, чинно сложив руки на коленях, как на приёме, хотя пальцы едва заметно дрожали.
— Пока лжежандарма перевязывают от меня подальше, поговорим со Стриженовым, — почти рявкнул Штольман.
В кабинет привели невысокого лысоватого человека. Следом вошёл писарь.
На допрос остались и Полунин с Высоцким.
— Фамилия, имя, сословие, возраст, вероисповедание. – негромко велел следователь.
Задержанный, видя разгневанного следователя быстро ответил.
— Имею имя Евграф, фамилию Стриженов, от роду мне пятьдесят семь годов, сословие — сын крестьянина, православного вероисповедания.
— Где вы были этой ночью около полуночи?
Яков отметил про себя, что тот отвечает уж сильно по-крестьянски — официально, что не вязалось с его обликом.
Потом посмотрел на Анну, мирно попивающую чай и встретившись с ней взглядом снова сверкнул глазами, вспомнив что чуть не произошло. Зол был на себя, на всех, на князей-графов особенно. Нет, это не злость — это страх за Анну, переработанный в ярость.
Она смотрела на него, мысленно поглаживая по затылку, успокаивая своего волкодава. Он мотнул головой и снова посмотрел на неё. Уже спокойнее. Ответ старшего Стриженова он слышал, но не слушал. Выдохнул и потёр глаза.
— Почему вы ударили пристава Калачёва? Вы его толкнули в реку?
Тот хотел вскочить со стула, но был посажен обратно хмурым городовым.
— Нет, ваше благородие, не толкал я. По морде от него получил, да, за дело. Это личное и старое. Но я не трогал его. Пристав… покойный… ушёл дальше через кусты. Домой.
— Почему Калачёв не вышел обратно на дорогу?
— Так... он всегда так ходит. Все знают. Ваше благородие, не губите! Если сыновей отправят на каторгу, на мне их семьи. Шестеро внуков.
— И что, все они будут вам помогать с финнами незаконно торговать водкой? Как отец ваш? Или вы такой мелочью не занимаетесь? Оружие больше доходу приносит? И всегда приносило?
Стриженов побледнел, все присутствующие недоумённо смотрели на Штольмана. Анна начала догадываться, но выполнила приказ. Тихо пила чай.
— Вашблародие… какое оружие? – спросил Евграф, руки чуть дрогнули.
— Из двух ограбленных арсеналов вашими сыновьями. С убитыми, между прочим.
— Нет, мои никого не убивали! Это те, беглые с поселения. Им оружие не на продажу надо… для себя.
Тут Полунин напрягся и хотел что-то сказать. Поручик жестом его остановил.
— Да и какие два арсенала? Не надо на моих сыновей всё скидывать, господин следователь. Пусть ответят только за один. Никого они не убивали. Солдата по голове стукнули – было, сами мне рассказали.  Других – те зарезали. Идейные.
— Что за беглые? – как нехотя выдавил из себя следователь.
— Трое. С Крапивиц, там их поселили, политические вроде. Они у нас неделю жили, пили. Вот и уговорили пьяных дураков. Вашблагородие, разберитесь!
Он опустил голову и продолжил. Писарь добросовестно всё писал. Перо, как стриж летало над бумагой к чернильнице.

* * *
Стриженов продолжил.
— А что до отца моего. Я за него не в ответе. Это он моих мальчиков бестолковых сбил. Самому мало было, что сорок лет назад чуть не был убит.
— Кем? Стражами?
— Если бы, — тот горько усмехнулся, — своими. Одним то есть. Зверюга. В деревне девку замучил, пока у нас жил.
Штольман бросил взгляд на урядника, тот понял, запомнил. Архив пристав велел держать в идеальном состоянии, сам проверял.
— Так за что чуть не убили папеньку вашего? – напомнил Яков.
— Так... не нужен стал, тропы показал, с теми, на той стороне — свёл.
— Вы его видели?
— Конечно. – Стриженов сжал кулаки, городовой стукнул его рукой в плечо — мол, прекрати. – Мне-то уже пятнадцать было. Брали и меня с собой.
Он хмуро посмотрел на следователя и отвернулся.
— Что перевозили ваш отец и тот… как его звали?
— Графом велел звать.
— Как?
— Да, ваше благородие, просто графом.
— Что…вы… перевозили с графом? – ещё раз медленно спросил Штольман.
— Сами знаете – оружие. С завода.
У писаря перо застыло в воздухе. Поймав взгляд жандарма Полунина, быстро продолжил.
— И … когда это было?
Тот немного подумал.
— В пятидесятом, значит. У меня брат в тот год помер.
— От чего? – совсем тихо спросил Яков.
— Удавился…
Штольманы обменялись быстрыми взглядами.
— Этот… граф… он курил?
Стриженова как ударили, он дёрнулся.
— Да. Провонял весь дом. Голова у всех болела, только не у него.
Он помотал головой, прогоняя старые воспоминания.
— Просыпаюсь как-то посреди ночи — а он рядом сидит. Курит. И дым прямо мне в лицо выдыхает. И улыбается… Если это так можно назвать.
— Он? — Штольман показал рисунок Анны.
Стриженов побледнел так, словно увидел покойника.
— Да… его оскал. И колечко страшное тоже помню. Острое как нож. Я видел, как граф им поранил отца тогда, в лесу.
— Граф… дрался с вашим отцом?
— Да они чуть не убили друг друга. Этот хоть и молодой… А отец могучий, как медведь, и не справился с ним. Потом пьяным рассказывал, что во взгляде «графа» демона видел. Даже в церковь побежал.
Штольман сел рядом с Анной.
— Это летом было? Пятидесятого? И брат ваш тогда же… умер?
— Точно так, господин следователь. В июне.
Писарь замер, ожидая указаний Штольмана. Все молчали.
— Вернёмся к этой ночи. Итак, вы встретились с приставом около дома рыбака. По тропинке под мостом прошли дальше. Спокойно беседовали, при этом получили от Калачёва по лицу и упали в грязь. Один раз он вас ударил?
— Да, один. Я так и остался лежать.
— У пристава кулаки сбиты, будто он десятерых бил.
— Нет. Это он … под мостом буянил. Опору ударил. Потом только меня.
— Почему? Чем вы его так довели?
Стриженов отвернулся и посмотрел в грязное окно.
— Дело личное, старое.
— Допустим. Пристав ушёл домой, вы – в другую сторону. Так? – получив кивок, продолжил. – Почему вас постовой с моста тогда не видел?
— Кусты там…
Это напомнило Якову о недавнем, он бросил на Анну взгляд, она снова уткнулась в стакан. Пустой.
— Сам вырублю к чёртовой матери, — прошептал Полунин.
Поручик привлёк внимание следователя, Яков кивнул, что помнит.
— Откуда вы узнали, что пристав утонул? Ещё рано утром?
— Так … я после пошёл к лошади, и встретил Пекку Мордного, он меня к себе позвал … пить. А потом, под утро встретили жандарма. Он и сказал.
— Какого жандарма?
— Новый, высокий. Спросил, что празднуем, не за упокой души ли пристава пили. Или как-то так прозвучало, странно. Пекка подтвердит. Хотя, он пьяный был, сильнее чем я. Жандарм и добавил, что прибудет новый, он и отпустит моих дураков…
— Но…
— Мы с Пеккой должны сказать, что у реки видели нового извозчика. И жандарм похлопочет перед приставом. Вот и всё, ваше благородие.
— Дежурный, — Яков устало махнул рукой, — этого обратно в камеру. Через пять минут ведите жандарма. Пекку позже.
Задержанного увели.
— Урядник…
— Я понял, ваше благородие. Я бегом в архив ищу дела из деревни Стриженовых за пятидесятый год. Если нет – в приход просмотреть церковные метрики об отпевании.
— Всё верно. Что скажите, господа, ничего не упустил пока?
— Ну, господин Штольман… — поручик аж присвистнул, — я дышать забывал.
Полунин уважительно смотрел на Якова.
— Беглыми с поселения мы займёмся, конечно же.
Он чуть помолчал и добавил:
— Яков Платонович, согласен с поручиком, это было завораживающе. Только… позвольте допрос жандарма я проведу.
— Конечно… вы так и не сказали, как вас зовут.
— Сергей Никитич. А … старое дело с заводом?
— Пока забудьте, это дело не наше уже. Я передам то, что узнали.

* * *
Заглянул городовой, сказал, что врач пока не отпускает задержанного.
— Хорошо. Пока свободны, господа.
Все вышли, остались только запахи и грязь на полу.
Яков сел на кабинетный диван с краю, ближе к Анне.
Она так и сидела за столиком в углу под портретом царя.
— Что-то моя супруга молчаливая, не приболела? – он кинул на неё ироничный, но тёплый взгляд.
Анна искоса на него взглянула и, пряча улыбку ответила:
— Запугал супруг, что даже Его Величество не убережёт. Сидит, боится шевельнуться лишний раз. Или это не про гнев было?
Яков поставил руку на подлокотник, облокотившись подбородком на кулак.
— Идите ко мне, самая послушная супруга.
Она встала и села рядышком.
— Анна… я снова был страшен? – целуя её руку и не отпуская, поглаживая.
— Отчего же. Мой муж великолепен всегда, шерсть дыбом на загривке не портит его.
Он засмеялся, привлекая к себе.
— А по следствию что добавите?
— Яков Платонович, столько преступлений за пять минут из одного человека могли только вы вытащить. Мы тут теперь надолго?
Он покачал головой.
— Нет. Часть сразу жандармерия возьмёт. Мы себе – только то, что касается графа. Посмотрим, что урядник в архиве найдёт. Допросы закончим, надо будет рапорты написать по каждому делу. Вот это надолго.
— Я могу вам помочь? Ну … кроме того, что сидеть тихо.
Он покачал головой и, пока нет никого, быстро её поцеловал.
Прижался виском к щеке.
* * *
В дверь постучали. Зашёл хмурый Фома — вместе с ним в кабинет ворвался резкий запах карболки.
Рука была забинтована. 
— Яков Платонович, я или застрелюсь сейчас от позора, или меня князь сам пристрелит. Второй раз за день меня не было с Анной Викторовной.
— Фома, боюсь, что, когда кто-то пытается меня … похитить, этому противостоять может только Яков Платонович. Доказано годами. – ответила Анна. 
— Тем более это всегда происходит из-за меня. — добавил мрачно Яков. — В этот раз — не исключение. Попрошу вас отправить сообщения.
Он встал, быстрым движением разорвал лист пополам, что-то стремительно написал на обоих кусках, сложил и протянул Фоме.
— После можете помочь уряднику в архиве в поисках старых дел.
— Слушаюсь, — тихо ответил тот, козырнул и вышел, стараясь не смотреть Анне в глаза.
Дверь закрылась. Кабинет сразу стал тише — только часы на стене отмеряли время, да в окно снова стучал дождь.
Яков вернулся на диван, сел вплотную к Анне и осторожно приобнял, словно проверяя, что она действительно здесь. Потом наклонился и потёрся подбородком о её макушку — жест усталый, почти бессознательный.
* * *
— Матиас-Матвей и здесь наследил? Как ему всё с рук сходило? Везение? Даже, в истории Стриженова – два тела. Юноша – брат Евграфа точно не просто так покончил с собой.
— Деньги и страх. И да – везение.
— Это же надо быть таким уверенным, что при живых графах Бестужевых уже себя им считать. Страшный человек. У нас снова нет времени обсудить, зачем вы ему.
— Три помощника полковника пересматривают все мои старые дела в поисках общего с Матвеем Головиным. Я знаю только один случай, когда мы встречались. Очень давно. Прошу прощения, но как выяснилось, Нина не просто так ко мне была им послана. Она должна была удерживать меня от чего-то, от влезания в какие-то их дела.
— Ей удалось? – не поднимая на него глаз, спросила супруга, обнимая его.
— Нет. У неё вообще никакой власти надо мной не было. Только после – денежный долг – с той историей с поляками.
Он горько добавил.
— И тогда ведь вы из-за меня попали в тот лес и избушку.
— Обе. – ехидно добавила Анна. — Но я первая бросилась к вам в объятия, мой Штольман.
Он ничего не стал отвечать. Просто сильнее прижал, вдыхая запах её волос.
За дверью снова послышались шаги, голоса, скрип сапог по грязному полу коридора — мир возвращался, требуя следователя Штольмана обратно.

* * *
После стука в кабинет зашёл городовой, неся на подносе стаканы с горячим чаем и корзинку с пирожками.
— Илкка прислал. Господин следователь, задержанного ведём?
— Да. Позовите Полунина и остальных. И урядника обязательно.
Штольман поставил чай и пирожки на столик у портрета царя и велел Анне вернуться на свой молчаливый пост.
Она вздохнула и, вставая с уютного дивана, на котором несколько часов назад они жарко целовались на глазах у императора, бросила на мужа взгляд из-под ресниц. Яков чуть криво улыбнулся и глазами попросил не отвлекать.
В кабинет начали возвращаться мужчины. Все уже успели раздать указания. Урядник с Фомой внесли несколько пыльных папок и передали Штольману. Он коротко похвалил, отдал их Анне.
Сейчас было не до старых бумаг — воздух был напряжён, как перед грозой.
Задержанного раненного жандарма ввели не городовые, а два солдата с винтовками. Полунин начал допрос.
Тот держался нагло, в глазах читалась смесь усталости и вызова. Представился просто «Николаевым». Эта же фамилия была вписана в назначении, подписанном также, как и "Иванову" — командиром Полунина.
С этим будет разбираться полковник, для себя вычеркнул Штольман.
— Ничего я не знаю, — отвечал задержанный. — Пристава не видел, с рыбаком не знаком, где его дом — не ведаю.
Потом посмотрел прямо на Анну и ухмыльнулся, не отводя взгляда.
— А почему, вы, ваше благородие, не спрашиваете о причине, что свела нас… с дамой в кустах? — провокативно спросил он Штольмана.
— С какой целью вы ... схватили госпожу Штольман? — продолжил Полунин.
— Не знаю никакой… госпожи. У телеграфа со мной стала любезничать барышня, которая не хотела выходить замуж за… — прямо и нагло посмотрел на Якова — за старого сапожника. Ладная такая, ей молодого надо.
Анна чуть сжала губы, но осталась молчаливой, а Штольман оставался невозмутим — это только усиливало напряжение в комнате.
Николаев почти зевая продолжил.
— У моста я снова её увидел, скучала в одиночестве. А у меня экипаж рядом стоял, ехать домой собирался. Вдвоём веселее, не так ли, сударыня? Если бы он не выскочил…
— Хватит, — вмешался Полунин. — На вопрос отвечайте, Николаев.
— Это всё, господа. Верните моё оружие, мне нужно в столицу вернуться. За ранение меня на службе солдат будет наказан.
— Безусловно. А кто вам дал приказ быть у телеграфа? — встал с дивана Яков.
— Ротмистр Иванов. Мне и корнету.
— Вы относитесь к восьмому отделению Штаба Особого корпуса? Я хотел бы срочный рапорт начальству передать с вами.
— Да, Штольман, пишите вашу бумагу, только быстро. Мне сегодня надо быть с докладом. Передам и ваш. Чаю мне дайте.
Яков кивнул.
— Проводите господина Николаева… в камеру.
Лжежандарм стал возмущаться, а Полунин подошёл почти вплотную и отчеканил:
— В Штабе нет восьмого отделения. Но будет для вас специально, на каторге. Увести.

* * *
Урядник вошёл и передал телеграмму Штольману.
— Господа, через… — он глянул на часы, — два часа прибудет конвойная команда для перевозки Стриженовых в столицу. На ночь глядя, — как про себя добавил Яков, — Так-то, если есть вопросы, то зададим их сейчас. Дежурный! Приведите сюда всех Стриженовых. И сыновей, и отца. Но сначала – Пекку, что с утра сидит. Послушаем.
— Господин Штольман, а этого … Николаева?
— Его тоже в столицу, нам он ничего не скажет. Подготовьте бумаги.
Привели мужичка пьянчужного типа. Руки дрожат, глаза бегают.
— Фамилия, имя, сословие, возраст, вероисповедание.
— Мортинен. «Т» в середине, не «Д». А то меня, ваше благородие, Мординым кличут.
— Ясно, дальше.
— Пекка, рабочий на лесопилке я, сорок шесть годов, лютеранин.
— Рассказывайте, Пекка, зачем клевету распускаете? – грозно, но тихо спросил Яков. – Если преступника настоящего так прикрываете, то за это как соучастник на каторгу пойдёте. Сейчас как-раз конвой приедет.
Пекка побледнел так, что даже веснушки на носу стали заметнее. Он судорожно начал креститься, запутался в движении рук и упал на колени, пополз к следователю. Но городовой удержал его за плечо.
— Не губите, ваше благородие… Я ж не со зла… Я ж думал — так всем лучше будет…
— Встаньте, — негромко сказал Штольман. — И говорите по порядку. Без причитаний.
Пекка всхлипнул, вытер нос рукавом и закивал. Говорил без акцента и быстро.
— Вчера вечером после смены я купил у бабки… не важно какой… самогонки и радостно шёл домой. По тропиночке.
— Во сколько это было?
— Так… около полуночи. – получив кивок – продолжил. — Я подходил к мосту, там встретил Евграфку Стрижа. Предложил и ему выпить.
— Вас постовой с моста не видел?
— Там же кусты, не, точно не видно. Да и темень с дождём. И не слышал точно.
Полунин отвлёкся от написания рапорта. Он уже дал указание солдатам вырубить заросли у реки к чёртовой матери.
— Стриженов был один? В каком виде? – продолжал Яков.
— Один, ваше благородие. А в виде… в расхристанном прямо. Грязный и чуть не плакал. Харя, простите, лицо разбито.
— Кого-нибудь ещё видели? Пристава?
— Не, Калачёва не видел, но слышал. Он дальше, у воды с кем-то ругался.
Яков поднял глаза от бумаг, пролистывая их.
— С кем знаете?
— Не знаю. Попить дайте, мочи нет, сушит страшно. А лучше чаю.
Ему подали стакан горячего чая. Он выпил чуть не залпом, вытер рот рукавом.
— Что говорили, слышали?
— Ругались же. Макар Севастяныч, мир праху его, — окончательно во всём запутавшись, быстро произнёс он.
Штольман покачал головой — веры нет такому, прав урядник. Махнул рукой — дальше.
— Мы ушли ко мне. Бутыль уже карман жгла. Под утро Стриж уходить собрался, лошадь его тут привязана осталась…
— Во сколько? – уточнил Яков, посматривая на часы.
— Полтретьего было. Соседский петух в то время всегда орёт, зараза.
— Ну, дальше.
Яков прошёл к Анне и отпил у неё чай, обменявшись взглядами.
— В темноте — он, пэркэлэ, чуть до смерти не напугал.
— Да кто и где? — уже начинал терять терпение следователь.
— Жандарм, ваше благородие. Как зовут не ведаю, видел у телеграфа утром.
— Корнет или вахмистр? – спросила Анна, вспомнив отцовские уроки.
— Да пэркэлэ их знает, барыня.
— Ну погоны какие? Красные или светлые? — добавил поручик Высоцкий.
— Да вроде… белые… или красные. Да не смотрел я, вашблагородие. Ещё попить дайте.
— Быстро говорите, что было дальше. И чай будет. Может, и отпущу.
Пекка облизал обветренные губы, понимающе кивнул и, смотря то на хмурого следователя, то на молодую барыню его, быстро продолжил:
— Жандарм выходил из полицейского управления. Спросил, что празднуем. Про нового пристава что-то говорил, я пьян был малость. Стриж стал ныть про сыновей. Жандарм сказал… если спросят — видели нового извозчика у реки. И всё. Тогда, мол, Стриженовых не тронут. И меня тоже. А если нет… — Пекка снова задрожал, — сказал, что в реке место найдётся для всех.
Урядник вышел искать ночного дежурного.
— Он назвал себя? — тихо спросил Штольман.
— Нет… только смеялся. А зубы… — Пекка невольно коснулся губ, — будто острые.
— Когда это было? — уже жёстче спросил следователь.
— Перед самым рассветом. Сказал — пора встречать утро… и нового пристава. А потом… как будто и не было его. Только дым остался.
— Сказочник, — пробормотал Яков. — Подождите, какой дым? Курил?
— Не, барин. От него дымом пахло. Жуть как. И керосином. Точно, господин офицер.
Яков подошёл к Полунину и негромко велел городовому с писцом подойти к камере Николаева, показать Мортинену — этот ли жандарм. Всё дописать в рапорт и выгнать Пекку из управления с наказом не покидать Белоостров.
* * *
Пекку увели. Яков устало потёр глаза и улыбнулся Анне. Улыбка вышла короткой, почти виноватой. Но тут же посерьёзнел и взглядом отправил её обратно в угол. За столик под портретом царя. Туда, где ей было безопаснее, подальше от задержанных.
— Всех Стрижей ведите. Стриженовых то есть.
Кабинет моментально стал тесным от людей и запахов – пота, грязной одежды, табака и мокрых шинелей городовых. Вернулся хмурый урядник и Полунин с писарем. Издалека жандарм утвердительно кивнул и встал у двери.
Штольман подозвал к себе Никишина. Тот расстроено доложил:
— Ваше благородие, ночью дежурный спал, сволочь. Никого не видел. Но кабинет был перерыт именно перед рассветом.
Яков кивнул, принял к сведению. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы на столе на мгновение сжались — так, будто он удерживал раздражение.
И обратился ко всем Стриженовым:
— Прощайтесь, господа, со своим отцом. А через него – с детьми и жёнами. А что вы хотели, — даже не пытаясь перекричать начавшийся гвалт, спокойно продолжил. – Суд скор над убийцами и ворами, а потом дорога на каторгу до конца жизни.
Слова прозвучали негромко, но в наступившей тишине они ударили сильнее крика.
Отец метался от «мальчиков» к следователю, потом бросился к Анне, но был перехвачен городовым и Яковом.
— Барыня, хоть вы помогите. Ваше благородие, не губите дураков. Дети ведь малые остаются.
Анна невольно подалась вперёд, но взгляд Якова остановил её. В этом взгляде была просьба — и запрет.
— Не убивцы мы, — от всех выступил старший брат.
— А арсеналы? А в поезде?
— Бить – били. И воровали, но не убивцы. Это не мы.
— Рассказывай, кто тогда. Где найти. Поторопитесь, братья, сейчас приедут за вами. Что мне в бумагах писать для суда?
— Говори, ирод! – крикнул отец старшему и, если бы не городовой, дал бы детине подзатыльник.
Голос его сорвался от отчаяния.
Выложили всё: про беглых с поселения, как пообещали больших денег и «ничего за это» за взлом арсенала. А потом, когда обратно уже пути нет – почтовый вагон. Сказали, где прячутся и как звать.
Слова сыпались торопливо, сбиваясь, словно каждый боялся, что его перебьют и шанс исчезнет. На отца не смотрели.
Полунин моментально вышел собирать людей для ареста. Поручик следом, добавить военных.
Дверь хлопнула, впустив на секунду холодный вечерний воздух — и кабинет будто снова стал тесным, душным, запертым вместе с чужими судьбами.
* * *
Вошёл второй писарь и отдал Штольману переписанные показания старшего Стриженова. Отдельно то, что было ночью, и давнее – с графом и оружием. Бумаги ещё пахли сырыми чернилами.
Сыновей увели, Евграф так и стоял посередине кабинета. Растерянный, будто забытый всеми.
— Господин Стриженов… знаю, что грамотный, прочитайте и подпишите бумаги. Мы нашли старые дела гибели девушки и вашего брата. Там тоже указано.
— Как скажите, ваше благородие. Я ведь тоже… того на каторгу пойду? За старые дела…
Он спросил тихо, почти шёпотом, не поднимая глаз.
— Читайте, подписывайте … и уходите к внукам. Уезд не покидать, будете вызваны как свидетель.
Стриженов взял листы дрожавшими руками, прочитал один. Взял перо и старательно вывел своё имя и фамилию. Читая второй лист – про дела былые, с удивлением заметил, что все упоминания о его связи с контрабандой отсутствуют.
Он медленно поднял глаза на Штольмана, будто пытаясь понять, почему тот это сделал.
Поклонился следователю.
— Век помнить буду, ваше благородие.
Подписал.
— А с ними что будет?
— Суд решит. Если беглых поймают, и они дадут показания – то всё учтётся. Идите. Вы свободны.
Старший Стриженов ещё стоял, словно боялся, что его окликнут обратно, потом неловко поклонился и вышел, стараясь не смотреть ни на кого. Дверь закрылась тихо, почти осторожно.

* * *
Все вышли. В кабинете остались только Анна и Яков за столом пристава.
Тишина после людского шума казалась почти нереальной.
Анна встала, подошла к мужу и обняла со спины, обхватив руками его плечи и уткнувшись губами в волосы.
Яков положил руку поверх её, чуть сжал пальцы.
Одновременно задали вопрос:
— Ты устала?
— Устали?
Чуть засмеялись.
Яков хотел посадить её к себе на колени, но удержался — дверь была приоткрыта.
Анна поцеловала его в кудрявую макушку и отошла, села на стул напротив него, через стол.
— Яков Платонович, я, честно, уже не успеваю следить за событиями.
— Да, сразу много всего. У меня самого голова уже кругом. – он улыбнулся ей. — Если бы я не боялся тебя оставить ни на минуту без присмотра, то отправил бы уже давно с Фомой к милому Илье Александровичу и его тёте.
— Ни за что, мой Яков Платонович, не надейтесь. Я лучше буду тихо и скромно сидеть в уголке, как приказал грозный следователь.
— Я сейчас допишу, подождите немного.
Она кивнула, и, подперев подбородок рукой, не сводила с него глаз. 
— Анна, я так не напишу, вы меня смущаете.
Дождавшись ожидаемую реакцию – смех, Штольман продолжил быстро писать.
Анна, чтобы не мешать, взяла принесённые старые дела из архива и стала смотреть.
Но время от времени всё равно украдкой поднимала взгляд на него. И всякий раз ловила ответный.
Урядник постучал и доложил, что конвойная команда отбыла, братьев Лихих и жандарма Николаева увезли.
С улицы раздался протяжный гудок – прибыл поезд.
Через приоткрытую дверь был слышен шум отделения. С поезда привели пьяных дебоширов, финский проводник возмущённо рассказывал, как они мешали господам спокойно ехать.
Заглянул поручик Высоцкий, сказал, что Полунин и небольшой отряд из жандармов и солдат покинули станцию в сторону деревни, указанной Стриженовыми.
И попрощался.
— Михаил Леонидович, я ведь так не поблагодарил вас за то, что не дали нам упасть в воду.
— Не стоит, Яков Платонович. Анна Викторовна… Честь имею.

* * *
— Господин Штольман, тут вас господин Шляпкин спрашивает. – зашёл урядник, — и ещё один странный господин.
— Про Илью Александровича могли бы и не докладывать. Просите, конечно. А кто второй?
— Одет как приказчик, да будто нарочно вырядился. И… дамы вокруг него вьются. Барышни от пяти лет и старше. Даже попадья улыбается — сам видел, он у неё дорогу к управлению спросил. А та аж засмущалась. Говорю же — странный. И Фому сперва спрашивал.
— По имени?
— Так точно, ваше благородие. Сказал — старого знакомого ищет.
— Вот как… — тихо сказал Штольман. — Ну зовите, узнаем кто таков. И Фому найдите.
В кабинет вошёл Шляпкин.
— Дорогие гости мои, сколько же можно ловить лиходеев? Анна Викторовна, говорят, вас жандарм похитил, но супруг догнал и убил нечестивца.
— Всё было не так, Илья Александрович, мы расскажем.
Дверь шире открылась, вошёл Фома.
— Звали, ваше благородие?
Штольман не успел ответить, как в проёмы выросла новая фигура.
— Позвольте, господин следователь?
— Проходите. — Яков всмотрелся и быстро подошёл ближе, — Вы?!
— Предвижу, что моё появление не входило в ваши планы. Добрый вечер, господа. Анна Викторовна, счастлив вас видеть невредимой.
Он подошёл к ней, галантно поцеловал руку. Анна хотела что-то сказать в ответ, но он едва заметно покачал головой.
Фома вытянулся, но опустил глаза.
— Я хотел лично убедиться, что с вами всё в порядке.
Он метнул в молчаливого Фому такой взгляд, что даже профессор Шляпкин удивился: в нём не было ни раздражения, ни гнева — только холодное напоминание о долге и чести.
Профессор разглядывал господина в несколько простоватой одежде, не новой, почти по-мещански скромной. Но ткань и посадка выдавали заказную работу, а не лавочную покупку; одежда выглядела так, будто её нарочно лишили всякой броскости.
Выправка, лёгкая хромота и сиплый голос делали его фигуру ещё более заметной.
Реакция Штольмана и его возницы довершили образ – настоящая загадка.
— Позвольте представиться: Ипполит Максимович Головин, а вы… профессор Шляпкин?
— Приват-доцент университета. Илья Александрович.
— Наслышан. Рад знакомству. Прошу прощения.
Он резко повернулся к Фоме и подошёл ближе.
— Жду полный доклад, Макаров. Но… чуть позже. У вас два часа. Третий дом, увидите Попова на улице.
Тот поднял на Головина глаза, недоверчиво глядя. Перевёл взгляд на Анну и Штольмана.
— А пока я сам присмотрю. Свободны. Два часа.
Фома резко кивнул и стремительно вышел из управления, почти бегом.
Ипполит проводил его взглядом, покачал головой и обернулся к Штольманам.
— Вижу, что удивил. Но после таких сообщений о вас и от вас, я не смог усидеть.
Он сел на диван, осторожно вытянув ногу.
— Ипполит Максимович, что с вами?
— Неудачно спрыгнул с вагона. Яков Платонович, мы вам мешаем, отвлекаем. Позвольте, я уведу вашу супругу и господина Шляпкина. Признаюсь, я изрядно проголодался.
— Пройдёмте к Илкке, господа. – предложил профессор.
Анна подошла ко хмурому Якову. Тот понимал, что с этими двумя она будет в безопасности— и всё же…
Ревность кольнула неожиданно резко, почти обидно своей внезапностью.
Он улыбнулся через силу.
Анна заметила это и, не обращая внимания на присутствующих, легко коснулась губами его щеки — почти невесомо.
— Идите, конечно. Я быстро допишу. Теперь ещё быстрее. – он уже улыбнулся шире. – Господа…
— Не извольте беспокоиться, вашбродь, приглядим, — со спокойной уверенностью сказал Головин, надевая картуз.
Шляпкин предложил Анне локоть. Она приняла его и, прежде чем выйти, бросила на мужа тёплый, долгий взгляд.
Проходя мимо урядника, князь задержался.
— Молодец, пристав Никишин.
— Позвольте поправить, ваше… высокоблагородие, я урядник…
— Пристав, ваше назначение. Бумаги из министерства будут завтра.
Он протянул сложенный лист и коротко кивнул, догоняя Анну и профессора.
Штольман скромно опустил голову к рапортам.

* * *
На станции было полно народу, поезд ещё стоял под паром, тяжело вздыхая. Пар стелился низко, пах углём и горячим железом, оседая на земле и пассажирах влажной копотью.
Анна с профессором чуть задержались, ожидая Ипполита. Теперь она поняла слова урядника о барышнях старше пяти лет.
Стоило князю появиться на станции, как дамы стали обращать на него внимание — кто украдкой, из-под ресниц, кто откровенно, не скрывая любопытства.
И ведь без мундира — в простом штатском платье. Анна невольно покачала головой.
В этом человеке ощущались опасность и притяжение, от которого трудно отвести взгляд. Как от сабли, небрежно оставленной на столе без ножен.
Для других.
Не для неё.
Она вдруг с поразительной ясностью вспомнила, как Яков провожал их взглядом до самых дверей кабинета — спокойно … но слишком долго. Гораздо дольше, чем позволяла одна лишь вежливость.
От этого воспоминания внутри стало странно тепло, почти тревожно. Анна невольно обернулась в сторону полицейского управления, словно могла увидеть его сквозь стены.
— Просто Головин… Анна Викторовна? Позвольте усомниться, — произнёс Шляпкин, и в голосе его прозвучала тень насмешки.
— Захочет — сам скажет, Илья Александрович. — тихо ответила Анна.
Илкка встретил Анну со спутниками как родную, привычный столик у окна оказался свободен.
Князь, потирая руки с неподдельным удовольствием, велел подать всего понемногу, нахваливая запахи, которые, по его словам, были слышны на весь уезд.
— Господин Илкка, как только мой супруг придёт, сразу ему подайте, пожалуйста, — попросила Анна, невольно оглянувшись на дверь, словно ожидала увидеть Якова в следующую секунду.
— Не сомневайтесь, барыня. Что пить будете, господа? Рекомендую местную наливку, под гречневый кулеш с мясом пойдёт самое то.
— Эта любимая покойным Калачёвым? — спросил Шляпкин. — Неси, голубчик, оценим.
* * *
Штольман появился через четверть часа — быстрым, почти стремительным шагом, будто и впрямь боялся опоздать. Пальто он так и не застегнул, и холодный воздух ворвался в зал вместе с ним.
Анна счастливо сияла, глядя, как он идёт к столу, и в этой улыбке было столько облегчения, словно именно его шаги поставили точку в тревожном дне.
Князь, наблюдавший сцену, ухмыльнулся с ленивым удовольствием.
— Яков Платонович, ваша работоспособность и быстрота поражают. Убедитесь, ваше сокровище — супруга в полном порядке.
— Благодарю, господа. Илкка, пахнет божественно, — ответил Штольман, но взгляд его всё ещё держал Анну, внимательно, почти жадно, будто он проверял — жива ли, цела ли, не исчезнет ли, стоит отвернуться.
Харчевня уже опустела, пассажиры уехали. Говорить можно было спокойно, не понижая голос.
— Ваше… Ипполит Максимович, вы один? – спросил Штольман.
— В отличие от моего дяди, мне свита ни к чему. Я никому не нужен. А вот вы… — он на мгновение замялся, — прошу прощения, что втянул вас в это. Но… сами понимаете.
Анна мягко вмешалась, словно опасаясь, что разговор уйдёт в слишком тяжёлую сторону:
— Илья Александрович очень нам помог.
— Да, Фома сообщил, но кратко. Господин Шляпкин, я вам обязан.
— Профессор, вы нам расскажите, что поведал вам тот молодой господин? Это был человек графа, — чуть тише для князя уточнил Яков.
У Головина моментально исчезла расслабленная ленца после ужина и наливки — лицо стало жёстче, взгляд внимательнее.
***
— Но сначала я кое-что уточню, господа. — Шляпкин помолчал, испытующе посмотрел в глаза Головину. — Ипполит Максимович, вы тоже граф?
— Помилуйте, профессор. Я — всего лишь князь.
Штольман засмеялся — впервые за день легко и без напряжения. Шляпкин подхватил.
— Но никаких сиятельств! — добавил князь. — Не хочу лишний раз чувствовать себя начищенным самоваром.
Хохот из зала привлёк даже с кухни жену Илкки. Сам хозяин разговора не слышал, но, увидев смеющихся гостей, широко улыбнулся — редкая награда в конце такого тяжёлого дня.
Анна, всё ещё улыбаясь, украдкой коснулась руки Якова под столом — просто чтобы убедиться, что он рядом.
* * *
— Я всё же вас покину — вам необходимо поговорить без посторонних ушей, господа. Четверти часа хватит? После я вам поведаю то, что узнал.
Профессор уже начал подниматься, осторожно отодвигая стул, когда дверь харчевни распахнулась. Вошёл человек Варфоломеева — быстрым, почти строевым шагом. Грязная дорожная одежда, серое от усталости лицо, застывшее, будто маска.
Он молча протянул конверт Якову.
— Получено курьером в Парголово.
— Благодарю.
Тот козырнул и так же быстро исчез. В распахнувшейся двери на мгновение обозначилась ещё одна фигура — неподвижная, настороженная, как часовой.
Штольман заметил.
— Это Попов. Останется здесь для срочной связи.
— А говорите — без свиты… — тихо усмехнулся Яков, вскрывая конверт. В голосе его мелькнула колкость, но глаза уже внимательно скользили по строчкам.
— А мы, Анна Викторовна, с вами пока компоту выпьем. Согласны? — князь улыбнулся особенно беспечно, будто хотел нарочно вернуть разговор в мирную колею.
Яков пробежал глазами записку.
«Дорогой Крестник, узнал о ветре на реке. Беспокоюсь, не простыли бы. Поговорили с М., признался, что И. его внебрачный сын, как и второй — Н., что едет сейчас ко мне в гости. Спасибо за подарок, ответный скоро пришлю. Поклон супруге.
Ваш навек Крёстный».
Он медленно сложил письмо и поднял на Анну глаза. И в этом взгляде было столько напряжённой нежности, что у неё перехватило дыхание.
— Итак, Ипполит Максимович, Анна Викторовна. Кратко за два дня.
Говорил он ровно, почти сухо.
— По дороге была попытка выкрасть оружие пограничной стражи. Благодаря этому через братьев Стрижей имеем беглых политических с поселения и ограбление ранее арсенала. Этим сейчас занимаются жандармы и солдаты. Отец братьев в юности знаком был с Матвеем. Ипполит Максимович, я дам почитать вам все показания — зачитаетесь.
Князь слушал, не перебивая, слегка подавшись вперёд и переплетя пальцы — как человек, привыкший ловить смысл между словами.
— Вчера пополнились сведения о графе Алексее Бестужеве и его встречах с Матвеем. Это снова пятидесятый. Пристава после этих записей убили, но он успел их спрятать в тайнике.
Анна невольно поёжилась. Яков взял её за руку.
— Пристава Калачёва ударил по голове жандарм Николаев, есть следы на рукоятке его пистолета. И некоторые недоказанные улики. Дом рыбака Тойво с семьёй пытались сжечь. Судя по словам ненадёжного свидетеля — тоже Николаев. Но доказательств пока нет.
Яков на секунду замолчал, будто решая, стоит ли говорить дальше.
— Нас здесь ждали. Произошла утечка в охранке, полковник выяснил откуда. Два лжежандарма — Иванов и Николаев — люди графа. Оба пытались увести Анну.
Он произнёс это тихо, но в этих словах прозвучало столько холодной ярости, что даже князь чуть изменился в лице.
— Матвею либо нужна моя супруга для давления на меня… либо только она. Кстати, Ипполит Максимович, пожар начал тушить ваш Фома.
— Это похвально. Но у него задание — вы.
— Также мы перехватили сообщение для графа или его человека. Я думал, что от Иванова, но посмотрите.
Яков достал второй лист, забранный у спящего пассажира.
Они втроём склонились над витиеватой литерой «Н», выведенной с нарочитой аккуратностью.
— Это или Николаев… или кто-то ещё? Такая подпись и почерк мало подходит для… него.
Анна брезгливо поморщилась, невольно вспоминая руки у себя на лице и талии.
У Штольмана сжались зубы, на скулах заиграли желваки.
Князь внимательно оглядел их обоих.
— Что же, — сказал он тихо, — похоже, компот подождёт. Поподробнее мне расскажите. Анна…
Она коротко взглянула на мужа — как будто просила разрешения — и рассказала, как ослушалась его и пошла искать улики.
— Вы духа видели, — резко перебил князь.
Штольманы одновременно подняли на него глаза.
— Вы что думаете, что это не указано в вашем деле? Не похожи вы на наивных, простите великодушно. Продолжайте, Анна Викторовна, прошу прощения.
— Да, ваше сиятельство, — ответила Анна, не обращая внимания на скривлённый вид князя при официальном обращении, — я видела дух Калачёва.
Анна смотрела на князя, стараясь не встретиться взглядом с Яковом.
— И он… пытался меня остановить.
— Дух? — удивлённо выдохнул Головин и закашлялся.
В этот момент появился Илкка с подносом — как всегда вовремя.
Он молча поставил перед ними горячий чай.
***

Отредактировано Taiga (22.02.2026 12:03)