Глава 5. Чечен

Василий думал, что работать им с помощником придётся натощак. Но хозяин дома, вопреки ожиданиям, расщедрился и позвал к завтраку. Хотя любезнее, чем накануне, не стал. Разговорчивее, и то самую малость.
За столом уже сидели два пацана лет семи-восьми, нетерпеливо зыркавшие в сторону печки, откуда пожилая, но крепкая телом тётка несла чугунок с картохой, сваренной в мундире. Поставила перед хозяином дома и удалилась за занавеску.
Дед Белоглазов раздал всем по куску хлеба, не обошёл и милиционеров. Молча стукнул ложкой по лбу старшего внука, не в очередь потянувшегося за картошкой. Малец вжал голову в плечи и притих. Нравы в доме, похоже, были вполне себе домостроевские.
С удовольствием жуя горячую картошку с солью, Василий исподволь оглядывал избу. Обстановка в жилище потомственного бергала была противоречивая. Занавеска отгораживала женский кут, откуда доносились тихие голоса минимум двоих. Но в остальном избу можно было вполне принять за дом городского жителя. В буфете, правда, изрядно поеденном древоточцем, выставлены напоказ нарядные тарелки с узором в голубую сетку. Фарфор ЛФЗ?  Кучеряво живёт бывший горнорабочий! Этой обнове года два от роду, не больше.
Потом глаз зацепил ещё один предмет роскоши, который, впрочем, постарались задвинуть под стол в самый дальний угол, что само по себе странно. Обычно-то патефон – король гостиной – на самом видном месте.  А ведь по виду старика Белоглазова не скажешь, что в доме бывают музыка и танцы. Пластинок на глаза милиционеру не попадалось.
Рубашки у обоих пацанов были не застиранные, из весёлого цветастого ситца. А у окна Смирной заприметил накрытый узорчатой тканью с кистями продолговатый чехол швейной машинки. Хозяйка шьёт, отсюда и рубашки новенькие? Но мануфактуру по нынешним временам тоже просто так не достанешь. Похоже, в городе связи имеются.
Интересно, огорода нет, а картошка есть. Покупают, стало быть. А деньги откуда? С хозяйкиного рукоделья? Или у сыновей на шахте заработки настолько хороши? Василий Степанович припомнил давешние слова участкового Кисунько, будто разбогатели Белоглазовы незадолго до войны. И в трудные военные годы, судя по всему, тоже не бедствовали.
Столкнувшись с настороженным взглядом старика, Смирной поспешно уткнулся в свою кружку с кипятком.
Хозяин, хоть и прозывался Белоглазовым, глаза имел чёрные, как угли. Чем-то он напоминал недоброй памяти Гришку Распутина. Также сумрачно глядел, исподлобья, словно в душу норовил заглянуть.
- А что, товарищи милицейские, скоро Хамидку-чечена закрывать будете? – внезапно спросил дед каким-то надтреснутым, каркающим голосом, удивительно подходившим к его крючковатому носу и лохматым бровям, ещё не окончательно утратившим черноту.
Интересно, его по молодости Вороном не звали?
- Это с чего? – каркнул в ответ Ямщиков, несмотря на молодость тоже голос имевший не самый благозвучный.
Василий скрыл невольную улыбку, поспешно отхлебнув из своей кружки.
- Так все знают – он это, - степенно отозвался дед, веско кладя перед собой на скатерть крупные узловатые кулаки, перевитые синими старческими венами.
- Что же, и доказательства есть? – спокойно отозвался Смирной.
- К Наташке-библиотекарше он клинья бил, а она за геологом замужем. Вот и все доказательства.
- Это называется мотив, - без выражения сказал Алабай. – Доказательств не вижу.
- А то, что геолог перед смертью на скважину поехал, и больше его никто не видел – это как? – хмыкнул старик Белоглазов. – А не скважине в тепляке кто сидит? Опять же, Хамидка. Ну и третье, если вам и энтого мало. Хамидка – он кто? Чечен. А они все поголовно враги народа. Не зря же их на спецпоселение к нам сослали. Видать, было за что.
Алабай хотел ответить в том духе, что все версии право на существование имеют, проверять надо. Но не успел. В разговор внезапно вклинился шустрый старший внучок:
- Деда, а пацаны говорят, что это беглые японцы геолога уходили. Замучили тайными обрядами и на снег выбросили потом.
Старик снова потянулся за ложкой. Шебутной малец втянул голову в плечи. Василий поспешно спросил, отвлекая хозяина от расправы.
- Это какие японцы? Откуда?
- Обнаковенные, - пожал плечами Белоглазов. – Жёлтые, узкоглазые. Лаготделение у нас в Белоусовке. Цельных три барака нехристей нагнали. Может и они убили. Так-то вроде тихие, лопочут по-своему, кланяются чуть чего. Но собираться любят, энто есть. Попривозили с собой тряпки, маски всякие. Нацепят бабьи платья, морды размалюют и пляшут. Вроде как тиянтер у них. Тьфу, срамота!
- А беглые почему? – вновь подал голос Ямщиков.
- Дак потому что бежали. Правда, давно, по осени ещё. Кого-то вроде нашли, стрелили сразу. А кто может и до сих пор бегает?
Версия была неожиданная. И как это Кисунько вчера о ней не обмолвился? Правда, Василий Степанович не мог взять в толк, зачем бы японцам, даже беглым, убивать геолога. Что он им сделал? От мысли о зловещих тайных обрядах Алабай был далёк. В отличие от деда Белоглазова, Смирной не один год провёл на Дальнем Востоке и кое-что о восточных соседях знал. Они и впрямь способны хладнокровно применять самые изуверские пытки. Но вот тайных обрядов с умучиванием пленников у них вроде бы не водилось. Не дикари с острова Мумбо-Юмбо, чай. Цивилизованный народ. Гитлеру союзники.
Однако проверять и эту информацию придётся. И как успеть до десяти, когда пойдёт полуторка в город? Разве что Ямщикова послать. Пусть версия явно тухлая, но сходить в лаготделение и с начальством потолковать о подробностях быта пленных японцев помощник наверняка сможет.
А если ему по шее дадут и погонят от ворот? Такое тоже могло быть. Хоть и работали в ВКО милиция и МГБ под одной крышей, но о разнице в положении ни там, ни там не забывали. Ну, вот и посмотрим, чего стоит новоявленный ученик. Справится – честь ему и хвала! Что делать, если не справится, Василий Степанович предпочитал пока не думать.
* * *
Скважина, о которой толковал дед Белоглазов, располагалась в полях, верстах в трёх от посёлка. На счастье Смирного, туда не раз ездили тракторами, так что не надо было торить дорогу через сугробы. Правда, идти было если и легче, то самую малость. Снег в тракторной колее, не раз оттаивавший за зиму, в нынешний крепкий мороз взялся ледяными грудами каменной твёрдости, по которым скользили сапоги с давно стёршимися подмётками. Василий брёл, чертыхаясь, и с каждым шагом всё отчётливее ощущал больную спину. Но попутного транспорта не было, так что и это невеликое, в общем, расстояние, запомнится ему надолго.
Да и подаренный в МУРе макинтош, уже изрядно задубевший на морозе, практически не грел. Оказавшись перед необходимостью выбирать между пневмонией и радикулитом, Смирной прибавил шагу. Идти предстояло ещё долго. А на дворе не лето.
Ему вдруг вспомнилось грозовое лето 1922 года, когда всем Затонским райотделом гонялись они за единственной пролёткой – кто успел, тот и поехал. Чаще выигрывал начальник райотдела, товарищ Евграшин. Так что сотрудникам угро приходилось чаще бегать пешком.
А хорошее было время...
«Да вы, никак, ностальгируете, Василий Степанович?» - отчётливо прозвучал насмешливый голос в голове.
- Ностальгирую, Батя, - вслух признался Смирной. Благо, слышать его в заснеженном поле никто не мог.
«По нашей раздолбанной пролётке с единственным игреневым мерином на всё отделение?»
- Я был молод и бегал резвее этого мерина, - усмехнулся Василий. – Опять же, тепло было. Разве что одно плохо было тем летом. Верочка обо мне и думать тогда не хотела.
«Ещё как хотела! – хмыкнуло пространство. – Я, можно сказать, живой свидетель, что вы Вере Яковлевне уже тогда покою не давали. Как гвоздь в сапоге. Мелочь, а поди забудь!»
Батя никогда не упускал возможности вылить ушат холодной воды на замечтавшуюся Васькину голову. Не любил он романтики. Даром что сам всю жизнь был в центре самой романтической городской легенды. А может именно поэтому.
- Я приму это к сведению, - пробурчал Василий и поймал себя на том, что снова подсознательно копирует Якова Платоныча.
Тем временем буровая вышка, ещё недавно казавшаяся такой далёкой, успела заметно приблизиться.
«А что, Василий Степанович, за разговорами и дорога короче?» - вновь подало голос пространство за правым плечом.
- Или дурак думкой богатеет, что точнее, - хмыкнул Смирной, усмехаясь про себя.
Ну, не медиум же он, в самом деле, чтобы всерьёз разговаривать с ушедшим. Просто с самим собой беседовать – это ещё безумнее звучит. Вся эта блажь – от одиночества. Верочка на своей стройке, он её четыре месяца не видел, пока помогал московским товарищам банду ловить. И ещё неделю не увидит. Детей тоже разбросало по свету. Благо что живы все, война пощадила.
Вот только никак не привыкнуть к тому, что так и тянет обернуться на ходу, увидеть знакомую сухощавую фигуру в старомодном пальто и шляпе, худое, суровое лицо. Не совета спросить, а так... Просто чтобы рядом был. Десять лет прошло, а эту пустоту ничто так и не заполнило.
Смирному показалось, что где-то на грани слышимости прозвучал такой знакомый резкий выдох. Батя всегда пыхтел, когда сердился или нервничал. А нервничал он всегда, когда стеснялся.
«Делом займитесь, Василий Степанович!»
- Да я вот буквально уже сейчас...
Очертания невысокой буровой вырисовывались в белёсом от мороза небе практически над головой. В ноздри ударил запах печного дыма, который круто поднимался вверх из трубы над крышей вагончика-тепляка.
А ещё ветерок донёс дух крепчайшей махры. Под навесом тепляка, где были сложены дрова, стоял среднего роста смуглолицый человек в армейских штанах и ватнике и курил, забрав цигарку по-солдатски в горсть. На левой руке не хватало двух пальцев.
Незнакомец обут был в валенки, чему Смирной люто позавидовал. У него пальцы в сапогах уже звенели. А ещё человек носил ушанку со звездой. Вообще-то на «гражданке» звёздочку полагалось отстёгивать, но тот, к кому сейчас шёл Алабай, предпочёл этого не делать. И это о нём многое говорило.
- Хамид Умаров? – спросил сышик, подходя почти вплотную.
- Так точно, - коротко ответил курильщик низким глуховатым голосом.
- Капитан Смирной, Василий Степанович, отдел по борьбе с бандитизмом Управления милиции ВКО.
Ответный взгляд чеченца был непонятным. Чёрные глаза, обведённые тёмными кругами, глянули без страха, но с каким-то тяжёлым пониманием. Словно Умаров ждал, что за ним придут.
А может и ждал...
- В тепляк иди, капитан. Я сейчас, - он отступил, пропуская сыщика мимо себя.
Василий шагнул вперёд, украдкой расстёгивая кобуру – на случай, если чеченец попробует наделать глупостей. Впрочем, огнестрельного оружия не видать, нож если и есть, то его Василий не сильно боялся. Ростом Умаров уступал ему на полголовы.
За спиной послышался шорох и стук поленьев. Смирной резко обернулся, но опасности не было. Чеченец набрал целую охапку дров, прижимая их к груди. Нападать он, похоже, не собирался. Под опустевшим углом поленницы обнажилась голая земля. И Василий, почти бессознательно шагнул к этому пятачку, ожидая увидеть знакомую коричневатую пыль, похожую на древесные опилки. Но почва была совсем иная – свинцово-серого цвета. Как у больнички.
На ровной площадке у буровой вышки снег был местами вычищен, местами крепко утоптан. На проплешинах проступала всё та же вездесущая свинцовая пыль. Если Умаров и имеет отношение к гибели геолога, то произошло это где-то в другом месте. Впрочем, осмотреть площадку всё же надо. Вдруг приметная земля всё же обнаружится.
Василий Степанович преодолел желание немедленно зайти в тепло и споро, как гончая, двинулся в обход площадки, огибая бухты троса, штабеля каких-то ящиков, укрытых брезентом, укромное дощатое строение, стоявшее на задах вагончика – куда же без него! Остановился возле длинного сарая, запертого на висячий замок:
- А здесь что?
- Керносклад. Образцы породы храним.
- Открой.
Чеченец ссыпал свои дрова у входа, вынул ключ и отпер замок. Глазам Василия в полумраке предстали ряды деревянных ящиков с непонятными надписями, сделанными химическим карандашом.
Пол керносклада был земляным. Но почвы, похожей на ту, что Смирной снял с полушубка убитого, нигде не было видно. Вот теперь можно и в тепляк идти, пожалуй.
В двери вагончика Умаров шагнул первым, вновь нагрузившись поленьями. Неловко нащупал дверную ручку искалеченной левой рукой. Внутри сразу прошёл к печке-буржуйке, и без того раскалённой мало не докрасна. Свалил дрова, пододвинул поближе табурет:
- Здесь садись, капитан. Тебе надо.
Василий повиновался без слов, потому что и впрямь было надо. Хорошо бы ещё скинуть обувь,  он подозревал, что портянки примёрзли к сапогам.
Умаров неторопливо сел на топчан у стола, достал флягу, плеснул в оловянную кружку. Остро пахнуло спиртом.
- Будешь? – спросил хрипло.
Выпивку Василий никогда не жаловал. Хотя при необходимости мог крепко выпить, не пьянея. Но сейчас не тот случай. Ему ещё обратно идти. А спирт, давая мимолётную иллюзию тепла, на деле отнимал его куда быстрее. Поэтому милиционер только отрицательно качнул головой.
Хамид опрокинул кружку в себя, зажевал ржаной горбушкой, даже не поморщившись. Поднял на Смирного тёмный тяжёлый взгляд и снова застыл без слов. Василий Степанович понял, что разговор начинать ему. Он предпочёл бы, чтобы подозреваемый сделал это сам. Молчание следователя всегда нервирует подследственного, так что человек многое выдаёт о себе, когда начинает говорить по своей инициативе. Но, похоже, не в этот раз.
- Не спросишь, зачем пришёл?
- Ты сам знаешь, капитан. И я знаю. Зачем спрашивать?
- Тоже верно. Тогда так. Ты убивал геолога? Только честно.
- Честно? Нет.
Василий длинно выдохнул. Похоже, он опасался услышать утвердительный ответ. Почему?
А потому, что картина убийства Капустина не вязалась с Хамидом Умаровым, как он его понимал.
«Интересно! И как именно?» - раздалось из пустоты за правым плечом.
Захотелось досадливо отмахнуться. Потому что это было скорее не понимание, а верхнее чутьё Алабая. Смирной глубоко вздохнул и заставил себя мысленно разложить всё по полочкам.
Картина убийства не совпадает с личностью подозреваемого. Такой, как Хамид, если убьёт, то при всех. И скрываться потом не будет, путать следы, пытаться выгородить себя. И добиваться любви единственной женщины он станет как-то иначе. Скорее уж перекинет через седло и увезёт. Хотя... этот не увезёт. Он и сам не собирается бежать. Точно ноги у него перебиты.
А ещё Василий поймал себя на том, что ему сложно сказать «гражданин Умаров» и обращаться на «вы». Подмывало сказать «товарищ Умаров». Хотя делать такие выводы пока ещё было рановато.
- Хорошо, - вздохнул Смирной. – Тогда расскажи мне про Капустина.
И на этот вопрос Хамид не торопился отвечать. Взгляд на несколько мгновений опустел, словно чеченец вглядывался куда-то внутрь себя. Потом всё же ответил:
- Хороший человек. Правильный.
- И в чём это выражалось?
Подозреваемый снова надолго замолчал, точно перебирал воспоминания.
- Себя не жалел, - наконец вымолвил он. – Буран, не буран, надо – приедет.
- Вы работали вместе. К жене он не ревновал?
Хамид покачал головой:
- Он её любил. Правильно любил. Доверял. Знал, что она не обманет. И я не обману.
Смирной отметил про себя – Хамид не удивился, когда он упомянул про убийство. Притом что официальной версией в посёлке до сих пор считался несчастный случай.
- Так ты тоже думаешь, что Капустина убили?
Утвердительный кивок в ответ.
- И почему?
- Следы верёвки на кожухе. И поза. Он руки дыханием греть пытался.
Факты, озвученные чеченцем, полностью совпадали с тем, что увидел он сам. Это уже интересно!
- Откуда знаешь?
- Я там был... когда его нашли. Послушай, капитан, я хочу, чтобы ты правильно понял, - теперь Хамид смотрел ему прямо в глаза. - У меня тридцать ходок за линию фронта. Я умею смотреть, куда надо. И видеть, что другие не видят.
И это делает Умарова либо умным подозреваемым, либо очень ценным свидетелем. Пока Смирной склонялся ко второму.
- И что же ты видел? Кто мог желать смерти геологу?
Чеченец снова отвёл глаза, напряжённо глядя куда-то в сторону буржуйки. Потом медленно сказал.
- Ну, я должен был желать. Ты об этом думал, капитан. Поэтому пришёл. Но я не желал. Она с ним счастлива была. А я ей горя не хочу.
- Хорошо, а другие.
- Другие тоже могли, - через силу выдавил Хамид. И снова надолго замолчал.
Смирной начал злиться. Он уже просчитал Умарова и понял, отчего тот молчит. Но ему-то от этого не легче. Он следователь, ему надо знать.
- Ты на фронте в каком звании был?
- Старшина.
- Значит так, старшина. Ты ни на кого не доносишь. Ты мне рассказываешь факты, а я делаю выводы. Или не делаю. Идёт?
Хамид выдохнул, кивнул и заметно расслабился. Василию и самому стало легче, когда он определился с обращением, окончательно переводя чеченца из подозреваемых в свидетели. Возможно, следователь из управления решит иначе. Но он, собака старая, для себя всё уже решил.
- Я тебе расскажу, - начал Хамид. – А ты уже сам решай, какое это отношение имеет... В клубе это было, в декабре ещё. Новый год праздновали. Алексей тогда Бугру по морде дал.
- А Бугор – это кто?
- Бригадир смены. Копылов его фамилия.
- Ага. И что сделал Бугор Копылов? За что в морду схлопотал?
Хамид снова замолчал, но на этот раз взгляд его упёрся в стол. Василий мысленно приготовился, что сейчас ему соврут. Но услышанное не противоречило тому, что он уже знал.
- Он про Наташу плохо сказал... Мы с ней танцевали. Алексей разрешил. Он не танцевал, а Наташа это любит. Я не слышал, что Бугор Алексею сказал. Слышал бы – сам убил. А Капустин просто развернулся и ударил так, что зубы в стороны полетели. Бугор упал бы, его «шестёрки» удержали, потом увели. Он тогда ещё обещал с Алексеем посчитаться.
- «Шестёрки»? - Василий зацепил ухом неподходящее слово. Откуда лагерный лексикон в устах фронтовика?
- Он сам их так называет. Есть у него в смене близнецы Прохор и Никифор. Из местных, а Копылову в рот заглядывают.
- Бугор, стало быть, пришлый?
- В сорок втором появился. Говорит, что с Западного фронта, комиссовали по ранению. А только если он и воевал, то в штрафных ротах.
- Это откуда следует?
Хамид поморщился:
- Словечки проскакивают уголовные. Наколка «ИРА» на руке. Какой из него фронтовик?
И впрямь, с такими наколками - и в армию? Бугор-то похоже из непримиримых.
- А это не та смена, которую в «синей блузе» продёргивали, что вечно в хвосте плетётся? –Смирной решил попутно проверить ещё одну гипотезу.
- Они. С планом у них вечно беда.
- А правду говорят, будто Алексей Капустин приписками заниматься не давал?
Умаров снова надолго замолчал. Когда заговорил, ответы вновь звучали лаконично, как в Спарте:
- Может быть. Не знаю. Меня там не было, - и добавил после паузы. - Они в шахте, я здесь.
- А здесь ты чем занимаешься? – решил уточнить Василий.
- Разведочным бурением. Мы оконтуриваем рудное тело. Берём керн, это пробы породы. Геолог анализирует пробы и смотрит, куда пошла руда.
- Ты знал, что Капустина уже пытались столкнуть в рудоспуск?
На этот раз чеченец смотрел прямо на него, удивлённо и молча покачал головой.
В общем, версию о причастности Хамида Умарова к убийству геолога Василий рассматривал как весьма сомнительную. Всё может быть, конечно. Но в первом покушении он участвовать не мог физически. А местом убийства никак не мог быть ни тепляк, ни керносклад.
- В посёлке часто бываешь?
- Почти не бываю, - хмуро выдавил Хамид. – Незачем. Ребята приезжают, продукты привозят, уголь тоже.
- Ну, мало ли. Своих проведать.
Взгляд, который Умаров вбил в Василия Степановича, был тяжёлым, как керн, который бурильщики добывают из скважины.
- Ты не понимаешь, капитан. Нет здесь моих. Мои по всей земле под фанерными звёздами лежат - от Москвы до Ростова, от Сиваша до Риги.
- А семья?
Вроде бы Наталья с Алевтиной рассказывали, что Хамид приехал в Белоусовку сам, вслед за родными? Вот сейчас и проверим.
На этот раз замолчал чеченец надолго. Он угрюмо смотрел в стол и словно наливался какой-то грозовой силой, так что Смирной подобрался, порадовавшись, что так и не застегнул кобуру. Какая ещё молния полыхнёт из этой тучи?
- Слушай, капитан, ты всё равно до этого докопаешься. Ну, не ты, так другие. Я расскажу, чтобы ты всё правильно понял, - начал Умаров. Гроза глухо рокотала где-то на грани слышимости, но голос чеченца звучал на удивление спокойно. – Мы вайнахи, до войны жили на Кавказе, в селении Старые Атаги. Я служить ушёл ещё до Финской, потом остался на сверхсрочную. Дома у меня мать с отцом были, старые совсем. А в феврале 44-го их всех собрали, посадили в студебеккеры и повезли на станцию. Сказали, что враги. Я знаю, что есть враги. Но мой отец тут причём? Моя старая мать?.. В теплушках ехали две недели. Кто умирал, просто выгружали на ближайшей станции и складывали мёрзлые трупы в штабеля. Потом казахи их хоронили. Мою мать, наверное, также. Я даже не знаю, где это было... Отец доехал. У него был туберкулёз, но он ещё год здесь прожил. Я похоронил его в начале января...
Когда высылали чеченцев, Смирной служил далеко на востоке. Так что знал он об этом примерно то же, что и все. То есть, почти ничего. Говорили, будто чеченцы приветствовали Гитлера и многие ушли в каратели. Но к Хамиду Умарову это точно не относилось.
Хамид прервался, снова плеснул себе спирту, выпил, не поморщившись, как воду.
– Ладно, слушай еще. Когда меня ранило, в части уже был приказ о высылке неблагонадёжных. А ранило меня совершенно по-дурацки. Сколько за линию фронта ходил – одни царапины, а тут... – он с ненавистью поглядел на свою искалеченную руку. – Граната прилетела в окоп. Я её отбросил, а она взорвалась – практически в руке. Часть осколков до сих пор в груди, так и не извлекли. В госпитале восемь месяцев лежал... Так вот. Когда отправляли из медсанбата в госпиталь, ко мне пришёл командир полка. И сказал: «Слушай, что я тебе скажу, старшина. За твой подвиг, за спасение боевых товарищей я должен представить тебя к награде. Но тогда поднимут твою анкету, а там написано, что ты из Чечни. Так что всё, что я могу – это записать тебя сейчас грузином. Командир медсанбата в курсе. После госпиталя ты вернёшься и сможешь вновь сражаться за Родину. Что ты выбираешь?» И я сказал: «Пишите меня грузином».
- Интересно, - подал голос Смирной. – А уполномоченный НКВД куда смотрел?
- Особист тоже знал. Он был хороший человек... лейтенант Жуков. Вначале мы его опасались, само собой. Но он правильный был. Не из тех, кто за солдатский трёп звёздочки себе на погоны зарабатывает. Послушай, капитан! – Хамид вскинул голову. В глазах плескалась боль пополам со слезами, вызванными спиртом. – Я хочу, чтобы ты понял. Сейчас я это тебе рассказал, потому что никого из них уже нет. Тогда же, в апреле 44-го, в Крыму... бомба прилетела прямо в штаб. Мне об этом друзья в госпиталь написали. Они все сейчас неподсудны. И командир полка, и военврач, и лейтенант Жуков...
- А как ты оказался снова чеченцем?
Хамид снова посмотрел на свою руку – с холодным выражением, как на что-то чуждое, не имеющее к нему отношения.
- Кисть толком собрать так и не смогли. Два пальца пришлось отнять. И осколки в груди. Меня комиссовали по ранению. Когда готовили документы на выписку из госпиталя, я сказал, что в части произошла путаница с национальностью. А потом поехал сюда. Вот и всё. Если есть моя вина, пусть судят. А больше за мной ничего нет. Слышишь, капитан? – он возвысил голос, и прозвучало неожиданно чисто. Похоже, хрипотца в нём – от боли, задавленной глубоко внутри.
- Слышу, старшина, - после паузы ответил Василий. – Ты вот что, пусти меня за стол. Я сейчас протокол опроса свидетеля напишу, ты подпишешь. А вот это вот всё... – он в досаде махнул рукой. – Про лейтенанта Жукова и так далее... Ты молчал об этом до сих пор. Молчи и дальше. Их нет, но там ещё семьи могут быть. А время сам знаешь, какое.
- Знаю, - глухо откликнулся Хамид.
Но чёрные глаза блестели ярко, точно гроза и впрямь пронеслась, отгремела, смыла дождём грязь и копоть, а теперь где-то там, в глубине вставала радуга.
- Спасибо тебе, капитан. Ты это... пиши. Не торопись. Через час машина за керном придёт, с ней назад поедешь. А я пойду, покурю? Очень курить хочется.
- Иди, - разрешил Смирной и расстегнул планшет, доставая чистые листы и карандаш.
Предстояла самая неприятная часть следственной работы – оформление протокола. Батя, помнится, тоже до скрежета зубовного её не любил. Надо бы аккуратнее оформить эти откровения. Кто их там ещё читать будет? Эх, самому бы следователем! Но сейчас ты опер, товарищ Смирной. Так что нюхай, собака старая. Что вынюхаешь, то твоё.
Он взглянул на часы. Так. На сегодняшний транспорт до города он опять не успевает. Ну, это и к лучшему. Что там ещё за следователи в ОББ ВКО? Разберутся ли? А пока у него есть ещё шанс покопаться самому. Стоит, пожалуй, познакомиться со сменой Бугра Копылова.
Теперь он мог себе позволить почувствовать пальцы ног, которые почти нестерпимо болели, отходя в тепле. Это хорошо, что назад на машине. Не хватало ещё добегаться до ампутации. Где бы валенки достать? Зима идёт на убыль, но судя по сегодняшнему, морозов на долю Смирного ещё хватит.
Интересно, что там Ямщиков насчёт тех беглых японцев накопал?
__________________________________________________________
1.  Фарфор с синей «кобальтовой» сеткой - геометрическим узором из пересекающихся голубых линий на белом фарфоре впервые появился в годы Великой Отечественной войны, в 1944 году, когда Ленинград возвращался к жизни после блокады. Автором стала художница Анна Адамовна Яцкевич — она разработала именно такую сетку, которая затем стала визитной карточкой Ленинградского (бывшего Императорского) фарфорового завода.
2. ИРА – «иду резать актив». «Активом» в уголовных зонах называли тех, кто сотрудничал с лагерной администрацией. Воровской «закон» запрещал идейным ворам любые контакты с властью. Тех, кто позорил честь вора таким сотрудничеством, называли «суками».
В годы войны многие заключённые шли в армию, воевали в штрафных ротах, а после ранения – в строевых частях, как «искупившие кровью». После войны фронтовики из бывших уголовников часто вновь возвращались на криминальную стезю и попадали в лагеря. Там развернулась настоящая резня, которую назвали «сучьими войнами». «Воры», просидевшие всю войну на зоне, насмерть бились с фронтовиками-«суками». Как правило, победители вырезали своих противников подчистую. Так что зоны поделились на «воровские» и «сучьи». Настоящие масштабы этой трагедии до сих пор неизвестны.