ПРАЗДНИЧНЫЙ СБОР
Идти на праздничный сбор Вовка Мухин совсем не хотел. Потому что какой может быть праздник у человека, из-за которого 4-а проиграл «бэшкам» соревнование в честь 50-летия Великого Октября?  Весь отряд целый год боролся за звание правофлангового. И уже практически победил. А вчера...
Ноябрь выдался тёплым, так что финальной точкой социалистического соревнования между пионерскими отрядами дружины имени Павлика Морозова (то есть школы №10) вожатые решили сделать сбор металлолома. И здесь дружный и напористый 4-а тоже был на высоте – натаскал огромную кучу гнутых арматурных прутьев, ржавых кроватей, дырявых кастрюль и мятых чайников. Было совершенно очевидно, что она больше, чем у всех остальных отрядов.
Но потом «бэшки» приволокли длиннющую и ужасно тяжёлую штуковину из авторемонтной мастерской городского таксопарка. Вовка был одним из немногих, кто знал, что эта штука называется «карданный вал». И она действительно тяжёлая.
Тем временем до подсчёта результатов оставался ещё час, а победа буквально уплывала из рук. Вначале «ашки» всей толпой ринулись в таксопарк, но мужики в промасленных комбинезонах, смеясь, ответили, что весь ненужный хлам уже отдали сегодня пионерам.  Удручённые неудачей ребята побрели на школьный двор, как вдруг рыжий Генка Пахомов ковырнул землю носком ботинка:
- Робя, глянь чего я нашёл!
Под ногами, засыпанный  мусором и опавшей мокрой листвой, обнаружился канализационный люк. Закрытый тяжёлой круглой крышкой. Металлической!
- Уррааа! – заорали все и принялись выковыривать этот люк из земли, помогая себе палками и очередными арматурными прутьями, подобранными на попутной помойке.
Люк был очень тяжёлый. Он один должен был перевесить все достижения соперников. Надежда на победу снова разгоралась ярким пламенем в душах ребят.
Один только Вовка Мухин наотрез отказался участвовать в добыче и транспортировке крышки. От него, конечно, и пользы в общем деле было немного. Самый маленький, с первого класса на физкультуре по росту последний стоит. Но дело было в принципе.
А Вовка тоже пошёл на принцип.
- Нельзя брать, - тихо сказал он. – Если колодец открыть, в него машина может провалиться. Авария будет.
Машины были Вовкиной тихой, но пламенной страстью. Хотя ему и ездить на них ещё не доводилось. Один раз только – на такси от вокзала, вместе с родителями. Он тогда ещё совсем маленький был.
- Да тут и не бывает никого! – попытался возразить Генка, но уже не так уверенно.
- Всё равно, - продолжал настаивать Мухин.
Все замолчали и в ожидании посмотрели на Глеба Никитина. На него всегда смотрели в сложных ситуациях. Глеб был самый умный. Он всегда мог выкрутиться, когда ему случалось не выучить «домашку». И страшные истории во дворе рассказывал лучше всех. А в военных играх был за командира.
Глеб внимательно осмотрел люк, даже обошёл вокруг. Потом глубокомысленно сказал:
- Он всё равно треснутый. Так что мы даже хорошее дело сделаем. Мы заберём негодный, а его потом заменят на годный.
- Правильно! – поддержали все ребята и с облегчением взялись за находку снова.
Только Мухин упорно не хотел участвовать в общем деле.
- Неправильно, - тихо сказал он. И за люк так и не взялся. Так и шёл рядом, пока они все пыхтели, с трудом коряча неподъёмную крышку.
А на школьном дворе оказалось, что всё зря. Пионервожатая Алла Витальевна находку не приняла и заставила вернуть на место. Когда тащили обратно, Вовка пытался помогать, но его оттолкнули. Ему больше не было место в дружном коллективе 4-а.
Правофланговым отрядом по итогам соревнования стали «бэшки». То есть, отряд имени Марата Казея. А отряд имени Вали Котика, который по всем статьям заслужил победу, остался позади. Из-за Вовки Мухина. Так решили все. И Вовка даже не посмел напомнить, что вожатая люк всё равно не приняла.
С утра 6 ноября ему объявили бойкот. То есть, не разговаривали вообще. По-хорошему, полагалось бы его вообще не замечать, но одноклассники Вовку замечали. Сверлили укоряющими взглядами и ничего не говорили. Лучше бы говорили, наверное.
Четыре урока Вовка ещё как-то вынес. Но на пионерский сбор сил у него уже не осталось. Он спрятался в раздевалке. Сидел, съёжившись, среди курток и пальто, вдыхал противный кислый запах мокрой шерсти и мечтал сделаться маленьким-маленьким. Чтобы его не видел никто на свете.
Вовка не понимал, как ему теперь жить. С одной стороны, он знал, что прав. Нельзя было брать эту крышку и оставлять открытый люк. Но ребята тоже были правы. Потому что он им не помог. Считай – бросил! А может всё это он сам себе надумал – про крышку и опасность аварии? И это всё, потому что он слабак? Испугался трудностей, а теперь пытается прикрыть свою вину... Ответа у Вовки не было. И он сильно сомневался, что найдёт его среди мокрых пальто. Просто не хотелось, чтобы его видели.
Но его увидела вожатая Алла Витальевна.
- Мухин, а ты почему не на сборе?
Он попробовал что-то мямлить, но получалось всё равно неубедительно. Он же не Глеб Никитин, чтобы так вот сходу выдумать оправдание. Хотел сказать, что его тошнит, потому что внутри и впрямь было тошно. Но Алла Витальевна не стала и слушать:
- Немедленно в класс!
И сама его туда запихнула. Для убедительности встала у входа, красноречиво скрестив руки на груди.
Вовка просочился к своей второй парте в третьем ряду, мучительно переживая чужие взгляды. Место по соседству пустовало. Ирка Терехова, с которой он сидел с начала года, демонстративно отсела от него ещё на первом уроке.
Впрочем, взглядов Мухину досталось не так уж много. Большинство было отдано гостю, которого Алла Витальевна назвала «живой историей» и участником революционных событий. Когда его представляли, Вовка сидел в раздевалке и теперь понятия не имел, кто этот старик и как его зовут.
Живой участник революционных событий чем-то напомнил Вовке собственного деда. То ли редкими волосами, зачёсанными на бок, то ли стариковской прозрачной щетиной на сухом, изрезанном резкими морщинами лице, то ли палкой в руках. Только у деда не было столько орденов и медалей на потёртом коричневом пиджаке. У «живой истории» был даже орден Боевого Красного Знамени, орден Ленина, орден Отечественной войны. А у Вовкиного деда только Знак Почёта. И ещё этот старик был живой. И довольно энергичный. А Вовкиного деда не стало ещё пять лет назад.
Тем временем «классная» - молодая историчка Вера Владимировна вдохновенно рассказывала:
- Ровно сорок семь лет назад, холодной ночью 8 ноября 1920 года красноармейцы шли в последнюю битву Гражданской войны. Шли по пояс в ледяной воде, на ледяном ветру. Но их согревала неугасимая вера в правоту дела революции. Среди этих пламенных бойцов был и наш сегодняшний гость – товарищ...
Историчка замешкалась, забыв фамилию, заглянула в тетрадку на столе. Но, видимо, страница была не та, потому что она так и не назвала имя. Вместо этого вдохновенно взмахнула рукой и попросила:
- Поделитесь с нами своими бесценными воспоминаниями о героическом прошлом нашей Родины и о своём лично!
Старик усмехнулся тонкими губами, произнёс резким, каркающим голосом:
- А не было никаких таких моих особых подвигов. Я был один из 20 тысяч бойцов, которые пошли по Гнилому морю в обход Перекопского перешейка.
- Страшно вам было? – не выдержав, перебила выскочка Леночка Андреева.
- Да чего там страшного? Это же не в штыковую на пулемёты, не сабельный бой. Холодно было – это да. Такие морозы, как в ту ночь, в Крыму-то редко бывают. Держишь винтовку над головой, а руки стынут, немеют. А ногам почти тепло, они же в воде. Вода в мороз почти тёплой кажется. Бредёшь осторожно. Та, что в сапоги уже налилась, слегка согреться успевает, так ты стараешься её не расплескать и холодной снова не зачерпнуть. Я шинель-то за пояс подоткнул, а она вывалилась. Намокла, как чугунная стала. Из-за неё идти ещё тяжелее. И главное – непонятно, когда это всё закончится.
- А когда Перекоп штурмовали с тыла, чувствовали вы, что наступает миг победы? – подсказала учительница. – Нашей окончательной победы!
Старик задумался, стиснул обеими руками свою трость. Потом снова усмехнулся:
- А правду вам сказать? Или как положено?
- Правду, правду! – загалдели все.
- А правду сказать, так я уже почти ничего не чувствовал, - хмыкнул герой революции. – Простудился я в Сиваше, в жару был. У меня сердце-то было пламенное, а комплекция – так себе. Не богатырская, в общем. Маленький, шуплый, белобрысый. Вот как ты, - старик дружелюбно глянул на Вовку.
И Вовка тут же ощутил на себе неодобрительный взгляды своих одноклассников. Всех тридцати человек.
- Помню, бежал куда-то в темноте, - продолжал вспоминать ветеран. - «Ура» кричал. Даже пырнул кого-то штыком. Но это не интересно, ребята. Не надо вам знать про то, что на войне бывает. Мы для того и воевали, чтобы ваше, значит, будущее, проходило под мирным небом. И в Гражданскую воевали, и в Отечественную. И это не подвиг был. Вернее, подвиг, но не мой. А всех двадцати тысяч бойцов, - добавил он со значением.
Кажется, слова ветерана что-то перепутали в сценарии у Веры Владимировны, она снова замолчала и заглянула украдкой в свою тетрадку.
Паузой воспользовался рыжий Генка, чтобы задать совершенно дурацкий вопрос:
- А вы Ленина видели?
- Нет, Ленина я не видел, - серьёзно ответил ветеран. – Я ведь кто? Маленький человек, один из многих. И дела мои были не то чтобы большие. Просто нужные.
Установилась неловкая пауза, потому что никто не мог понять, о чём ещё старика можно спрашивать. Если он о героическом рассказывать не хочет. Вера Владимировна принялась листать свою тетрадку.
И тут грянул гром. Персонально над Вовкиной головой. Принципиальная Ирка Терехова поднялась во весь рост и громко врубила:
- А как на Гражданской войне поступали с теми, кто товарищей предал?
- Предал? – медленно спросил дед, недобро прищурившись.
- Ну да. Бросил, - неумолимо уточнила Терехова. – По законам военного времени, да?
Старик только покачал головой, криво усмехнувшись:
- Про законы военного времени – это вы из книжек знаете? Из кино, поди? Грамотные ребята.
- Знаем, - жёстко ответил Глеб Никитин.
И тоже на Вовку посмотрел. И все посмотрели. И Вовка почувствовал себя так, будто стоит он перед строем. Где-то там, в Крыму, в двадцатом году. У него ноги мокрые. И гимнастёрка мокрая, и ремня нет. А над ним хмурое ноябрьское небо, позади свинцово-серое море. А перед ним боевые товарищи с винтовками. И сейчас раздастся команда: «Пли!»
- Нет, вы скажите, как там по правде было? – настаивал Генка. – Расстреливали трусов?
Старик нахмурился, словно не хотел отвечать, сложил руки на своей трости, тонкие губы сжал. Потом всё же решил ответить:
- Да по-всякому было, если честно. Бывало, что и стреляли, не разобравшись. Дури много было. У меня в том числе. Всё казалось, что надо понадёжнее «весь мир насилья» разрушить. До основанья, значит, а затем... А вот что затем – многие это представляли тогда-то? Если бы мне тогдашнему да нынешнюю голову – ох, что бы я себе сказал! Может и выпорол бы даже. Так вот прямо штаны спустил – и по заднице!
Ребята сдержанно засмеялись, представив. А больше – от самого слова «задница». Учительница неодобрительно шикнула на них. Но старик совсем не обиделся.
-  А в вашей жизни, ребята, точно ещё нет ничего такого, за что расстреливать надо. Это уж вы мне поверьте!
- А если есть? – упрямо спросила Ирка Терехова. – Вот вы послушайте...
И выложила сходу про всё вчерашнее. Вовка уткнулся взглядом в парту с въевшимся чернильным пятном на крышке, словно ничего больше не было на свете, кроме этой крышки и этого пятна.
- Значит, струсил товарищ Мухин? – с иронией спросил ветеран.
- Нет, - беззвучно выдавил Вовка.
- А чего тогда?
Мухин встал за своей партой, ни на кого не глядя. Всё одно теперь ответ держать. И перед живым участником революции тоже.
- Нельзя, чтобы люк открытый, - без голоса просипел он.
- Это ты точно сказал, - одобрил вдруг ветеран. – Страшное дело могло быть, ребята! Если въехать в такую вот дыру да на хорошей скорости, колесо ведь можно там оставить. Машину рванёт, а водитель со всего маху грудью о руль, все рёбра всмятку. Я ведь сорок лет за баранкой. Всякое видел, и такое тоже. А вы, стало быть, вот такие принципиальные? И считаете, что не может весь отряд идти не в ногу, а только один человек в ногу?
Старик проскрипел это странно, Вовке даже показалось, что издевательски.
- Вот что я вам, ребята, скажу, - подался вперёд ветеран. – Горячее сердце и идеалы – это, конечно, хорошо. Но голову на плечах тоже надо иметь. Я сам это не сразу понял. Но вам расскажу. Вы умные. Может, вы-то сразу поймёте...
Он помолчал, вспоминая.
- В Крыму в больничке я провалялся долго. А после списали меня из Красной армии подчистую, потому как открылась у меня чахотка. Туберкулёз по-научному. И куда мне деваться? Я ведь только и умел, что фланцы точить. До войны учеником слесаря был на Сормовском заводе. А какие могут быть фланцы, если мировая революция, значит? Я большие дела вершил, в атаку ходил, а теперь опять на завод? Оклемался малость и выпросился в Поволжье – помогать голодающим. В двадцать первом году голод страшенный был, тридцать пять губерний пострадало. Люди мёрли, как мухи. Хлеб пекли из лебеды, из навоза. Кошек ели.
- Фу! – вякнул кто-то сзади, но на него тут же шикнули.
- Вот, дети, а вы хлебом в столовой кидаетесь! – с упрёком вставила Вера Владимировна.
- Не дело, - покачал головой ветеран. – Этот бы хлеб – да в то время. Я многое уже забыл, а детишки голодные так перед глазами и стоят. Бывало, приедем в деревню, а там уже в живых никого, только малые. Мать последнюю корку для них сберегала, сама померла, а они ещё живы. Тянут ручонки тонкие, как спички. На лицах одни глаза огромные: «Дядя, дай хлебца!» До последней крошки карманы выворачивал. А больше чем поможешь? Ух, как же я тогда ненавидел всю эту контру, которая хлеб прятала! Церковное добро мы реквизировали. У попов ведь золота и серебра много было. Сколько на эти ценности продовольствия купили потом!
- А вам самому есть не хотелось? – спросил толстый Вадька Блинов.
- Конечно, хотелось, - хмыкнул ветеран. – Поначалу даже очень сильно. Но как на голодных насмотришься, на мёртвых, иссохших – как они в избах, в юртах казахских под тряпьём скорчившись, лежат, так уже и кусок в горло не лезет. В общем, я тогда сам почти есть перестал. Ну и грохнулся в обморок прямо во время реквизиции. И снова меня в больничку, теперь уже в Тверь. Так тогда назывался наш город Калинин. А после отправили меня секретарём уездного комитета партии в город Октябрьск. Знаете, где море и лагерь «Красные зори»?
- Знаем, - загалдели ребята. В лагерь «Красные зори» хоть раз в жизни съездил каждый.
- Тогда город тоже по-другому назывался... Чёрт, из головы вон... Затонск? Зареченск? Вот ведь, - хмыкнул старик. – Что-то помню, перед глазами стоит. Иное – прямо будто вчера было. А иногда вот выскочит имя или название – и хоть ты плачь! Старость, ребятки.
Деду и впрямь было уже хорошо за восемьдесят. Но говорил и держался он бодро. А когда учительница перестала вмешиваться, слушать его стало по-настоящему интересно. Или это просто Вовка выдохнул и бояться перестал?
- Так я вам что рассказать-то хотел, - продолжил ветеран. – Приехал я, значит, в городок секретарить. А сам дурак дураком! В голове лозунги одни. Шашкой махать научился, а как и куда теперь жизнь жить – понятия не имею. И всё-то мне в этом городе не нравится! – дед оживился и прищурился ехидно. – Мне бы в коммуну лететь на том паровозе из песни. А тут паровоз вагоны с углём тягает. Бабы на вокзале пирогами с капустой торгуют – как при царе ещё торговали. В милиции бывший городовой командует. А пуще всего мне покоя не давал местный краеведческий музей. Для чего там предметы помещичьего быта сохраняются да для чего там картинки местного живописца по всем стенкам понатыканы? И вот через тот музей, ребята, у меня прозрение в жизни случилось.
Леночка Андреева пискнула что-то возмущённое. Она историю очень даже любила.
- Да я понимаю, - примирительно сказал ей дед. – Теперь-то понимаю. Ну, вот, стало быть, повадился я с музеем воевать. Так что журналистка местной газеты меня отвлечь решилась. Покажи, дескать, товарищ секретарь, городу новую жизнь – как она есть на самом деле! А что я о жизни-то знаю? Только то, что мне на митинге сказали. Поехал в Тверь, выпросил у председателя тамошней ЧК автомобиль – старый, убитый. Он и ездил-то еле-еле. Но в Затонске тогда и такого не было. Символ новой жизни, значит.
А в окрестностях городка тогда страшенная банда промышляла. Тогда плотину ГЭС только строили, чтобы ткацкую фабрику запустить, свет в дома, значит, дать. И банда убивала всех, кто пытался наладить новую жизнь, на стройке работал. И журналистку мою чуть не убили – за то, что правду про бандитов писала. А в затонском райотделе милиции служил тогда вовсе неподходящий, как на мой взгляд, человек. Как тогда говорили: «из старых спецов». Яков Платонович Штольман – он при царе ещё сыщиком был. Потом пропал на много лет, будто бы убили. А в начале 20-х аккурат объявился - живой. Подозрительно это, как думаете?
- Ещё как! – поддержал Глеб.
- Вот и я тоже так подумал. Были основания в нём контру подозревать. Потому как он шляпу носит. И вообще происхождение не пролетарское. Так оно и сталось. Милиция за бандой гоняется, причём чаще на своих двоих, потому как с лошадьми тогда в уезде сложно было. А я со своим символом новой жизни по митингам разъезжаю. И за Штольманом слежу, чтобы, значит, за руку поймать, когда он вредить станет.
Старик сощурился хитро и сделал многозначительную паузу.
- И он стал? – не выдержал Генка.
- А вот ты послушай! Пока я, значит, его подозревал, Яков Платоныч неуловимую банду вычислил. И вышел аккурат на главаря. Циркач его прозывали. Да только захватили их с помощником прямо там. Пытать начали...
У Вовки дыхание пресеклось от непоправимости происходящего. Всё, что рассказывал ветеран – оно ведь вправду было когда-то. И не где-нибудь, а прямо тут, на этой земле. В городке, где Вовкина бабушка живёт. А в настоящей жизни чудес ведь не бывает. Это же тебе не кино «Неуловимые мстители»!
- И что? – почти без голоса спросила Ира Терехова. – Их убили, да?
- В милиции знали, где наших банда в плен взяла, - продолжал рассказывать ветеран. – Только что в этом толку, если это в пяти верстах, а в отделении одна кобыла и та ледащая? Не успеть никак.
- А машина! – внезапно звонко выкрикнул Вовка. – Машина же есть!
- Машина – это ты верно заметил, - широко и одобрительно улыбнулся ему ветеран. И ткнул своей палкой в его сторону. – Есть машина. Ходит, правда, скверно, капризничает. Мы её тогда ведь так и звали – Гидра Империализма.
В классе послышался смех. Шутка ветерана словно дала всем надежду, что для тех незнакомых милиционеров из 20-х годов всё ещё могло закончиться хорошо.
- Да, машина. И за рулём я – дуб дубом. Молодой секретарь укома. Знаете, так, как тогда я, наверное, потом только в войну гонял, когда с грузом снарядов от бомбардировщиков уходил. И как только Гидра это выдержала! Но успели мы вовремя, спасли обоих. И Яков Платоныча, товарища Штольмана, и Васю, помощника его. Банду разъяснили всю подчистую, никого не осталось. А мне после того дела откровение было.
- Какое? – не выдержала уже учительница. Она давно забыла про свой план на столе и слушала старика не менее жадно, чем ребята.
- А вот какое! – со значением откликнулся ветеран. – Вот катался я по городу под красным знаменем, новую жизнь символизировал. А какая польза людям с того была? Смеялись только, когда моя Гидра на площадях глохла. А вот когда я на ней на помощь успел,  а потом ещё в милицию шофёром служить пошёл – вот тогда начался мне почёт и уважение. И главное, настала она – эта новая жизнь. Не сразу, но настала. Её же строить надо было. Не мечтать о ней, не песни петь. То есть, песни, дело хорошее, конечно, но не в них же главное! Дело надо было делать. На своём месте. Товарищ Штольман так всегда и говорил: "Делом займитесь!" Для начала вот банду извели. Потом плотину построили, дали ток, фабрика заработала. И пошла жизнь у людей. И я в этой новой жизни уже был не пятое колесо в телеге, а очень даже нужный механизм. Со своей Гидрой. Уж как я её холил и лелеял, чтобы только бегала, чтобы всегда и везде успевать. Она и бегала. Знаете, до какого года? До 1940-го, вот так!
В словах деда прозвучала тихая гордость. И Вовка, кажется, его понимал.
- А какой марки автомобиль был?
- «Лорен-Дитрих», - негромко и доверительно сказал дед – специально ему.
И Вовка кивнул в ответ, хотя марка была какая-то старинная и вовсе незнакомая. Надо будет про неё обязательно узнать, раз у них тут, в этих самых краях такой легендарный милицейский автомобиль был.
- Вот вы, ребята, расстроились, что соревнование проиграли, - внезапно сменил тему старик. – Расстроились же? Друг дружку винить начали. А самого главного не поняли.
- А что главное? – тихо спросил Вовка. Теперь он уже имел полное право спрашивать. Потому что живой участник революции будто снял с него всю вину.
- А главное – что металл-то вы собрали! – с торжеством ответил дед, блестя глазами. – Его теперь переплавят, новые машины будут, станки.
- Космические корабли! – вдохновенно выдохнул Генка.
- Ну, это вряд ли, - усмехнулся дед. – Хотя чем чёрт не шутит? Может и корабли. И полетит ваш труд в космос, поплывёт в океан. Да малой шестерёнкой в большом механизме крутиться будет – и то добро, понимаете? А вы – соревнование! Да разве же в нём дело?

...Звонок прозвенел громко и резко, вызывая досаду. Потому что расходиться не хотелось. Хотелось немедленно пойти всем отрядом и совершить что-то маленькое, но важное – о чём говорил ветеран. Он, конечно, потом напомнил, что главный их долг – «учиться, учиться, учиться», как завещал великий Ленин. Но это было уже не про то, это было не главное. А главное – что-то такое, чего сам Вовка не понимал, слов для этого не находил. Оно просто было.
Учительница сказала, что их всех «опалило живое дыхание истории». Может оно и так называлось. А Вовка просто вдруг почувствовал себя большим, сильным и свободным. И почему-то чуточку старше и выше ростом.
После сбора вожатая Алла Витальевна попросила ветерана обязательно написать им в альбоме что-то на память: «Чтобы эта историческая встреча сохранилась в школе навсегда».
- Что написать-то? – вдруг заволновался старик. – Я же не учёный, не писатель. Простой шофёр.
- А вы коротко, - подсказала вожатая. – Самое-самое главное!
- Главное? – дед глубоко задумался, облокотившись на свою трость. Потом вдруг просиял. – Ну, давайте, напишу самое главное.
И аккуратно вывел на чистой странице:
«Ребята, делом займитесь!
Ипполит Поликарпович Редькин»