ПРАЗДНИЧНЫЙ СБОР
Идти на праздничный сбор Вовка Мухин совсем не хотел. Потому что какой может быть праздник у человека, из-за которого 4-а проиграл «бэшкам» соревнование в честь 50-летия Великого Октября?  Весь отряд целый год боролся за звание правофлангового. И уже практически победил. А вчера...
Ноябрь выдался тёплым, так что финальной точкой социалистического соревнования между пионерскими отрядами дружины имени Павлика Морозова, то есть школы №10 вожатые решили сделать сбор металлолома. И здесь дружный и напористый 4-а тоже был на высоте – натаскал огромную кучу гнутых арматурных прутьев, ржавых кроватей, дырявых кастрюль и мятых чайников. Было совершенно очевидно, что она больше, чем у всех остальных отрядов.
Но потом «бэшки» приволокли длиннющую и ужасно тяжёлую штуковину из авторемонтной мастерской городского таксопарка. Вовка был одним из немногих, кто знал, что эта штука называется «карданный вал». И она действительно тяжёлая.
Тем временем, до подсчёта результатов оставался ещё час, а победа буквально уплывала из рук. Вначале «ашки» всей толпой ринулись в таксопарк, но мужики в промасленных комбинезонах, смеясь, ответили, что весь ненужный хлам уже отдали сегодня пионерам.  Удручённые неудачей ребята побрели на школьный двор, когда рыжий Генка Пахомов ковырнул землю носком ботинка:
- Робя, глянь чего я нашёл!
Под ногами, засыпанный  мусором и опавшей мокрой листвой, обнаружился канализационный люк. Закрытый тяжёлой круглой крышкой.
- Уррааа! – заорали все и принялись выковыривать этот люк из земли, помогая себе очередными арматурными прутьями, подобранными на попутной помойке.
Люк был очень тяжёлый. Он один должен был перевесить все достижения соперников. Надежда на победу снова разгоралась ярким пламенем в душах ребят.
Один только Вовка Мухин наотрез отказался участвовать в добыче и транспортировке крышки. От него, конечно, и пользы в общем деле было немного. Самый маленький, с первого класса на физкультуре в шеренге по росту последний. Но дело было в принципе.
А Вовка тоже пошёл на принцип.
- Нельзя брать, - тихо сказал он. – Если колодец открыть, в него машина может попасть. Авария будет.
Машины были Вовкиной тихой, но пламенной страстью. Хотя ему и ездить на них ещё не доводилось. Один раз только – на такси от вокзала, вместе с родителями. Он тогда ещё совсем маленький был.
- Да тут и не бывает никого! – попытался возразить Генка, но уже не так уверенно.
- Всё равно, - продолжал настаивать Мухин.
Все замолчали и в ожидании посмотрели на Глеба Никитина. На него всегда смотрели в сложных ситуациях. Глеб был самый умный. Он всегда мог выкрутиться, когда ему случалось не выучить «домашку». И страшные истории во дворе рассказывал лучше всех. А в военных играх был за командира. И то, что он придумывал, было всегда интересно.
Глеб внимательно осмотрел люк, даже обошёл вокруг. Потом глубокомысленно сказал:
- Он всё равно треснутый. Так что мы даже хорошее дело сделаем. Мы заберём негодный, а его потом заменят на годный.
- Правильно! – поддержали все ребята и с облегчением взялись за находку снова.
Только Мухин упорно не хотел участвовать в общем деле.
- Не правильно, - тихо сказал он. И за люк так и не взялся. Так и шёл рядом, пока они все пыхтели, с трудом коряча неподъёмную крышку.
А на школьном дворе оказалось, что всё зря. Пионервожатая Алла Витальевна находку не приняла и заставила вернуть на место. Когда тащили обратно, Вовка пытался помогать, но его оттолкнули. Ему больше не было место в дружном коллективе 4-а.
Правофланговым отрядом по итогам соревнования стали «бэшки». То есть, отряд имени Марата Казея. А отряд имени Вали Котика, который по всем статьям заслужил победу, остался позади. Из-за Вовки Мухина. Так решили все. И Вовка даже не посмел напомнить, что вожатая люк всё равно не приняла.
С утра 6 ноября ему объявили бойкот. То есть, не разговаривали вообще. По-хорошему, полагалось бы его вообще не замечать, но одноклассники Вовку замечали. Сверлили укоряющими взглядами. И ничего не говорили. Лучше бы говорили, наверное.
Четыре урока Вовка ещё как-то вынес. Но на пионерский сбор сил у него уже не осталось. Он спрятался в раздевалке. Сидел, съёжившись, среди курток и пальто, вдыхал противный кислый запах мокрой шерсти и мечтал сделаться маленьким-маленьким. Чтобы его не видел никто на свете.
Вовка не понимал, как ему теперь жить. С одной стороны, он знал, что прав. Нельзя было брать эту крышку и оставлять открытый люк. Но ребята тоже были правы. Потому что он им не помог. Считай – бросил! А может всё, что он сам себе надумал – про крышку и опасность аварии? И это всё, потому что он слабак? Испугался трудностей, а теперь пытается прикрыть свою вину... Ответа у Вовки не было. И он сильно сомневался, что найдёт его среди мокрых пальто. Просто не хотелось, чтобы его видели.
Но его увидела вожатая Алла Витальевна.
- Мухин, а ты почему не на сборе?
Он попробовал что-то мямлить, но получалось всё равно неубедительно. Он же не Глеб Никитин, чтобы так вот сходу выдумать оправдание. Хотел сказать, что его тошнит, потому что внутри и впрямь было тошно. Но Алла Витальевна не стала и слушать:
- Немедленно в класс!
И сама его туда запихнула. Для убедительности встала у входа, красноречиво скрестив руки на груди.
Вовка просочился к своей второй парте в третьем ряду, мучительно переживая чужие взгляды. Место по соседству пустовало. Ирка Терехова, с которой он сидел с начала года, демонстративно отсела от него ещё на первом уроке.
Впрочем, взглядов Мухину досталось не так уж много. Большинство было отдано гостю, которого Алла Витальевна назвала «живой историей» и участником революционных событий. Когда его представляли, Вовка сидел в раздевалке, и теперь понятия не имел, кто этот старик и как его зовут.
Живой участник революционных событий чем-то напомнил Вовке собственного деда. То ли редкими волосами, зачёсанными на бок, то ли стариковской прозрачной щетиной на сухом, изрезанном резкими морщинами лице, то ли палкой в руках. Только у деда не было столько орденов на потёртом коричневом пиджаке. У «живой истории» был даже орден Боевого Красного Знамени, орден Ленина, орден Отечественной войны. А у Вовкиного деда только Знак Почёта. И ещё этот старик был живой. И довольно энергичный. А Вовкиного деда не стало ещё пять лет назад.
Тем временем «классная» - молодая историчка Вера Владимировна вдохновенно рассказывала:
- Ровно сорок семь лет назад, холодной ночью 8 ноября 1920 года красноармейцы шли в последнюю битву Гражданской войны. Шли по пояс в ледяной воде, на ледяном ветру. Но их согревала неугасимая вера в правоту дела революции. Среди этих революционных бойцов был и наш сегодняшний гость – товарищ...
Историчка замешкалась, забыв фамилию, заглянула в тетрадку на столе. Но, видимо, страница была не та, потому что она так и не назвала имя. Вместо этого вдохновенно взмахнула рукой и попросила:
- Поделитесь с нами своими бесценными воспоминаниями о героическом прошлом нашей Родины и о своём лично!
Старик усмехнулся тонкими губами, произнёс резким, каркающим голосом:
- А не было никаких таких моих особых подвигов. Я был один из 20 тысяч бойцов, которые пошли по Гнилому морю в обход Перекопского перешейка.
- Страшно вам было? – не выдержав, перебила выскочка Леночка Андреева.
- Да чего там страшного? Это же не в штыковую на пулемёты, не сабельный бой. Холодно было – это да. Такие морозы, как в ту ночь, в Крыму-то редко бывают. Держишь винтовку над головой, а руки стынут, немеют. А ногам почти тепло, они же в воде. Вода в мороз почти тёплой кажется. Бредёшь осторожно. Та, что в сапоги уже налилась, слегка согреться успевает, так ты стараешься её не расплескать и холодной снова не зачерпнуть. Я шинель-то за пояс подоткнул, а она вывалилась. Намокла, как чугунная стала. Из-за неё идти ещё тяжелее. И главное – непонятно, когда это всё закончится.
- А когда Перекоп штурмовали с тыла, чувствовали вы, что наступает миг победы? – подсказала учительница. – Нашей окончательной победы!
Старик задумался, стиснул обеими руками свою трость. Потом снова усмехнулся:
- А правду вам сказать? Или как положено?
- Правду, правду! – загалдели все.
- А правду сказать, так я уже почти ничего не чувствовал, - хмыкнул герой революции. – Простудился я в Сиваше, в жару был. У меня сердце-то было пламенное, а комплекция – так себе. Не богатырская, в общем. Маленький, шуплый, белобрысый. Вот как ты, - старик дружелюбно глянул на Вовку.
И Вовка тут же ощутил на себе неодобрительный взгляды своих одноклассников. Всех тридцати человек.
- Помню, бежал куда-то в темноте, - продолжал вспоминать ветеран. - «Ура» кричал. Даже пырнул кого-то штыком. Но это не интересно, ребята. Не надо вам знать про то, что на войне бывает. Мы для того и воевали, чтобы ваше, значит, будущее, проходило под мирным небом. И в Гражданскую воевали, и в Отечественную. И это не подвиг был. Вернее, подвиг, но не мой. А всех двадцати тысяч бойцов, - добавил он со значением.
Кажется, слова ветерана что-то перепутали в сценарии у Веры Владимировны, она снова замолчала и заглянула украдкой в свою тетрадку.
Паузой воспользовался рыжий Генка, чтобы задать совершенно дурацкий вопрос:
- А вы Ленина видели?
- Нет, Ленина я не видел, - серьёзно ответил ветеран. – Я ведь кто? Маленький человек, один из многих. И дела мои были не то чтобы большие. Просто нужные.
Установилась неловкая пауза, потому что никто не мог понять, о чём ещё старика можно спрашивать. Если он о героическом рассказывать не хочет. Вера Владимировна принялась листать свою тетрадку.
И тут грянул гром. Персонально над Вовкиной головой. Принципиальная Ирка Терехова поднялась во весь рост и громко врубила:
- А как на Гражданской войне поступали с теми, кто товарищей предал?
- Предал? – медленно спросил дед, недобро прищурившись.
- Ну да. Бросил, - неумолимо уточнила Терехова. – По законам военного времени, да?
Старик только покачал головой, криво усмехнувшись:
- Про законы военного времени – это вы из книжек знаете? Из кино, поди? Грамотные ребята.
- Знаем, - жёстко ответил Глеб Никитин.
И тоже на Вовку посмотрел. И все посмотрели. И Вовка почувствовал себя так, будто стоит он перед строем. Где-то там, в Крыму, в двадцатом году. У него ноги мокрые. И гимнастёрка мокрая, и ремня нет. А над ним хмурое ноябрьское небо, позади свинцово-серое море. А перед ним боевые товарищи с винтовками. И сейчас раздастся команда: «Пли!»
- Нет, вы скажите, как там по правде было? – настаивал Генка. – Расстреливали трусов?
Старик нахмурился, словно не хотел отвечать, сложил руки на своей трости, тонкие губы сжал. Потом всё же решил ответить:
- Да по-всякому было, если честно. Бывало, что и стреляли, не разобравшись. Дури много было. У меня в том числе. Всё казалось, что надо понадёжнее «весь мир насилья» разрушить. До основанья, значит, а затем... А вот что затем – многие это представляли, тогда-то? Если бы мне тогдашнему да нынешнюю голову – ох, что бы я себе сказал! Может и выпорол бы даже, так вот прямо штаны спустил – и по заднице!
Ребята сдержанно засмеялись, представив. А больше – от самого слова «задница». Учительница неодобрительно шикнула на них. Но старик совсем не обиделся.
-  А в вашей жизни, ребята, точно ещё нет ничего такого, за что расстреливать надо. Это уж вы мне поверьте!
- А если есть? – упрямо спросила Ирка Терехова. – Вот вы послушайте...
И выложила сходу про всё вчерашнее. Вовка уткнулся взглядом в парту с въевшимся чернильным пятном на крышке, словно ничего больше не было на свете, кроме этой крышки и этого пятна.
- Значит, струсил товарищ Мухин? – с иронией спросил ветеран.
- Нет, - беззвучно выдавил Вовка.
- А чего тогда?
Мухин встал за своей партой, ни на кого не глядя. Всё одно теперь ответ держать и перед живым участником революции тоже.
- Нельзя люк открытым держать, - без голоса просипел он.
- Это ты точно сказал, - одобрил вдруг ветеран. – Страшное дело могло быть, ребята! Если въехать в такую вот дыру да на хорошей скорости, колесо ведь можно там оставить. Машину рванёт, а водитель грудью об руль, все рёбра всмятку. Я ведь сорок лет за баранкой. Всякое было, и опасное тоже. А вы, стало быть, вот такие принципиальные? И считаете, что не может весь отряд идти не в ногу, а только один человек в ногу?
Старик проскрипел это странно, Вовке даже показалось, что издевательски.
- Вот что я вам, ребята, скажу, - подался вперёд ветеран. – Горячее сердце и идеалы – это, конечно, хорошо. Но голову на плечах тоже надо иметь. Я сам это не сразу понял. Но вам расскажу. Вы умные. Может, вы-то сразу поймёте...
Он помолчал, вспоминая.
- В Крыму в больничке я провалялся долго. А после списали меня из Красной армии подчистую, потому как открылась у меня чахотка. Туберкулёз по-научному. И куда мне деваться? Я ведь только и умел, что фланцы точить. До войны учеником слесаря был на Сормовском заводе. А какие могут быть фланцы, если мировая революция, значит? Оклемался малость и выпросился в Поволжье – помогать голодающим. В двадцать первом году голод страшенный был, тридцать пять губерний пострадало. Люди мёрли, как мухи. Хлеб пекли из лебеды, из навоза. Кошек ели.
- Фу! – вякнул кто-то сзади, но на него тут же шикнули.
- Вот, дети, а вы хлебом в столовой кидаетесь! – с упрёком вставила Вера Владимировна.
- Не дело, - покачал головой ветеран. – Этот бы хлеб – да в то время. Я многое уже забыл, а детишки голодные так перед глазами и стоят. Бывало, приедем в деревню, а там уже в живых никого, только малые. Мать последнюю корку для них сберегала, сама померла, а они ещё живы. Тянут ручонки тонкие, как спички. На лицах одни глаза огромные: «Дядя, дай хлебца!» До последней крошки карманы выворачивал. А больше чем поможешь? Ух, как же я тогда ненавидел всю эту контру, которая хлеб прятала! Церковное добро мы реквизировали. У попов ведь золота и серебра много было. Сколько на эти ценности продовольствия купить можно было!
- А вам самому есть не хотелось? – спросил толстый Вадька Блинов.
- Конечно, хотелось, - хмыкнул ветеран. – Поначалу даже очень сильно. Но как на голодных насмотришься, на мёртвых, иссохших – как они в избах, в юртах казахских под тряпьём скорчившись, лежат, так уже и кусок в горло не лезет. В общем, я тогда сам почти есть перестал. Ну и грохнулся в обморок прямо во время реквизиции. И снова меня в больничку, теперь уже в Тверь. Так тогда назывался наш город Калинин. А после отправили меня секретарём уездного комитета партии в город Октябрьск. Знаете, где море и лагерь «Красные зори»?
- Знаем, - загалдели ребята. В лагерь «Красные зори» хоть раз в жизни съездил каждый.
- Тогда город тоже по-другому назывался... Чёрт, из головы вон... Затонск? Зареченск? Вот ведь, - хмыкнул старик. – Картинки помню, перед глазами стоят. Иные – прямо будто вчера было. А иногда вот выскочит имя или название – и хоть ты плачь! Старость, ребятки.
Деду и впрямь было уже хорошо за восемьдесят. Но говорил и держался он бодро. А когда учительница перестала вмешиваться, слушать его стало по-настоящему интересно. Или это просто Вовка выдохнул и бояться перестал?
- Так я вам что рассказать-то хотел, - продолжил ветеран. – Приехал я, значит, в городок секретарить. А сам дурак дураком! В голове лозунги одни. Шашкой махать научился, а как и куда теперь жизнь жить – понятия не имею. И всё-то мне в этом городе не нравится! – дед оживился и прищурился ехидно. – Мне бы в коммуну лететь на том паровозе. А тут паровоз вагоны с углём тягает. Бабы на вокзале пирогами с капустой торгуют – как при царе ещё торговали. В милиции бывший городовой командует. А пуще всего мне покоя не давал местный краеведческий музей. Для чего там предметы помещичьего быта сохраняются да для чего там картинки местного живописца по всем стенкам понатыканы? И вот через тот музей, ребята, у меня прозрение в жизни случилось.
Леночка Андреева пискнула что-то возмущённое. Она историю очень даже любила.
- Да я понимаю, - примирительно сказал ей дед. – Теперь-то понимаю. Ну, вот, стало быть, повадился я с музеем воевать. Так что журналистка местной газеты меня отвлечь решилась. Покажи, дескать, товарищ секретарь, городу новую жизнь – как она есть на самом деле! А что я о жизни-то знаю? Только то, что мне на митинге сказали. Поехал в Тверь, выпросил у председателя тамошней ЧК автомобиль – старый, убитый. Он и ездил-то еле-еле. Но в Затонске тогда и такого не было. Символ новой жизни, значит.
А в окрестностях городка тогда страшенная банда промышляла. Тогда плотину ГЭС только строили, чтобы ткацкую фабрику запустить, свет в дома, значит, дать. И банда убивала всех, кто пытался наладить новую жизнь, на стройке работал. И журналистку мою чуть не убили – за то, что правду про бандитов писала. А в затонском райотделе милиции служил тогда вовсе неподходящий, как на мой взгляд, человек. Как тогда говорили: «из старых спецов». Яков Платонович Штольман – он при царе ещё сыщиком был. Потом пропал на много лет, будто бы убили. А в начале 20-х аккурат объявился - живой. Подозрительно это, как думаете?
- Ещё как! – поддержал Глеб.
- Вот и я тоже так подумал. Были основания в нём контру подозревать. Потому как он шляпу носит. И вообще происхождение не пролетарское. Так оно и сталось. Милиция за бандой гоняется, причём чаще на своих двоих, потому как с лошадьми тогда в уезде сложно было. А я со своим символом новой жизни по митингам разъезжаю. И за Штольманом слежу, чтобы, значит, за руку поймать, когда он вредить станет.
Старик сощурился хитро и сделал многозначительную паузу.
- И он стал? – не выдержал Генка.
- А вот ты послушай! Пока я, значит, его подозревал, Яков Платоныч неуловимую банду вычислил. И вышел аккурат на главаря. Циркач его прозывали. Да только захватили их с помощником прямо там. Пытать начали...
У Вовки дыхание пресеклось от непоправимости происходящего. Всё, что рассказывал ветеран – оно ведь вправду было когда-то. И не где-нибудь, а прямо тут, на этой земле. В городке, где Вовкина бабушка живёт. А в настоящей жизни чудес ведь не бывает. Это же тебе не кино «Неуловимые мстители»!
- И что? – почти без голоса спросила Ира Терехова. – Их убили, да?
- В милиции знали, где наших банда в плен взяла, - продолжал рассказывать ветеран. – Только что в этом толку, если это в пяти верстах, а в отделении одна кобыла и та ледащая? Не успеть никак.
- А машина! – внезапно звонко выкрикнул Вовка. – Машина же есть!
- Машина – это ты верно заметил, - широко и одобрительно улыбнулся ему ветеран. И ткнул своей палкой в его сторону. – Есть машина. Ходит, правда, скверно, капризничает. Мы её тогда ведь так и звали – Гидра Империализма.
В классе послышался смех. Шутка ветерана словно дала всем надежду, что для тех незнакомых милиционеров из 20-х годов всё ещё могло закончиться хорошо.
- Да, машина. И за рулём я – дуб дубом. Молодой секретарь укома. Знаете, так, как тогда я, наверное, только в войну гонял, когда с грузом снарядов от бомбардировщиков уходил. И как только Гидра это выдержала! Но успели мы вовремя, спасли обоих. И Яков Платоныча, и Васю, помощника его. Банду разъяснили всю подчистую, никого не осталось. А мне после того дела откровение было.
- Какое? – не выдержала уже учительница. Она давно забыла про свой план на столе и слушала старика не менее жадно, чем ребята.
- А вот какое! – со значением откликнулся ветеран. – Вот катался я по городу под красным знаменем, новую жизнь символизировал. А какая польза людям с того была? Смеялись только, когда моя Гидра на площадях глохла. А вот когда я на ней на помощь успел,  а потом ещё в милицию шофёром служить пошёл – вот тогда начался мне почёт и уважение. И главное, настала она – эта новая жизнь. Не сразу, но настала. Её же строить надо было. Не мечтать о ней, не песни петь. То есть, песни, дело хорошее, конечно, но не в них же главное! Дело надо было делать. На своём месте. Для начала вот банду извели. Потом плотину построили, дали ток, фабрика заработала. И пошла жизнь у людей. И я в этой новой жизни уже был не пятое колесо в телеге, а очень даже нужный механизм. Со своей Гидрой. Уж как я её с той поры холил и лелеял, чтобы только бегала, чтобы всегда и везде успевать. Она и бегала. Знаете, до какого года? До 1940-го, вот так!
В словах деда прозвучала тихая гордость. И Вовка, кажется, его понимал.
- А какой марки автомобиль был?
- «Лорен-Дитрих», - негромко и доверительно сказал дед – специально ему.
И Вовка кивнул в ответ, хотя марка была какая-то старинная и вовсе незнакомая. Надо будет про неё обязательно узнать, раз у них тут, в этих самых краях такой легендарный милицейский автомобиль был.
- Вот вы, ребята, расстроились, что соревнование проиграли, - внезапно сменил тему старик. – Расстроились же? Друг друга винить начали. А самого главного не поняли.
- А что главное? – тихо спросил Вовка. Теперь он уже имел полное право спрашивать. Потому что живой участник революции будто снял с него всю вину.
- А главное – что металл-то вы собрали! – с торжеством ответил дед, блестя глазами. – Его теперь переплавят, новые машины будут, станки.
- Космические корабли! – вдохновенно выдохнул Генка.
- Ну, это вряд ли, - усмехнулся дед. – Хотя чем чёрт не шутит? Может и корабли. И полетит ваш труд в космос, поплывёт в океан. Да малой шестерёнкой в большом механизме крутиться будет – и то добро, понимаете? А вы – соревнование! Да разве же в нём дело?

...Звонок прозвенел громко и резко, вызывая досаду. Потому что расходиться не хотелось. Хотелось немедленно пойти всем отрядом и совершить что-то маленькое, но важное – о чём говорил ветеран. Он, конечно, потом напомнил, что главный их долг – «учиться, учиться, учиться». Как завещал великий Ленин. Но это было уже не про то, это было не главное. А главное было – что-то такое, чего сам Вовка не понимал, слов для этого не находил. Оно просто было.
Учительница сказала, что их всех «опалило живое дыхание истории». Может оно и так называлось. А Вовка просто вдруг почувствовал себя большим, сильным и свободным. И почему-то чуточку старше.
После сбора вожатая Алла Витальевна попросила ветерана обязательно написать им в альбоме что-то на память: «Чтобы эта историческая встреча сохранилась в школе навсегда».
- Что написать-то? – вдруг заволновался старик. – Я же не учёный, не писатель. Простой шофёр.
- А вы коротко, - подсказала вожатая. – Самое-самое главное!
- Главное? – дед глубоко задумался, облокотившись на свою трость. Потом вдруг просиял. – Ну, давайте, напишу самое главное.
И аккуратно вывел на чистой странице:
«Ребята, делом займитесь!
Ипполит Поликарпович Редькин»