В харчевне Илкки было тепло и светло по сравнению с тёмными окнами, в которые стучал дождь.
За мутными стёклами вода стекала косыми струями, и ветер временами глухо выл в щелях рам. Внутри пахло горячим чаем, гречей и дымом от недавно протопленной печи.
Князь посмотрел на часы, щёлкнув крышкой.
— У меня поезд через час. Сегодня ещё встреча с вашим Варфоломеевым. Пора нам с ним сверить данные, будем думу думать.
Он взял в руки исписанные листы, быстро пробежал глазами.
— Яков Платонович, все показания могу забрать с собой?
— Да, безусловно. Это копия для общего дела. От Анастасии и Петра Ивановича есть новости?
Анна оживилась, всё ещё крепко держа мужа за рукав.
— Да, у них всё успешно, — спокойно сказал Головин, пролистывая бумаги.
Поднял глаза на Якова и Анну и добавил:
— Они успешно справляются с вашим заданием. Пока знаю вкратце, но и этого достаточно.
Штольманы переглянулись.
— Это радует. — спокойно ответил Яков.
— Пришло сообщение и от вашего доктора Милца из Москвы. К сожалению — всё как вы и предполагали. Об этом позже, но я уже предпринял меры. От господина Оленева пока нет сведений.
Ветер сильнее ударил дождём в окно, будто подчёркивая слова.
— А сколько может занять поездка Алексея Павловича? — спросила Анна, беря Якова за руку.
— При хорошем стечении обстоятельств… дней двадцать, двадцать пять, — ответил Яков.
Князь кивнул, соглашаясь, и убрал бумаги во внутренний карман, задумавшись.
— Не нравится мне история ревизии Алексея Бестужева в связи с пропажей оружия. Даже не влезайте в неё. Считайте это приказом.
— Полковник то же самое сказал. — спокойно ответил Яков.
— Вот и хорошо. Это мы обсудим с ним тоже.
Головин задумчиво отпил чаю. Посмотрел на супругов. В светлых глазах мелькнула тёплое беспокойство.
— Может, вы вообще в Сестрорецке ничем не будете заниматься, а просто отдохнёте? Я уже сомневаюсь, что о дуэли что-либо можно узнать.
Он говорил мягче, чем прежде, почти по-отечески. На секунду задержал взгляд на Якове — будто проверяя, послушается ли.
— На месте решим, Ипполит Максимович. Будем осторожны, — ответила Анна, переглянувшись с Яковом.
В ответ взгляд был короткий, но в нём читалось: решение уже принято.
* * *
В харчевню впустили Шляпкина. Он стряхнул капли с одежды, присел рядом с Головиным.
— Илья Александрович, что вы скажете об авторе этого письма, раз уж мы втянули вас в это дело?
Яков положил перед учёным второй лист с отчётом из Белоострова для графа.
Шляпкин быстро пробежал глазами, удивлённо перечитал один из абзацев про себя.
— То, что писал человек образованный и внимательный, вы уже поняли. Но часть будто под диктовку, как на лекции. Студент? Подпись интересная — не своя, словно подобрана под… фамилию или имя. Завитки на буквице какие-то странные, не соответствуют почерку.
— Благодарю. — Яков передал письмо князю. — Ждём с нетерпением ваш рассказ о пассажире.
— Молодого господина звать-величать Николаем Ивановичем Плищеевым.
— Плищеев? — удивлённо переспросил князь. — Именно через «и», не «е»? Это уже очень важно и… занятно. Прошу прощения, профессор, продолжайте.
— Если быть честным, как перед вече, то особенно многого он не выболтал. Больше жаловался, что его отправили в глухомань вместо обещанного. Что именно и кем — не сказал, но очень многозначительно посмотрел на нас с Фомой.
Шляпкин опустил глаза и немного помолчал.
С улицы донёсся шум дождя и скрип вывески.
— Этот господин не раз бросал странный взгляд на вашего человека, господа.
— У меня не такой же, надеюсь? — резко спросил Головин, чуть хмурясь, поднимая светлые глаза на учёного.
Профессор с удивлением посмотрел на говорившего.
— Что вы, ваше сиятельство. Ничего общего. У вас — как у царя Соломона в дни его мудрости, а не заблуждений. Или…
Он взглянул на Анну и Якова, чуть усмехнулся:
— Как у Аполлона — холодный и ясный.
Головин снова расхохотался, но закашлялся, хватаясь за горло.
— Профессор, довольно. Хотя... что скажете про Штольмана — следователя?
Он посмотрел на пару.
Анна чуть прикорнула к плечу мужа, а Яков бросал взгляд на её макушку, думая уже явно не о следствии.
— Как у Петра Великого, когда он молчит — и тем страшнее для недругов, — не задумываясь ответил Шляпкин.

* * *
— Господин Плищеев сквозь сон пробормотал, что будет графом… Бестужевым, — как ни в чём не бывало продолжил профессор, отхлёбывая горячий чай.
Пар от стакана поднимался густыми струями, очки учёного запотели.
Князь провёл ладонью по лбу, приходя в себя.
— Он похож… на меня, хоть чем-то? Глазами хотя бы?
Увидев недоумённые взгляды всех троих, пояснил:
— Если он — сын графа, то должен быть похож на Головиных. Матвей — исключение за три столетия. У нас в роду все мужчины практически одной внешности.
— Не похож он ни на вас, ни на графа, — ответил Яков. — Я его тоже видел, правда, только спящим за столом.
Ипполит откинулся на спинку стула, задумчиво обхватив стакан с чаем двумя руками и глядя на поднимающийся пар.
На пальцах резко выделился старый шрам, будто от ножа.
— Мне доложили, что Матвей подал прошение на Высочайшее имя о признании своего внебрачного сына. Но… это какое-то безумие. — Князь недоумённо смотрел в окно. — Плищеева… Что-то здесь не так, чувствую. Сколько ему лет примерно?
— Не больше двадцати пяти.

* * *
Анна всё это время молчала — то ли по сегодняшней привычке "молчаливого поста", то ли не желая снова вызвать у Якова вспышку беспокойства.
Наконец сказала — осторожно, как будто любое слово могло снова его ранить:
— Ведь жандарм вёл меня именно к нему. Зачем я им?
Яков нахмурился и крепче прижал её к себе.
Она повернулась к нему:
— Яков Платонович… помните слова Колдуна? Не последние — те, что пересказал Кирилл?
При этом имени у Головина мелькнула боль в глазах.
— Говорил о силе… — Якову понадобилось лишь мгновение. — О той, что чувствует в вас и дяде. О силе, которая его убивает.
— Он мог сказать это и Бестужеву… ведь так?
Шляпкин снял очки и замер, пытаясь отделить разумное от мистического.
Князь тоже не вмешивался, внимательно смотря на Анну.
— Глупости какие-то… простите, господа. Ерунда. — тихо сказала она.
— У вас, дорогие Штольманы, ерунды не бывает по определению, — ответил Ипполит.

* * *
Дверь харчевни снова открылась, в помещение ворвался холодный воздух и запах мокрой улицы, вошли Никишин и Стриженов.
— Ваше высокоблагородие, простите… — Евграф чуть поклонился князю и обратился к Штольману. — Господин следователь, можно вас на пару слов?
— Если не личная тайна — говорите здесь.
Стриженов подошёл ближе, от волнения прижимая мокрую шапку к груди.
— В управлении… когда я уходил, услышал голос в коридоре. Знакомый. Один из тех, что были у нас в деревне. Вместе с теми, с поселения.
— Тоже беглый?
— Нет-нет. Студент.
— Любопытно.
Никишин вышел вперёд:
— Евграф сначала ко мне пришёл. Я ему показал задержанных — он признал одного.
— И кто?
— Это тот молодой извозчик, что должен был везти жандарма и … вашу супругу.
Штольман уже поднялся и подал Анне руку.
Князь взглянул на часы:
— Я с вами, господа. Надеюсь, не прогоните, господин следователь?
— Все — в управление. Господин Шляпкин, вы тоже можете с нами. Уверен, это тот студент, которого вы вычислили по письму.
Штольман помог Анне застегнуть пальто и обернулся к профессору с иронической усмешкой:
— Или не хотите, Илья Александрович?
— Да что вы, милейший Яков Платонович, — это редкий опыт. Не смею отказаться во имя науки. И, признаться, из чистого любопытства.
— Господин Стриженов, рассказывайте по дороге.
— Так я и говорю… Студент месяца три назад впервые появился — с одним из тех, что с поселения. Говорили с моим младшим, они ровесники.
У отца нахмурились брови, но он продолжил:
— Книжку дураку моему какую-то дали передать, он как раз в столицу собирался с женой.
— Продолжайте.
— А после — месяц назад. Уже с тремя теми.
— Это они сказали, что сбежали с поселения?
— Да, ваше благородие.
Штольман уже знал: никаких сведений о побеге не поступало.
— Илкка, благодарю. Дальше, господин Стриженов, — сказал он, уже выходя из харчевни, ведя за руку Анну.
— Так всё… больше не видел. Он, барин, специально окает.
— Благодарю. Приму к сведению.

* * *
Выходя, Яков обратил внимание на человека князя и в очередной раз удивился, как родственники подбирают себе людей.
У графа собирались личности откровенно криминального толка — люди, давно и окончательно перешедшие по ту сторону закона.
У князя — военные.
Спасённые из-под трибуналов.
Инвалиды.
Люди, сломанные войнами и жизнью.
Служат они ему не из страха.
Из чего-то личного.
Из чести.
Из долга.
Недалеко стоял один из них — Фома.
Дама в его объятиях прятала лицо в воротнике от ветра; ветер трепал вуаль.
Пару увидел Головин, покачал головой — и встал так, чтобы собой закрыть их от выходящих.

* * *
Все расположились в кабинете пристава.
Анна сама ушла на привычное место — под портрет.
Яков усмехнулся.
Головин и Шляпкин сели на диван; князь вытянул ногу и на мгновение прикрыл глаза, тихо выдохнув сквозь зубы. На безмолвный вопрос Анны лишь едва заметно мотнул головой.
Писарь занял столик сбоку, зашуршали листы.
Штольман присел на край стола — прямо напротив Анны.
Они обменялись взглядами.
Новоиспечённый пристав ввёл задержанного. Городовой остался у двери.
Все смотрели на молодого человека. Без извозчицкого наряда он ещё меньше Фомы походил на возницу.
На вопрос представиться тот ответил, нарочито окая:
— Алексей Хлебников, барин. Из Архангельской губернии. Двадцать три года. Крещёный.
Шляпкин заметно оживился. Яков кивнул, разрешая.
— Любезный, отчего такая фамилия?
— Хлеб выращиваем, барин. Дед моего деда ещё занимался.
— А вы?
— И я. Приехал деньгу заработать. Извозом.
Штольман чуть усмехнулся.
— Значит, хлебороб вы, Алексей.
— Точно так, барин.
— И хорошо хлеб растёт… в Архангельской губернии?
Парень нахмурился.
Яков продолжил тихо:
— И с такими руками? Да вы, сударь, землю разве что в городском сквере видели.
Тихо добавил:
— Повторяю. Кто вы такой?

* * *
Тот выпрямился и ответил, переходя на столичную речь.
— Алексей Неклюдов. Сын погибшего ефрейтора. Двадцать три года. Православный.
— Другое дело…
— А вы, — тот перебил и зло посмотрел на Штольмана, — ваше благородие, на свои руки поглядите, чище моих будут. Дворянские.
— Так я, господин Неклюдов, больше перо держу, не соху.
Голоса стали для Анны глухими, будто их отодвинули за дверь.
Она смотрела только на руки Якова.
Он жестикулировал спокойно — то указывая на окно, где мутно темнела осенняя ночь, то на листы протокола. Пальцы иногда сходились, словно согреваясь, потом расходились, будто что-то отталкивали.
В какой-то миг ладонь легла на колено, вторая накрыла, помогая сесть удобнее.
Потом рука снова поднялась… и на мгновение раскрылась в её сторону.
Будто обнять.
Анна перестала слышать слова окончательно.
Мысли были уже совсем не о допросе и не о выращивании хлеба архангелогородцами. 
— Анна…
Она вздрогнула.
— Анна, вы срываете выступление следователя, — очень тихо произнёс рядом голос.
Она обернулась — и почти столкнулась со взглядом князя.
В светлых глазах плясали насмешливые искры. Почти чертята.
В кабинете стояла тишина. Даже часы забыли тикать.
Муж смотрел на неё — удивлённо, пристально… и слишком тепло для служебного помещения.
Анна прижала ладони к горящим щекам и отвернулась.
Штольман налил воды, стекло тихо звякнуло о графин, подошёл, протянул ей стакан.
На выдохе, почти шёпотом — так тихо, что слышала только она:
— Можно продолжать?
Она кивнула.
Он едва заметно улыбнулся уголком губ и вернулся к столу.

* * *
Штольман, будто ничего не произошло, продолжил допрос. Голос снова стал ровным, служебным.
— Господин Неклюдов, что вы делали в деревне Стриженово?
— Не знаю такую. Да, я не хлебороб, а студент. Извозом хотел подработать. Ждал офицера, как велено, а меня схватили...
— Достаточно. Зовите.
Дверь скрипнула, в коридоре глухо отозвались шаги.
В кабинет вошёл Евграф, переминаясь с ноги на ногу.
— Господин Стриженов, вам знаком этот человек?
Тот кивнул, почти повторив сказанное в харчевне. Голос его звучал глухо.
Штольман поблагодарил и отпустил.
Дверь закрылась.
— Что скажете? Готовы на каторгу вместе с остальными?
Гордый вид борца за свободу со студента слетел мгновенно.
— Ваше благородие… мне нельзя.
— Отчего же?
Яков взял папку, перелистнул несколько листов. Бумага сухо зашелестела.
Мельком взглянул на жену.
Анна уже спокойно следила за допросом — только пальцы её всё ещё были сжаты.
— У меня мать больна. Я один у неё.
Штольман размял шею, будто стряхивая усталость.
— Всё учтётся на суде. Я вас слушаю.
Студент сглотнул.
— В прошлом году в институт инженеров путей сообщения, где я учусь, пришёл новый слушатель. Позвал меня в студенческий кружок. Сказал, что обсуждают разные насущные вопросы…
За окном протяжно взвыл далёкий гудок поезда — последний на сегодня в сторону столицы.
Звук дрогнул в стеклах, лампа на столе едва заметно качнулась.
Князь бросил взгляд на часы. Яков ускорил допрос.
— Господин Неклюдов, про кружок позже. Вернёмся к арсеналам и оружию.
— Да… Я не участвовал в налёте. Меня бы и не допустили. Ждал в телеге. Потом помогал грузить.
— Кто участвовал?
— Три брата Лихих, студент с моего курса и ещё двое… Идейные, говорили. Но ножами работали привычно…
В кабинете стало холоднее.
— Когда планировали ограбить вагон, меня не позвали. Знаю, что кроме братьев был один из тех. Где он сейчас — не знаю.
— Убит, — просто сказал Яков. — На его месте могли быть вы. Дальше.
Студент побледнел.
— Вчера утром мне пришла записка… Нет, приказ явиться в Белоостров. Был вложен билет. Здесь меня встретил жандарм.
— Фамилия, звание?
— Иванов. Офицерские погоны.
— Что вы должны были сделать?
— Следить за вами… Запоминать, с кем вы общаетесь… Но меня заметил ваш извозчик. Почти сразу. Пришлось спрятаться в доме у реки, у Иванова. Потом приехал второй. Фамилии не знаю. Погоны красные, с полосой.
Штольман кивнул — он видел рапорт Полунина о досмотре дома. Были следы присутствия третьего. В печи — пуговицы и обгоревшая ткань.
— Дальше.
— Перед дневным поездом Иванов велел записать всё, что видел. Потом продиктовал, что должно быть ещё. Я написал своими словами.
— Подписали как?
— Просто «Н». Так сказали.
Яков наклонился вперёд.
— Дом стоит у реки… за кустами. Что вы делали поздно вечером? Вы выходили.
Блеф прозвучал спокойно, почти лениво.
— Видели, как убивали пристава? Или в это время поджигали дом рыбака?
— Нет! Это второй… Вспомнил — Николаевым его кто-то окликнул. Он сначала даже не понял, что это его.
— Продолжайте.
— Я стоял за кустами. Слышал разговор… про форму что-то. Потом всплеск воды.
— Когда Николаев вернулся?
— Под утро. Пахло дымом и керосином. Одежду сожгли в печке… От вони я снова вышел на улицу.
В кабинете будто тоже потянуло гарью — памятью рассказа.
— Как раз приехал утренний поезд. Видел, как ваш извозчик провожал даму к вагону.
Он усмехнулся — криво, будто хотел показаться дерзким.
Лицо князя мгновенно стало каменным.
Студент почувствовал на себе ледяной взгляд и быстро добавил:
— Только издалека.
Головин резко встал и подошёл к задержанному вплотную. Студент вжался в спинку стула, пальцы судорожно вцепились в колени.
— Куда вы должны были отвезти жандарма и даму? Только мне. Ну.
Последнее слово прозвучало негромко — и от этого страшнее.
Неклюдов сглотнул и торопливо назвал адрес, едва слышно.
Князь выпрямился.
— Остальное расскажете следователю. Господин Штольман, мне пора.
Он подошёл к Анне. Взял её руку осторожно, почти бережно, словно боялся причинить боль, — поцеловал пальцы. Почти по-родственному.
Пожал руку Шляпкину.
Якову — крепко, коротко, глядя прямо в глаза.
— Честь имею.
И вышел.
Дверь мягко закрылась.
Студент судорожно выдохнул, будто всё это время не смел дышать.
Потёр шею влажной ладонью — неловко, растерянно, как человек, чудом избежавший петли.
Шляпкин медленно покачал головой, подтверждая собственную теорию.
Князь Головин — редкий тип загадки: не из прошлого, которое можно разобрать по источникам, — он казался загадкой грядущих событий, словно уже принадлежал тому времени, которое ещё не наступило.
Яков развернул к себе лист протокола, быстро пробежал глазами написанное и, не меняя выражения лица, аккуратно вычеркнул строку про Фому и даму — затем ещё несколько фраз, сказанных князем.
Писарь лишь на мгновение замер, ожидая, не последует ли распоряжений, и снова продолжил писать — так же ровно и добросовестно, будто ничего не произошло.
— Когда вам сказали, что повезёте Николаева и меня? — тем временем спросила Анна.
— После телеграммы. Он сразу изменился… стал самим собой. Злым. Опасным. Сказал — если ослушаюсь, матушку не пощадят. И пригрозил, чтобы я не вмешивался, просто ждал. Даже… если…
— Я слышала, как всхрапнули лошади, — тихо перебила Анна.
— Да… Их будто что-то напугало. И меня тоже... Холод пошёл со спины. Сквозь тулуп.
Шляпкин посмотрел на Анну.
Яков тоже.
Он уже понимал.
Анна перевела взгляд в дальний угол и едва заметно улыбнулась.
По кабинету прошёл холодный вздох.
Будто кто-то открыл дверь в зимнюю ночь — и сразу закрыл.
На мгновение.
— Завтра расскажете жандармскому следователю остальное. Уводите.
Яков устало потёр глаза.
— Хватит на сегодня.
Он посмотрел на Анну — долго, молча.
— Становый пристав Никишин, принимайте дела…

* * *
Анна с Яковом и профессором вышли на улицу.
Было уже темно. Станция стояла пустая, словно вымершая: где-то вдалеке скрипнула незапертая дверь, глухо постукивала вывеска, да ветер волочил по настилу обрывок газеты. Из труб домов лениво тянулся дым, растворяясь в чёрном небе, пахло сырым углём и мокрым деревом.
Анна подняла ладонь и удивлённо спросила:
— Это… снег? Рано ещё.
Яков и Илья Александрович, придерживая шляпы, одновременно подняли лица к небу.
— Нет, Анна Викторовна, это так… просто осень плачет, — профессор снял запотевшие очки, протёр их гигантским платком и улыбнулся. — Яков Платонович, почему нет своего названия этому явлению?
Яков тихо засмеялся и крепче прижал к себе супругу, заслоняя от ветра.
— Не могу знать, господин профессор. Вы у нас учёный. А я так… с дворянскими руками.
Анна перевела взгляд на их сцепленные пальцы — его ладонь была тёплой, уверенной. Чуть сжала её в ответ, стараясь не уплыть обратно в опасные, сладкие мысли.
Яков почувствовал это движение.
Не глядя на неё, поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы со стороны ладони. Потом саму ладонь — медленно, согревая дыханием.
Её пальцы невольно дрогнули.
Тепло от его рук разлилось по телу быстрее, чем холод от сырого ветра.
Шляпкин мельком взглянул на молодых супругов, деликатно отвёл глаза и продолжил, будто ничего не заметил:
— Вы же не обиделись на слова студента-«хлебороба»? Я как «профессор»-крестьянин вам не позволю.
Они втроём засмеялись, и смех прозвучал неожиданно громко в пустоте станции — отозвался под навесом, прокатился по земле и затих где-то у тёмных рельсов.
К ним подошёл Тойво.
Он остановился рядом, не решаясь сразу заговорить, поднял лицо к небу, позволяя мокрым крупинкам падать на белёсые ресницы.
Ветер тронул его одежду, пробираясь под грубую ткань.
— Räntä… /Рянтя/. Снег с дождём. Рано что-то в этом году.
Он чуть поклонился Штольману и Шляпкину.
— Госпожа Анна, я к вам… — он помялся, переступая с ноги на ногу. — Сейчас что-то странное было. Я как услышал голос Макара… Севастьяновича.
Он посмотрел на них троих, словно проверяя, не сочтут ли его сумасшедшим.
— Вы не удивлены? Я — тоже.
— А почему… ко мне? — тихо спросила Анна, надевая перчатки.
— Даже не знаю. Просто понял, что надо к вам. Он сказал только «Спасибо». И что-то про наливку…
Тойво резко провёл кулаком по глазам, оставляя на коже мокрые следы.
— Мы уже оценили, голубчик, — рассеянно ответил Шляпкин, не обращаясь ни к кому конкретно.
* * *
От стены, словно отлипнув от темноты, отделились две фигуры.
Фома и ещё один человек князя.
— Игнат Попов, ваше благородие.
Имя подходило: Игнат был огненно-рыжим, весь в веснушках. Лоб пересекал кривой шрам, небрежно скрытый шапкой. Выправка — строевая, взгляд внимательный, но с лукавой искрой.
Он дал себя спокойно рассмотреть и добавил:
— Буду вам второй тенью. Вместе с Фомкой.
Тот чуть улыбнулся, и стало заметно, что губы у него припухли — явно не от холода.
Ветер снова прошёлся по станции, взметнул влажный запах рельс, угля и осени. С навеса сорвались тяжёлые капли, застучали по доскам перрона.
Где-то далеко глухо ударил буферный брус — будто поезд во тьме сцепился сам с собой.
* * *
Шляпкин посмотрел на своих гостей и предложил наконец вернуться к нему «в усадьбу».
— Яков Платонович, как вы смотрите, если мы у Илкки возьмём ещё той наливки — Калачёва?
— Не откажусь, в конце такого… непростого дня.
Он повернулся к Анне и тихо сказал:
— У нас снова один день как седмица? Это всё тот же — наш двенадцатый?
— Смотря как считать, мой Яков Платонович… — она взяла его руку обеими руками, крепче, чем требовал разговор.
Фонарь бледно освещал пустую станцию. В его зыбком свете глаза Якова блеснули; он чуть ближе привлёк к себе супругу, будто пряча от сырого ветра.
— В нашем распоряжении теперь два экипажа. Садитесь, ваше благородие, чтобы не мокнуть, пока ждём, — предложил Фома.
Их экипаж так и стоял с утра у харчевни; сын Илкки приглядывал за лошадьми. Холёные каурые стояли сытые, укрытые попонами, и только изредка переступали, звякая удилами. Из их ноздрей валил пар, пахло тёплой конской шерстью и сеном.
Штольманы сели внутрь. Фома отошёл.
Яков сразу притянул Анну к себе.
— Что это было… в управлении?
— Когда именно? — уточнила она, привычно укладываясь на его плечо. Сняла перчатку и кончиками пальцев легко провела по его шее — как будто проверяя, не холодно ли.
Он заметно вздрогнул.
— Кстати… что вам князь сказал так тихо… слишком близко? — с притворной ревностью спросил Яков, перехватывая её руку и удерживая у себя.
— Право, я не слышала. Я была… в своих мыслях.
Румянец мягко коснулся её щёк, видимый даже в полутьме.
Он склонился ближе.
— Госпожа Штольман… что же это за мысли? Со мной поделитесь…

* * *
В дверях дома Шляпкина их встретила взволнованная тётя.
— Слава Богу, все целы! Городовой перепугал — уже час как здесь стоит и ничего толком не объяснил.
Илья Александрович обнял хрупкую женщину, осторожно, чтобы не сбить с головы кружевной чепец.
— Всё в полном порядке, тётушка. Простая предосторожность.
— Хорошо, Ильюшенька… — она перекрестила его, потом тревожно заглянула за плечо. — А что за два молодца добавились? И почему один остался на улице? Простудится же.
Макаров деликатно откашлялся, выступил вперёд и представился с безупречной выправкой, не хуже гвардейского офицера:
— Фома… к вашим услугам, сударыня. Мы будем дежурить по очереди. Второму достаточно будет прикорнуть в сенях.
Анна Ильинична всплеснула руками.
— В сенях? Господи помилуй, да разве ж это дело! Там же тянет от двери.
Фома заверил, что ему это вполне подойдёт.
— Хорошо, сейчас меховую лежанку подготовлю. И самовар поставлю. Людям после такого дня горячее нужно.
Из глубины дома уже тянуло теплом, запахом щей и печного дыма. К этому примешивался сладковатый дух сушёных трав и нагретых половиц.
Где-то тихо стукнула заслонка, загрохотали дрова.
Шляпкин беспомощно развёл руками, словно говоря: спорить бессмысленно.
— Вот видите, господа… В этом доме стратегические решения принимает не профессор.
* * *
Два молодца, как и городовой, были без разговоров накормлены тётушкой и вскоре вернулись на пост. Гости во главе с профессором уверяли, что у Илкки поужинали плотно, зато от душистого чая не отказались.
Анна Ильинична, наблюдая, как бывшие служаки послушно уплетают щи с кулебяками, решительно заявила:
— Вам бы, голубчики, невест хороших найти. А то всё служба да служба.
Игнат рассмеялся, поблагодарил и развёл руками:
— Готов, сударыня. Да кому я такой — весь меченый — нужен? Ни кола ни двора к тому же.
Он махнул ложкой, будто отгоняя тему.
Фома уткнулся в тарелку, но уголки губ всё же дрогнули.
— Благодарю, любезная Анна Ильинична. У меня уже есть дама сердца. На всю жизнь.

Попов покосился на него и тихо вздохнул:
— Дай Бог.
Яков с хозяином дома, прихватив наливку, которую иначе как «Калачёвкой» уже не называли, засобирались в кабинет.
— Кузина моя дорогая, мы вас ждём. Уверен, вы также оцените мою берлогу.
У двери столовой Яков остановился и обернулся. Они обменялись тихими улыбками — почти тайными.
— Ещё чаю, Анна Викторовна? — мягко спросила тётя. — Под женские разговоры.
* * *
Дверь в кабинет была приоткрыта. Оттуда доносился профессорский хохот и весёлый голос Якова — он что-то рассказывал, сбиваясь, снова начиная, и от этого сам же смеялся.
Анна незаметно остановилась в дверях. Просто слушала. Даже не вслушиваясь — позволяя звукам укутывать себя, как теплу из комнаты.
Штольман вдруг замолчал. Послышались шаги.
— Анна… вы что здесь стоите? Профессор, мы сейчас.
Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и сразу поцеловал супругу, крепко прижав к себе — словно проверяя, что она и правда здесь.
— Устала? Пойдём спать уже?
— Нет-нет. Вы так хорошо общаетесь… Не беспокойтесь. Я не помешаю вашему мужскому обществу?
— Вы? — Яков чуть отстранил её, взял лицо в ладони и поцеловал снова. Вкус наливки был сладко-горьким. — Никогда.
Он коснулся её лба своим. Его дыхание было тёплым, чуть неровным от усталости.
— Тогда ещё немного посидим… и спать.
Она кивнула, переплетая их пальцы, будто закрепляя это обещание.

* * *
— Вы готовы взглянуть на берлогу профессора? — глаза супруга загадочно блестели в полумраке коридора.
— Что же там такого, раз вы так впечатлились, мой Штольман? Вы загадочны, как Али-Баба перед входом в пещеру. Интригуете… говоря вашим языком. Ведите, конечно. Я читала на английском. Позвольте. «Open, O sesame».
— Блестяще. Сработало.
Он тихо рассмеялся. Сейчас улыбался так, как улыбаются мальчишки, нашедшие секретный ход, несмотря на безумный, выматывающий день.
С него словно сошла вся тяжесть — остался только Яков, довольный тем, что может удивить её.
Он протянул ей руку:
— Прошу, госпожа Штольман. Только осторожно — там научная стихия.
Он открыл дверь, пропуская Анну вперёд, и кончиком носа едва коснулся её виска.
— Недолго… — шепнул почти беззвучно.

За небольшим столом сидел хозяин кабинета. Вместо сюртука на нём была парчовая рубаха с вышивкой у горла — домашняя, старинная. Он не спешил говорить, позволяя гостье оглядеться. Из-под очков тихо поблёскивали глаза — внимательные, довольные.
— Невероятно… — только и смогла выдохнуть Анна.
Каждый вершок кабинета-библиотеки был занят. Книги стояли, лежали, были уложены стопками, подпёрты рукописями, перехвачены лентами. Полки поднимались до самого потолка и там, в полумраке, словно смыкались, образуя над головой свод из корешков и бумаги. В воздухе стоял сухой запах старых страниц — истории.
Анна заметила небольшой плакат: «Книг из библиотеки не просить» — и невольно улыбнулась.
— Не обращайте внимания на надпись… берите читать, что хотите, — тихо сказал профессор, будто опасаясь спугнуть тишину.
Она оглянулась на мужа. Тот смотрел на неё с явным удовольствием — как человек, угадавший желание до того, как его успели высказать.
— Господи, Илья Александрович… сколько их здесь? Даже боюсь представить…
Профессор смущённо кашлянул, но улыбка всё равно пробилась:
— Здесь только часть моей будущей кладовой. Около трёх тысяч — не считая отдельных листов древних рукописей. Что-то ещё на квартире у покойного дяди в Петербурге, у друзей. Я весной начну дом перестраивать, после всё и перевезу. Планируется отдельная комната под старопечатные книги — «кабинет Фауста», друзья уже и название придумали.
Он провёл ладонью по столу, будто гладил живое существо.
— Можно всё читать?
— Безусловно, Анна Викторовна. Что не успеете сейчас, найдёте в библиотеке Высших курсов — я всё им завещаю*. Но здесь много «книжных памятников» — редких, забытых или малоизвестных изданий, в том числе по истории, праву, богословию…
Он говорил всё тише, словно опасался потревожить собственные сокровища. Где-то наверху сухо шелестнула страница — будто дом сам перелистывал память.
— Невероятно… — снова повторила Анна, уже почти шёпотом.
— Жду вас в гости всегда. Кстати, ваш друг-князь пообещал после обустройства передать мне часть своей библиотеки — у него много древнего. Я к нему уже приглашён. Может, там и свидимся?
— Всё может быть, профессор, — ответил Яков. — Только дождёмся возвращения господина Оленева…
Шляпкин резко поднялся, стул тихо скрипнул по полу.
— Вы даже не представляете, как я жду встречи со своим спасителем, — он заметил в глазах гостя тень тревоги и добавил мягче: — Ваш друг — сильный человек. Как и все ваши близкие. Вы притягиваете к себе…
Яков усмехнулся краешком губ:
— Неприятности, профессор. Это так называется. Спросите мою супругу. Хотя… лучше не стоит.
Анна уже вдохнула, готовая возразить — горячо, искренне, — но встретила его взгляд. Тёплый, чуть насмешливый, полный той тихой нежности, которую он позволял видеть только ей.
Она лишь покачала головой и улыбнулась — словно принимая эту шутку как ещё одну их общую тайну.
В кабинете стало особенно тихо. Где-то за стеной негромко потрескивали дрова в печи, и этот звук неожиданно делал огромную библиотеку ещё более уютной.

* * *
Яков с профессором как-то незаметно увлеклись диспутом о новгородском правозаступничестве.
От слов заклич, послухи, ябедники, позовники** — повеяло такой стариной, что разговор зазвучал почти как сказ о вечевом суде, где правда решалась не бумагами, а голосами людей и тяжестью слова.
Анна слушала, но постепенно всё яснее понимала: этот спор — надолго.
Проходя вдоль полок, Анна осторожно сняла книгу — не самую древнюю, чтобы не тревожить библиотечные сокровища.
«Souvenirs d'enfance et de jeunesse"— «Воспоминания детства и юности» Эрнеста Ренана, на французском, с автографом автора.
Книга была известна своим прозрачным, почти музыкальным языком — смесью меланхолии, иронии и размышлений о вере и жизни.
— Этот экземпляр мне прислали из Парижа после моего благодарственного письма мсье Ренану — за речь в часовне Северного вокзала над телом господина Тургенева.
Помолчав мгновение в память о великом писателе, профессор мягко добавил:
— То, что нужно образованной барыне перед сном.
Штольман подозрительно хмыкнул, сверкнув глазами — словно книга на французском языке вызывала у него ревность не меньше, чем любой поклонник.
— Яков Платонович, скидывайте ваш сюртук, — оживился хозяин. — Будем, как господин Тургенев с мсье Флобером и Золя, обедать без оных. Точнее – продолжать беседу под «Калачёвку». Душевный, всё-таки был человек – Макар Севастьянович.
Шляпников налил им ещё наливки.
— А знаете, друзья мои, что сказал Иван Сергеевич Тургенев, когда выдающиеся французские романисты – мсье Гюстав Флобер и Эмиль Золя спросили его мнение о смерти?***
Штольманы покачали головой, с интересом ожидая продолжения.
— «Я не думаю о смерти. У нас в России никто не задумывается над призраком смерти; она остается далекой, исчезает... в славянском тумане". Каково!
Он даже привстал, произнося последние слова — с тем восторгом, который бывает только у людей, влюблённых в чужие мысли.
— А я ведь видел господина Тургенева в Москве — в восьмидесятом, на открытии памятника Пушкину, — добавил Яков с улыбкой. — Был тогда в служебной поездке, заехал к Арсеньевым. Вот вместе с Марком Антоновичем пошли. Анна, я вам как-нибудь расскажу.
Анна улыбнулась, но уже отступала к двери. Мимо проходила тётя; гостья тихо присоединилась к ней.
— Доброй ночи, Илья Александрович. Яков Платонович…
Она задержала взгляд на муже.
В этом взгляде было всё сразу: усталость, нежность, благодарность за то, что он рядом — и тихое счастье, что он всё равно придёт.
Проходя через сенцы, дамы заметили спящего Фому. Рука с платком лежала у лица, словно он уснул на полувздохе. Рядом, на скамье, тускло поблёскивал пистолет. На рукоятку оружия по-хозяйски уложила голову кошка — даже не приоткрыла глаз на шаги.
Они прошли почти на цыпочках, стараясь не задеть ни половицу, ни воздух, и поднялись по лестнице наверх.
У нижней ступеньки лежала одна из собак Шляпкина. При виде дам она завиляла хвостом, приподняла голову, пропуская, и снова опустилась на лапы — караулить дальше.
***
Дверь в библиотеку за Анной закрылась мягко, почти бесшумно.
Яков несколько секунд смотрел на неё, словно всё ещё видел сквозь дерево её силуэт.
И только потом снял сюртук, будто вместе с ним сбрасывал остатки напряжения дня.
— Продолжим, профессор, — сказал он, но голос его стал серьёзнее. — Только без «славянского тумана». Нам бы сегодня ясности. Хотел кое-что с вами обсудить.
В камине в гостиной треснуло полено, выбросив сноп искр, — словно соглашаясь.
Дом окончательно разделился на две ночи: внизу — разговоры, наливка и мужская тревожная бодрость.
Наверху — книга, тишина и ожидание шагов на лестнице.
* * *