Дела старые... личные...

«Когда судишь о чьих-либо поступках, непременно сначала спроси себя:
какое было побуждение того человека,
и как ты сам поступил бы на его месте»
/Марк Аврелий «Размышления»/
Белоостров.
Яков быстро спускался по узкой лестнице усадьбы Ильи Александровича, улыбаясь Анниным словам о том, что она перевернула двухчасовые песочные часы в ожидании его.
Деревянные ступени тихо и уютно поскрипывали под его шагами, пахло старым воском и сухими травами, развешанными где-то под потолком.
Задумавшись, он чуть не наступил на собаку — то ли Булку, то ли Плюшкину, — лежавшую на посту у лестницы.
Та вяло махнула хвостом-колечком и пропустила.
Тёплый собачий запах на мгновение смешался с прохладным утренним воздухом из приоткрытой двери.
В сенцах никого из охраны князя не было. Огненного Игната без шапки Яков видел в окне, а голос Фомы доносился из столовой.
Подслушивать он не собирался ни в коем случае, но невольно услышал:
— …жена она мне венчанная. Но не по закону…
— Это как так? — расстроенно спросила госпожа Ревви, тётя Шляпкина, подливая горячего чаю.
Пар от самовара мягко клубился, пахло заваркой и сухим смородиновым листом.
— Длинная история, простите. — мягко ответил Фома.
Штольман нарочно пошумел и заглянул поздороваться. Поцеловал руку хозяйке дома; она с интересом всмотрелась в его глаза.
— Яков Платонович, да вы весь светитесь…
— Отпуск, любезная Анна Ильинична, отпуск. Сейчас в управлении дела передам вашему новому приставу — и поедем в Сестрорецк, как и собирались.
— Без завтрака я вас не отпущу. Нет. Садитесь, всё на столе. Кофей даже готов. Илюша его не уважает, а мне в радость.
Фома откланялся и сказал, что пойдёт запрягать лошадей. Двойку каурых поставили в конюшне у соседей; договорились через четверть часа выехать.
— А… супруга ваша ещё почивает? — спросила тётя, наливая гостю тягучего кофе и подкладывая ватрушек.
— Проснулась. Скоро спустится, скорее всего.
Анна Ильинична улыбнулась и незаметно положила ему ещё горячий пирожок с печенью.
— Кушайте, Яков Платонович. Никуда наше управление не сбежит. А кого приставом-то назначили? После Калачёва, царство ему небесное… — она трижды перекрестилась, глядя на икону в углу, — …только Ванечка, сынок Пантелеймона Никишина, самый разумный есть. Остальные…
Она махнула рукой — мол, что с них взять, только стоять грозно и умеют.
— Именно его и назначили, мудрая Анна Ильинична. Вам бы в департаменте служить — людей нам грамотно подбирать, — честно добавил Яков, не заметив, что съел всё, что подложила тётушка.
Силы восполнились — готов был дальше… служить на благо отчизне. И супруге.
Он мотнул головой, про себя улыбнулся и засобирался. Время, отпущенное ему женой, сокращалось, а подводить и вызывать её беспокойство он не желал. Глянул на часы, поблагодарил и вышел в сени надеть пальто.
Пока никого не было, в стороне переодевался Игнат, стоя спиной к Якову. Точнее — тем, что осталось от исполосованной спины.
В холодном свете из окна рубцы казались тёмными, почти чёрными.
Почувствовав взгляд, резко развернулся, натянув косоворотку.
— Уф, ваше благородие, я уж испугался, что дамы меня застали неодетым. Прошу прощения, так больше не повторится. Рубаха намокла, пока мы с Фомкой тренировались.
— Тренировались? — заинтересовался Яков.
— Да. Он на меня с ножом, а я… — Игнат достал из сапога нагайку, — вот этой своей любимицей. Проверял, выдержат ли жилы. Сдюжат — это хорошо.
— Казак?
— Так точно, вашблагородие. Фома сказал, в Белоостров сейчас поедете?
— Да. Сами решите, кто со мной, кто в доме останется.
Штольман уже застёгивал пальто.
Холодный воздух из двери коснулся лица, пахнул дождём и сырой землёй.
— Фомка здесь будет. Не возражаете?
Штольман отрицательно покачал головой, надевая перчатки. Пришлось достать их из чемодана — погода стремительно портилась.

* * *
Дорога в три версты до станции превратилась в сплошную грязь, несмотря на то что за ней явно следили. Мокрые деревья потемнели, скинув остатки листвы. Сильно пахло болотом и клюквой.
Свинцовое небо затянулось и норовило упасть на землю под тяжестью осенних туч.
Колёса вязли, лошади фыркали, выбрасывая пар, и этот пар тут же смешивался с низким туманом над дорогой.
Яков хотел успеть между поездами, но приехал как раз в тот момент, когда на путях стоял состав, весь в пару. Мокрый снег плавился над трубой, превращаясь в туман, и тут же капли стекали по боку локомотива, оставляя тёмные дорожки.
Народу было немного — почти все уже поспешно возвращались в вагоны после таможенного контроля. Яков сбавил шаг, лавируя между чемоданами и ящиками.
— Яков? — ему показалось, будто окликнули.Он остановился и оглянулся на голос. У вагона стояла пара, собираясь садиться.
Мужчина  кивнул ему и остался у вагона. Дама, быстро взглянув на спутника и получив молчаливое согласие, подошла к Якову.
— Мила… Рад встрече. — Яков чуть улыбнулся.
Она молчит, быстро осматривает его. Взгляд пробежал от глаз до плеч. В этом взгляде больше привычки к наблюдению, чем любопытства.
Яков тем временем снимал перчатки. Она увидела блеснувшее венчальное кольцо — и искренне улыбнулась.
— Ты женился. Хорошо.
Взгляд снова вернулся к его глазам.
— Давно?
— Недавно. Как ты? Как барон?
— Живём в Париже семь лет. Галерея для молодых художников.
— А в Белоострове какими судьбами?
— Морем через Швецию. Теперь поездом — в столицу. До весны мы в Петербурге. Я по снегу соскучилась.
Она немного помолчала, профессиональным взглядом пробежав снова по его лицу и фигуре. Штольман усмехнулся.
— А ты как здесь?
— По службе. — он незаметно и нетерпеливо взглянул на вокзальные часы.
Пар изо рта на мгновение закрыл циферблат. Раздался свисток.
К ним подошёл бывший барон, спокойно и уверенно приобняв жену. Чуть кивнул Якову, прощаясь.
— Штольман…
— Барон… Меланья Константиновна… Рад был встрече. Честь имею.
Яков развернулся и пошёл к управлению.
Пара смотрела ему вслед.
— Любуешься им?
— Да… Пойдём, мой барон. — она взяла его под руку, — Мне стало интересно, как он отделался от той навязчивой придворной?
— А может, он на ней женился?
—  Нет. Это исключено. — довольно страстно и быстро ответила супруга.
Барон ухмыльнулся в бороду.
— Он точно дождался свою судьбу.
На площадке вагона она сквозь пар и дождь пыталась увидеть Якова. Муж её чуть подтолкнул внутрь.
—  Мне, кстати, попалась летняя газета — что-то было в неё завёрнуто. Там статья как раз про ту бывшую фрейлину. Имени я не знал, а лицо помню.
Они уже вошли в купе.
— Она умерла.
Бывшая хозяйка заведения, снимая шубку, замерла на мгновение — словно прислушиваясь к себе.
— У меня много грехов. Пусть этот тоже будет. Мне не жаль её. Давай пить чай.
* * *
Яков на ходу достал часы, проверил, сколько времени у него осталось до возвращения к Анне, и прибавил шагу. Он ещё чувствовал на себе взгляд людей из прошлого, но свисток кондуктора окончательно рвёт связь.
Часы с маленьким компасом — подарок невесты — греют правую руку с венчальным кольцом. Всё как положено.

* * *
1868 г.
Она сидела у зеркала, приводя себя в порядок: пора было выйти к гостям. Всё-таки хозяйка заведения — так её называли. Она спускалась редко, в основном по субботам к вечеру. Давно уже всем ведали две помощницы, из бывших девочек; скоро они выкупят заведение целиком у неё.
Через  зеркало она посмотрела на кудрявого юношу в своей постели. Тот, подперев руками голову, наблюдал за ней — лохматый, чуть сонный. В такие минуты он казался моложе своих лет. Поймав её взгляд, улыбнулся и лениво потянулся.
— Мила, я в следующую субботу не приду. Открылся новый шахматный клуб, мы пойдём. Турнир будет, я участвую. А потом у нас учения начинаются на полигоне.

— Греческий свой, кстати, улучшил?
— Да, подтягиваю. Лёшка помогает. К августу к вступительным испытаниям в университет буду готов.
— Не сомневаюсь. Помоги мне, пожалуйста, застегнуть платье.
Яков  вскочил с кровати, взял аккуратно сложенную одежду со стула, натянул кадетские штаны, накинул китель. Она заметила, что рукава стали коротки —  юноша заметно возмужал за этот месяц.
Подошёл со спины, задержался взглядом на её обнажённой коже, чуть тяжелее задышал.
— Яков… платье. Мне пора спускаться, — мягко вернула она его к делу.
Кадет кивнул. Хмурился, пыхтел, возясь с корсетом, крючками и тесёмками, чуть не запутавшись.
— Мила… а ты когда-нибудь любила? По-настоящему? — спросил Яков, воюя с «верёвками».
Она чуть напряглась. Не хватало ещё лишних чувств.
— Почему же, любила… И сейчас люблю.
Он замер и через зеркало посмотрел на неё.
— Кто он?
— Он женат. Они с супругой в Европе на лечении. Она больна, но мой барон пытается ей помочь.
Яков резко развернул её к себе. В глазах мелькнула не ярость — растерянность.
— Ты… с ним… и со мной? — тихо произнёс — Это неправильно.
Он стал обуваться, не глядя на неё.
— Яков… — она уже не знала, что сказать. Думала, что давно научилась не чувствовать лишнего.
Снова подошёл почти вплотную. Тяжело дышал; от волнения на щеках выступил румянец.
— Я не хочу быть частью этого.
Она внимательно смотрела на него.
— Яков… ты ещё слишком молод, чтобы всё делить на правильное и неправильное.
Он вскинул голову.
— А как иначе? Если не делить — потом сам себя не соберёшь.
Он помолчал, потом добавил тише:
— Если когда-нибудь у меня будет женщина… я не хочу перед ней оправдываться. Я больше не приду, — сказал он уже спокойнее. — Так будет лучше.
— Мне будет не хватать наших разговоров, — призналась она.
Он смутился, смягчился.
— Мне тоже. Ты… интересная. С тобой легко думать вслух.
Он поморщился, не находя слов.
— Но это, — он кивнул на кровать, — правда не нужно.
Она кивнула.
Будущий студент-юрист молча застёгнул ей платье.
— Я ненавижу твоё заведение, — вдруг сказал он, не глядя. — Точнее, не только твоё — все подобные.
— Знаю, Яков.
— Но… — он посмотрел на неё серьёзно и спокойно. — Если вдруг что-то случится… я постараюсь помочь. Как смогу.
— Иди, тебя ждут твои Арсеньевы.
Юноша сразу просиял.
— Да, у нас свой турнир.
Он взглянул на каминные часы, быстро застегнул китель, подошёл и поцеловал её в щёку — неловко.
Выпрямился, щёлкнул каблуками по ковру — скорее по привычке — и вышел.
* * *
— Мила… ты о чём задумалась? Или… о ком? — от улыбки у супруга морщин стало больше; он взял её за руку. — Дай угадаю… о своём «крестнике», что спас нам жизнь? Хорошо, что я его на дуэли всё-таки не продырявил шпагой. Или он меня. Ты бы плакала в любом случае.
— Серж… ни ты, ни он никогда не рассказывали, как вы… познакомились.
Он смутился, но ответил:
— Я… мы с покойной супругой только вернулись, и я сразу к тебе поехал. И вижу — на твоей личной лестнице сидит студент. Глаза злые, руки и лицо разбиты. Китель разорван — будто он дрался не с людьми, а с самой жизнью. После обмена… приветствиями и уточнениями, кто какого чёрта здесь делает, мы вышли на улицу. Обменялись взглядами на жизнь — и разошлись.
***
Мила поняла, о каком дне говорит её барон.
Яков тогда пришёл к ней просто поболтать, как они и условились. Близости больше не было. Кровать от греха подальше была закрыта ширмой.
Он недавно начал учёбу в университете, увлечённо рассказывал о предметах, новых людях.
Господи, совсем мужчина.
Как и прежде, в субботу после неё он собирался к Арсеньевым.
Их разговор прервал стук в дверь со стороны «рабочей» лестницы.
Гость нахмурился, но сам пошёл открыть.
Через секунду он пулей сбежал вниз, в заведение.
В дверях осталась помощница хозяйки — лицо разбито, губа в крови.
— Меланья Константиновна… там снова он… тот бывший кадет со светлыми глазами. И ещё трое. Все пьяные…
Мила отодвинула её в сторону и тоже побежала вниз, за Яковом.
Там уже была драка.
Кто с кем — разобрать было невозможно.
В воздухе стоял запах дорогого вина, духов, табака и разбитого стекла.
Несколько мужчин из зала тоже вмешались, оставив барышень.
Громадный детина-охранник лежал в углу без сознания.
Раздался звон разбитого зеркала. Девочки закричали и разбежались.
Перед Милой вырос молодой мужчина со светлыми глазами. Зрачки расширены, губы растянуты в пьяную похабную ухмылку.
Но, увидев рядом с ней студента, он мгновенно озлобился — и ударил её, резко и сильно.
Яков только успел подхватить её и усадить в кресло, прикрыв собой от следующего удара. Локтем он отбил занесённую руку нападавшего и развернулся.
Снова завязалась ожесточённая драка, которую остановили ворвавшиеся городовые. Они скрутили всех.
Якова она не отдала — сказала, что он её спас, случайный прохожий.
Вызвали доктора. Студент помог донести её в спальню и вышел на лестницу…
Потом девочки говорили, что светлоглазый обещал расправу от своих покровителей.
* * *
— Я только потом узнал, уже перед дуэлью, что он тогда за тебя вступился, — продолжил барон.
Что они друг другу наговорили в пылу — никто уже не вспомнит. И не захочет, горя от стыда. Но вызов был прилюдный, шумный. Долго потом в салонах мусолили эту историю.
Он помолчал и мягче добавил:
— А ловко Штольман с господином Путилиным нас спасли спустя… семь лет. Мила, я же попросил прощения и у него, и у тебя. Столько лет прошло, а ты всё ещё хмуришься на меня… Ну прости, ревнивого дурака...
Она покачала головой.
— Этот рыцарь смог выжить в мире без рыцарей. Из доспехов у него — честь, ум… и упрямство. Я думала — жизнь быстро это исправит.
Барон усмехнулся:

— Не исправила, значит.

— Видимо, нет, — спокойно ответила она. — Просто научился держать себя. Хватит прошлого, Серж.

****************************************************************************************
Поезд быстро, как только мог в свою эпоху, уносил пассажиров в столицу.
Штольман, совершенно не догадываясь о страстях супругов в ушедшем составе — да и не думая о них вовсе, — подходил к полицейскому управлению в Белоострове.
На улице, под дождём, в который превратился снег, стоял Евграф Стриженов. Рядом — красивая женщина чуть старше его, во вдовьем платке.
Они посмотрели на Якова.
Стриженов — виновато.
Женщина — пустым взглядом, уже без слёз, будто весь смысл жизни ушёл в одночасье.
— Господин следователь… мы к вам. Моя жена — Стеша.
— Позвольте, барин… попрощаться… — прошелестел её голос, сухой, словно уже выгоревший изнутри.
Штольман чуть было не спросил: "С сыновьями?" — но осёкся. Промолчал.
В дверях появился новый пристав, поприветствовал следователя и перевёл взгляд на Стриженовых.
— С Макаром моим… — тихо добавила Стеша.
— Ну… не положено… я же говорил… — едва слышно проговорил Никишин, печально опуская глаза.
— Пропустите, — спокойно велел Яков.
Стриженова сразу прошла внутрь.
***
Впритык к управлению стояло здание тюрьмы с врачебным корпусом, где в мертвецкой лежало тело бывшего пристава.
"Дело личное… старое…" — вспомнил Яков слова старшего Стрижа на допросе о ссоре под мостом.
— Ваше благородие, заходите, не мокните, — сказал пристав, придерживая дверь.
— А вы? — спросил Яков у Евграфа.
Тот молча кивнул.
Не заходя в кабинет, Штольман сел на стул в дежурной, снял мокрый котелок и опустил руки на колени.
Рядом в той же позе пристроился Стриженов.
Оба молчали, глядя на грязный пол.
В помещении тяжело пахло мокрыми шинелями и сапогами, запах перебивался табаком и гарью от ушедшего поезда.
Городовые старались не мешать. Дежурный пошёл за чаем для следователя.
— Я её всегда любил… — начал Стриж. — Как увидел впервые, ещё мальчишкой в приходской школе. Она постарше. Я потому и с отцом по лесам ходил — хотел жениться. Но узнал, что она уже невеста Калачёва. Он посватался перед уходом на службу. Любовь у них была… настоящая.
Евграф тяжело выдохнул.
— Зависть взяла. Я ей и так подарочки, и этак… А она смотрит, как на дурака, смеётся: "Уйди, отрок непутёвый. Придёт Макарушка — он тебя за эти гостинцы побьёт".
Штольман обхватил голову руками, взъерошивая кудрявые волосы.
— Ярмарка тогда была в Сестрорецке — все местные ездят. Напился я… стал кричать, что она моя давно…
Дежурный принёс чай. Яков взял стакан — не пил, только грел о него ледяные руки.
— Дальше.
— Ехали мы обратно все вместе. Стеша из соседней деревни, — пояснил он. — Наши дурни пьяные стали меня вопросами похабными заводить… Ну… я спрыгнул с телеги, схватил её за руку — и в лес. Вокруг смеются, подгоняют. Все уехали, мы остались. Стешенька давай ругаться, что за шутки, мол. А я…
Он замолчал, чувствуя тяжёлый взгляд следователя.
— Взял силой… — тихо, утвердительно сказал Яков, до белизны пальцев сжав стакан.
— Да… Она никому не сказала. Стыдилась. Парни уже растрепались — и о том, что я болтал пьяным, и что мы в лесу гуляли до утра. Напридумывали про сеновал… что, мол, раньше нас видели… Я тут сватов и погнал, довольный. Так сложилось…
— Что… сложилось? — холодно спросил Яков.
Стриженов опустил глаза.
— У мужика, барин, про счастье не спрашивают. А у бабы — и подавно. — Увидев взгляд Штольмана, тихо добавил: — Так отец сказал. Похвалил за смышлёность. Дом сам нам срубил. К скорому первенцу.
— А Калачёв?
— Ему сразу сообщили, что невеста понесла и за другого выдана. Они не виделись больше тридцати лет. Пристав расследовал дело с арсеналом, к нам приехал — про сыновей спрашивать…
Стриженов вытер нос рукавом и продолжил:
— Стешенька моя как увидела его в дверях… Так и стояли, глаз друг от друга отвести не могли. Потом… он как уехал… я ей сказал, что может уходить к нему.
— А она? — глухо спросил следователь.
— Сказала, что я ей законный муж. Пусть и не любый. Что судьба, значит, её такая — бабская. Радость — только внуки. Добавила, что сыновья все в породу стриженовскую — дурни… А вчера узнала, что и сыновей потеряла… и Макара своего — в один день. Слегла.
Стриженов провёл ладонями по лицу, потом схватился за мокрые волосы.
— Всю ночь с ней невестушки просидели, все вместе ревели. Утром — вот, повязала вдовий платок, запрягла сама и поехала сюда. Я следом — верхом.
Они замолчали.
В коридоре стояла тишина, нарушаемая только дождём и холодным ветром, просачивавшимися через приоткрытую дверь.
Чай в руках Якова давно остыл — он к нему так и не притронулся.
Сквозная дверь открылась. Пристав под руку вёл Стриженову.
Штольман встал.
Она подняла на него глаза — горящие, бесслёзные, с выражением, которое не требовало слов.
— Барин… вы накажете тех, кто убил его? И тех, кто велел убить Макарушку? — голос дрожал, но не сломался.
— Обязательно.
Она пристально посмотрела на Якова, потом перевела взгляд на Стриженова.
— Исповедался?
Стриженов снова опустил глаза в грязный пол.
Она медленно развязала платок, сняла его и, держа в руке, села рядом с мужем, прислонившись к его плечу.
Евграф замер, едва заметно повернулся к ней и закрыл глаза, безмолвно выдохнув её имя.
Дежурный принес ей чай. Яков тихо отошёл, махнув приставу — не желал нарушать этот замерший мир горя и утраты. И прощения.
***
В кабинете Никишин сказал, что сейчас зайдёт жандарм Полунин — он с группой под утро вернулся и уже допросил всех задержанных.
Евграф заглянул, попрощался, пряча глаза. Поклонился в пояс и вышел.
Яков подошёл к окну. Его взгляд скользил за стеклом на фигуры на улице.
Он видел, как Стриженов надел свою шапку на голову супруге, поправил намокший овчинный тулуп и крепко прижал её к себе.
Стеша не оттолкнула, но и не обняла в ответ.
Так и стояли под дождём.
Потом пошли к телеге, к которой была привязана лошадь без седла.
И уехали домой. К внукам. К тому, что ещё оставалось от жизни.
***
Пристав подошёл и встал рядом со следователем.
— А ведь Макар Севастьянович так и не женился. Каким-то чудом за всё это время даже не встретил бывшую невесту… — помолчал. — Я же с ним ездил в Стриженовку. Видел их встречу своими глазами. Эх…
— Так и жил один?
— Детей брата — сирот к себе взял. Они завтра на похороны приезжают. Племянница гимназию закончила, учительствует в сельской школе. Племянник служит в кавалерии. Снова осиротели, горемыки. Так сложилось…
* * *
Яков посмотрел на часы. В два часа он уже не укладывался.
Вздохнул — коротко, почти сердито, словно споря не со временем, а с обстоятельствами.
— Иван Пантелеймонович, когда вы городового к дому господина Шляпкина отправить хотели? Мне записку супруге передать.
— Так сейчас можно. Я позову.
Штольман подошёл к столу, взял лист. Перо скрипнуло о бумагу, разбивая тишину кабинета.
Написал:
Задержусь на час.
Верну его вам целым днём отдыха.
Яков.
****************************************************************************************
Накануне. Поздний поезд в Петербург.
Колёса тяжело толкнулись, вагон вздрогнул и медленно пополз вперёд.
Ипполит зашёл в купе. У окна сидела дама, даже не обратив на него внимания — вся в своих мыслях.
За стеклом медленно плыли огни платформы, пахло углём и сыростью.
— Сударыня… Я вас сразу на Николаевский отвезу, как раз успеем на ночной поезд.
Головин не стал садиться напротив — выбрал место у двери.
— Хорошо, ваше сиятельство… Спасибо вам за встречу.
— Но вы поступили крайне неосмотрительно. Как можно было весь день просидеть на вокзале? Вам следовало утром уехать к сестре.
Она не отвечала.
Князь закрыл глаза. В дороге он хотел обдумать всё услышанное и подготовиться к встрече с Варфоломеевым. Но думать о деле не хотелось.
Усаживаясь поудобнее, он задел карман. Достал небольшой перстень, покрутил в пальцах, сжал в ладони. Посмотрел в своё отражение в окне, размытое струями дождя.
На мгновение показалось, что смотрит не на себя, а на чужого — того, кем стал. На отражение собственной демонической натуры, как он думал.
Он резко мотнул головой и прикрыл глаза.
Теперь у него два памятных перстня.
И какие разные судьбы у этих вещей…
Как и у людей.
* * *
Семнадцать лет назад.
— Ипполит, мы можем поговорить?
В кабинет статского советника Головина в министерстве финансов вошла дама.
Он встал ей навстречу, с чувством поцеловал руку и не удержался. Прижался губами к виску.
— Здравствуй. Очень рад тебя видеть. Ты давно приехала?
Дама обхватила его за талию, не отпуская. Покачала головой.
— Я прямо с дороги к тебе. Ты говорил, что всегда мне поможешь.
— Да, всегда. Что случилось?
— Пообещай, что выполнишь мою просьбу без споров. Ипполит, пожалуйста. Это важно для меня.
Головин чуть отстранился, смотря в лицо своей несостоявшейся невесте. А ведь она единственная, кто смогла хоть немного успокоить его сердце после гибели семьи. Даже при такой разнице в возрасте. Ему – было чуть за сорок, ей – двадцать. Головин снова прижал её к себе, борясь с желанием поцеловать чужую жену.
В кабинете повисла тишина. За окнами звякнул колокольчик проезжающих саней, где-то в коридоре послышались шаги и приглушённые голоса чиновников. Обычная жизнь министерства текла своим чередом, равнодушная к чужим трагедиям.
— Ипполит… у меня мало времени.
Не выбираясь из его объятий, она изложила свою просьбу.
— Ты с ума сошла, прости, конечно.
— Я всё обдумала. Или... ты теперь на самом деле другой?
Дама потупила глаза, чуть краснея. Головин сразу понял о чём она.
Та отвратительная сцена с Кириллом на улице на глазах у её матери три года назад…  Пьяная истерика кадета поразила и его, много видевшего на этом дрянном свете.
Помолвка была отменена, так толком и не объявленная. Невеста была против решения родителей, говорила, что любит его, но те настояли. Велели ему не приближаться к дому и семье. Через полгода выдали дочь замуж за перспективного и молодого чиновника дипломатического корпуса.
Ипполит издалека видел, как она выходила из собора. Красавица рядом с нервным женихом, радующимся, что получил в жёны такую партию.
Вечером Головин пошёл в опиумный салон, ещё и напился там, отправил к чёрту явившегося к нему Кирилла.
— Ипполит, дорогой… Ты меня не слушаешь? –  голос и поглаживание щеки привели в себя, горящие глаза жадно всматривались в его. – Ты поможешь мне?
Эти слова прозвучали так устало, что он невольно взял её руки в свои. Они были холодные, почти ледяные.
— Ты несчастна с ним? — вырвалось у него.
Она не ответила. Только едва заметно вздрогнула — и этого было достаточно.
Он снова стал доказывать, что это не просто глупейший выход, а опасный для неё. Привёл немало доводов. Разумных.
И сдался — не её доводам, а её глазам.
***
Сентябрь 1892 г. Министерство Внутренних Дел.
— Ваше сиятельство, к вам дама-с. Но они не называются. Сказали, что очень важно.
— Зовите. Если дама говорит, что важно, значит – так и есть.
Князь Головин отложил бумаги, встал и поправил мундир. В кабинет вошла дама.
И снова как тогда – поцелуй руки и виска, лёгкие объятия и взгляды.
— Ипполит, ты всё такой же… неотразимый.
— Нет, я старею. А вот ты — великолепна, как всегда.
Секретарь принёс гостье чаю, ему – отвар.
Дама поморщила идеальный носик. Но ничего не сказала.
— Я, оказывается, соскучилась по тебе.
— Я тоже рад тебя видеть. Как Италия?
Она начала рассказывать, жестикулируя красивыми руками в модных перчатках. Головин не слушал, просто смотрел. Представил её на приёме в Посольстве в солнечном Риме. Русская красавица, с которой пишут портреты именитые художники и тайные поклонники. Уверен, что молодых и пылких воздыхателей хватает. И меняет она их, как перчатки к туалету.
— Ипполит, ты меня не слушаешь, дорогой.
— Я весь внимание, просто любуюсь.
Дама кокетливо заулыбалась и взяла его за руку. Погладила шрам на пальцах, заметила его горящую реакцию в светлых глазах. А говорит – старею.
— Ипполит… у меня вечер свободный, супруг идёт без меня в какое-то Общество… Я хотела с тобой поговорить, давно не виделись.
— Приглашаю тогда тебя к себе на ужин.
***
Рука поглаживала глубокий шрам на спине, спускающийся к пояснице. Тело всегда реагировало на такое одинаково – как по оголённым нервам, но он каждый раз скрывал от всех.
— Ты не договорила за столом. А тебе скоро уходить.
— Ты изменился, Ипполит. Стал… строже.
Он усмехнулся одними губами.
— Люди редко меняются к лучшему. Особенно если им было дано достаточно времени всё испортить.
Дама подняла с пола свою сумочку и достала фотокарточку с логотипом известного римского фотографа Giuseppe Villani.
Протянула ему.
— Это Александр.
Головин не дышал и смотрел на фото. Рука чуть дрогнула.
— Он учится в La Scuola Militare Nunziatella — военной школе в Неаполе. Хочет стать офицером. Супруг был удивлён, но он души не чает в сыне. Очень умный мальчик, честь для него важнее всего. Весь в отца.
Ипполит прикрыл глаза рукой. Она погладила его пальцы и нежно вытащила фотографию.
— Я заберу, сам понимаешь. В обмен я оставлю тебе другую вещь. Хотела тогда подарить на … наше венчание… А теперь отдаю – в благодарность за сына.
Она надела на его безымянный палец небольшой перстень с чёрным агатом и, не отпуская руку, приложила её к своей щеке.
— Прощай, мой Ипполит.

* * *
Второй перстень вместе с нательным крестом Кирилла привёз на днях адъютант Варфоломеева, в конверте. Внутри — записка: «Решайте сами, что с ними делать.»

Так и лежат они в сейфе Головина.

Не память о Кирилле.
Улика.
Улика памяти.
Не одно десятилетие назад. Вышний Волочёк.
Ипполит возвращался из подмосковной усадьбы Бестужевых, навещал старшего родственника — грозного графа Михаила Николаевича, как велел дед, Артемий Иванович. Несколько лет назад они приезжали туда всей семьёй. Сейчас он ехал один, как взрослый. Настроение было приподнятое. Он, кажется, влюбился. В Леночку Бестужеву, младшую дочь графа. Даже не замечая её постоянные шутки о том, что он «какой-то там племянник».
Ипполит уже заметил, что девушки постарше смущаются при нём, хихикают, но не отводят взгляд. Ему это не нравилось, но он знал: это «семейное проклятие», как смеясь говорила маменька. Он маленьким не понимал, но отец — Максим Артемьевич — всегда после этого обнимал жену, целовал, говоря: "Мне никто не нужен кроме тебя, мой ангел".
В городской усадьбе во Вышнем Волочке Ипполит провёл почти неделю только с братом. Отец с дедом уехали в деревню. За ними оттуда примчался взмокший староста.
Осень наступила рано. Братья каждую ночь ходили на рыбалку. Ничего в прудах толком не водилось, но важно было быть вместе. У Ивана на берегу было своё «логово» — старенькая баня.
Уже через два дня надо было возвращаться в корпус.
Братья ножиками вырезали свои инициалы и дату на старом дубе на пригорке. Ипполит — высоко, Иван чуть ниже, аккуратно выводя буквицы. Дуб, по семейной легенде, посажен лично Петром Великим.
Неожиданно вернулись старшие Головины, и не одни. С ними был доктор, три помощника держали связанным дядю Ипполита и Ивана — Матвея. Братья выбежали навстречу, но у Ивана случилась истерика, их сразу увели в дом.
Ипполит поймал странный взгляд родственника…
Дядю заперли в дальней комнате, у дверей постоянно стоял кто-то из помощников.
На вопросы Ипполита дед зверел и гнал прочь.
В последнюю ночь перед расставанием до Рождества братья снова пошли к пруду. Им выдали корзинку снеди, заботливо подготовленную кухаркой — молочной матерью Ивана.
Пятилетний Иван держал за руку тринадцатилетнего брата, расспрашивая про корпус.
На берегу за баней они разложили старый тулуп, смотрели на звёзды, уплетая душистые осенние яблоки. Ипполит шёпотом рассказывал о том, что в библиотеке Бестужевых прочитал «The Nautical Almanac and Astronomical Ephemeris for the Year 1845», и что за это ему точно попадёт от батюшки на «Слово Божьем». Иван клятвенно пообещал молчать, не сводя светлых и очень добрых глаз с брата. Они обнялись, смеялись, придумывая фигуры на небосводе.
Не услышали тихих шагов за спиной.
...

* * *
— Ваше сиятельство! Ипполит Максимович… что с вами?
Головин не понимал, где он – в кровавой бане или на дне Невы…
Над ним склонилась встревоженная дама.
Хоть не на полу лежал — завалился на соседнее, пустое место. Голова болела, лоб был мокрый. Сорочка прилипла к шрамам на спине.
Дама попыталась найти платок в сумочке, но вспомнила, что оставила его Фомушке. Видя, что князю лучше, она открыла дверь и крикнула проводнику:
— Милейший, два чая нам принесите, пожалуйста. Да очень сладкого.
Головин на неё посмотрел и даже нашёл силы усмехнуться.
— Рад, сударыня, что смог вас вернуть к жизни.
— Но не ценой своей, пожалуйста, — грозно ответила и бесцеремонно приподняла его голову, всматриваясь в глаза. Они уже вернулись в обычное, княжеское состояние — ледяную иронию.
— Всё в порядке, сударыня. Благодарю.
Проводник принёс чай с таким количеством сахара, что вкуса заварки даже не чувствовалось.
— Скоро ли прибудем? – спросил князь.
Финский проводник, не глядя на часы, невозмутимо ответил:
— Через сорок две минуты, ваше благородие. По расписанию.
Дама Фомы настойчиво придвинула Головину второй стакан, тот послушно выпил.
— Всё, сударыня, я в порядке. А почему вы решили, что моя жизнь важнее вашей? Позвольте не согласиться.
Она лишь мгновение помолчала и ответила:
— От вас зависят не только ваши люди и их семьи, но и многие события, которые влияют на … всё, честно говоря. Вы исправляете прошлое, тем самым давая всей своей армии людей – будущее. А ваши люди не менее важны для других людей и событий. Позвольте, князь и мне стать вашим человеком наравне с моим супругом Фомой?
Головин улыбнулся.
— Почту за честь. Но сначала позвольте добиться для вас обоих законного права быть вместе. Надеюсь, что обойдётся без кардинальных мер, на которые хотел пойти ваш Фома, сударыня.
Он допил второй стакан сладкого чая.
— Сейчас прошу прощения, мне надо подготовиться к встрече.
— Не буду вам мешать своими разговорами, у меня есть книга.
Она достала из дорожной сумки томик Тургенева.
Князь прикрыл глаза, возвращаясь к сведениям, полученным от Штольманов.
Улыбнулся про себя. Великолепная пара. За что же его Кирюша так их не любил? Улыбка, хоть и внутренняя, сразу слетела, вытесненная… не болью, а негодованием к своему подопечному.
После смерти Кирилла его как будто начало отпускать, но ещё более ощутимо – со дня ухода из жизни Колдуна. Непонятно, какая связь, но почему-то именно тогда у него стали проясняться в голове события двадцатилетней давности.
Анна Викторовна сегодня в харчевне задала странный и неожиданный вопрос про его горло. И аккуратно, как направляя его самого к размышлению, уточнила — насколько необходимым было то давнее назначение курения.
Тогда новый врач настоятельно советовал начать лечение курением «зелёного змия» и уверял, что только в том салоне есть подходящий сорт.
Горлу от сеансов легче не стало; добавились ещё совершенно ненужные ему встречи. Курение развязывало кадету язык, и, он много говорил. Обо всём, но чаще — о других кадетах, о жизни и несправедливости. С долей злобы, с долей ненависти.
От его слов голова окончательно уплывала, возвращаясь только после сухости в горле, тупой боли не только в висках, но и в разрушающейся душе.
Что было между разговорами и «просыпанием» — Головин почти не помнил, сваливая всё на дурман. От этого чувство вины и презрения к себе росло, превращаясь в постоянную опеку над обозлённым на всё кадетом.
Головин тогда не мог представить, что делать с навязчивым Кириллом в случае брака. Он хотел сам поговорить с невестой, но случай опередил всё.
Разрыв помолвки Ипполит не мог простить ни себе, ни Кириллу. На вопрос, почему тот устроил сцену на улице, кадет только зло отвернулся и буркнул, что приревновал.
Ипполит вел борьбу с собственной тьмой, подпитанной словами дяди о «их демонах».
Что удивительно, всё это ещё больше сближало его с Кирюшей, как людей, оказавшихся нужными друг другу. Юноша тянулся к нему, как к ветке в болоте, что засасывало.
Но как бы Головин ни пытался его спасти, кто-то другой упорно опускал парня на самое дно трясины.
То, что у Кирилла был ещё один «покровитель», вскоре стало заметно. Видимо, своим поведением в борделях и ресторациях он привлек внимание. Он стал более злым, чаще появлялся пьяным, с синяками на теле. Ничего не говорил, огрызался, а потом просто прислонялся лбом к плечу Ипполита, вцепившись в мундир. Пару раз Головину казалось, что Кирилл еле сдерживает слёзы.
В одной пьяной драке, уже после отчисления из корпуса, Кирилл с дружками устроил дебош в заведении. Ипполиту пришлось взятками вытаскивать дураков из полицейского управления, представившись дядей. Но самое унизительное было видеть избитых хозяйку и её помощницу и просить прощения за своего «племянника», которого давно надо было выпороть и отправить куда подальше.
***
Князь открыл глаза. Попутчица слегка задремала, прислонившись к окну. Поезд въехал в Петербург, шёл медленнее, чаще раздавался предупредительный гудок.
Ипполит потёр глаза, выходя из полудремотных размышлений.
Впервые за столько лет он захотел обсудить всё о Кирилле с кем-то.
И первая мысль была — Штольманы.
Нет, удивительные люди. Вместо того, чтобы помнить, что Кирилл чуть не убил их на венчании, они стараются не тревожить его княжескую душу.
********************************************************************************
Петербург, дом Бестужевых-Арсеньевых-Оленевых.
— Мама… вы здесь! Я вас по всему дому ищу.
Сын опустился рядом с кроватью на пол, встревоженно беря её за руку. Поцеловал холодные пальцы.
— Мама… Папа запретил вам подниматься одной.
Ольга, не поднимая головы с подушки, второй рукой провела по жёстким коротким волосам сына.
— Яшенька, как ты сейчас на папу похож. А хмуришься так же, как крёстный, — она улыбнулась. — Но я не одна, мне Павел Петрович помог. Тоже от него выслушала. Но мне здесь больше нравится.
В большой супружеской спальне до сих пор слышен был запах её любимого Алексея — родной, близкий, волнующий. Казалось, он только-только вышел.
— От папы ничего нет? — аккуратно спросил Яша.
— Нет, конечно. Они с Юрием Марковым ещё и до полка не добрались, — успокаивая больше себя, чем сына, ответила она, приподнимаясь.
— Я с доктором в дверях столкнулся. Всё в порядке?
Ольга уверенно кивнула. Сын помог ей встать, обнял и поцеловал в лоб.
— Мама, — пробасил он, помогая надеть туфли, — что происходит?
Ольга поправила платье и причёску, глядя в зеркало издалека. Не хотела отходить от сына.
— Где, Яшенька?
— Да везде, мама. Дом похож на крепость — военных людей князя стало больше.
— С чего ты взял, что они военные?
Сын фыркнул, совсем по-Штольмановски:
— Да у одного сабля. На кавказский манер висит. Сразу видно — военные. Бывалые, — объяснял Яков Алексеевич.
Ольга едва сдержала вздох при слове «Кавказ».
— А что, господин Оленев, сабля по-разному висеть может? — поправляла воротник кадетского мундира.
— Конечно. Сударыня, в Тифлисе не замечали?
— Нет. Папа сабли не носил… да и на других я не смотрела.
Яша улыбался.
— Подожди, а почему ты здесь, а не в корпусе? — спросила Ольга, пытаясь уловить, какой сегодня день.
— Так поэтому… Меня утром вызвал директор. Сказал, что меня и Ивана в город пускать не будут. Велел сейчас явиться к тебе и предупредить. Со мной человек пять ходит, как няньки с маленьким, — Яша оглянулся, будто проверяя, что никто не подслушивает.
Дверь спальни распахнулась, и влетела дочка.
— Мама! Яша! — с разбегу запрыгнула в объятия брата, поцеловала его в щёку, тут же обняла маму. — Мама! Я не буду ходить в гимназию! — и с радостью завалилась на родительскую кровать.
— Ты же тоже с нами дома останешься? — спросила она, обращаясь к брату.
Яша откашлялся, уже в манере крёстного:
— Нет. Я буду в казармах. До особого распоряжения. Таков приказ, барышня.
Он осмотрел расстроенные лица мамы и сестры, широко улыбнулся — оленевской улыбкой, которая мгновенно успокаивала.
— А сейчас, дамы, приглашаю вас на прогулку. В наш парк. У меня час ещё.
И подал обеим руки.
В парке они гуляли, не одни. Навстречу шла пара — старший Оленев и крёстная Штольмана, Елена Владимировна. Свёкр поравнялся с ними, поцеловал невестку в лоб:
— Всё в порядке?
Она отвела его в сторону, тихо спрашивая:
— Уверена, Павел Петрович, у вас ночью не романтическая прогулка была. Что-то случилось? Что с Алёшей?
Могучий Оленев приобнял её:
— Я был на военном совете. От Алексея пока ничего — сама знаешь, рано. Волноваться нельзя.
Дав снова локоть своей даме, повёл дальше по тропинке.
*************************************************************************
Белоостров.
— Господин Штольман, вас утром спрашивали. Я сказал, что вы позже придёте.
— Кто? – поинтересовался Яков, перечитывая бумаги от жандармов, Полунина и пристава.
Писарь всё добросовестно переписал для общего дела.
Становый пристав Никишин договорить не успел, как после стука и разрешения в кабинет зашёл дежурный городовой и, стоя навытяжку, прокричал:
— К господину следователю прибыл адвокат!
Указанный посетитель отодвинул детину и прошёл навстречу улыбающемуся Штольману.
— Виктор Иванович… мимо проходили и зашли на чай?
Мужчины обнялись.
— В Белоострове нахожусь уже больше двух часов. Как Анна? Как ваш… отпуск? – серьёзно спросил Миронов.
— Не считая того, что меня арестовали, я сбежал, а вашу дочь пытались дважды увезти? — честно спросил Яков.
— Благодарю за откровенность, Яков Платонович… Значит, я не просто угадал… — Миронов увидел вопросительный взгляд зятя и добавил, что расскажет по дороге.
— Вы же всё здесь закончили, надеюсь?
— Да, — Яков чуть улыбнулся. — Поедем к Анне, Виктор Иванович.
Попрощавшись с приставом и пообещав зайти перед возвращением, Яков вышел из управления.
Миронов стоял рядом с Акселем, который, как старому другу, продолжал что-то рассказывать.
— Яков Платонович, этот молодой человек уже провёл меня по местам событий с кратким рассказом. Но хотелось бы услышать от вас. Успокойте родительское сердце. Судя по всему, человек князя? — указал Миронов на Игната.
— Так точно, ваше благородие, — тот вытянулся в струнку, приветствуя тестя Штольмана.
— Казак, возвращаемся к профессору, — махнул Яков.
***
Анна с улыбкой прочитала записку. Она была уверена: двух часов Якову будет мало, зато теперь он обещал ещё целый день.
В столовой был поздний завтрак хозяина дома, который недавно встал. Анна присоединилась к нему.
— Кузина дорогая, если хотите, книгу можете взять почитать. Вернёте позже.
Анна поблагодарила и сказала, что уже прочитала нужные моменты, затем, смеясь:
— Вы не поверите, дорогой профессор, но мне приснился Ренан. Он просил передать, что у вас экземпляр книги… из первого тиража. Вам надо его беречь… — тихо добавила Анна, глядя на Шляпкина.
Илья Александрович даже отложил третье яйцо и посмотрел на гостью. Она чуть нервно улыбнулась.
— Странный сон, однако. Я пойду, нам вещи ещё собрать надо. Анна Ильинична, спасибо за завтрак.
* * *
Анна собирала бритвенные принадлежности Якова, когда услышала быстрые шаги на лестнице.
Яков едва переступил порог, как супруга уже влетела в его объятия. Нацеловавшись, не разнимая рук, они стояли в дверях, жадно исследуя друг друга глазами.
Руки скользили, словно возвращая всё, что накопилось за часы разлуки.
— Яков Платонович… мне одной показалось, что прошло не три часа, а целых три дня без вас?
Штольман прикрыл дверь и снова коснулся губами жены, позволяя теплу прикосновений говорить вместо слов.

Увидев собранный чемодан, он улыбнулся:
— Готовы ехать дальше, моя несравненная Анна Викторовна?
— С вами — куда угодно, мой Яков Платонович.
После обмена нежностями Яков вспомнил:
— У меня сюрприз для вас. Идёмте вниз.
Он поправил ей выбившийся локон, провёл пальцами по щекам, любуясь глазами. Анна прижалась к нему сильнее.
— Интригуете, господин Штольман, — добавила она, уткнувшись в грудь мужа. — Я скучала.
— Я — сильнее, — тихо ответил он.
Перешагивая через собак, они вошли в гостиную.
— Папа! — вскрикнула Анна и кинулась к Виктору Ивановичу.
* * *
Миронов убедился, что дочь жива, здорова и сияет.
Анна Ильинична снова позвала всех в столовую — гостя нужно было угостить. Виктор Иванович, смеясь и обнимая дочь, заверял, что его у Илкки накормили так, что Домна будет ревновать. Но от четырёх видов варенья из сада профессора он не смог отказаться, особенно с двумя часами до поезда.
— Виктор Иванович, вы обещали поведать, как очутились в Белоострове, — напомнил Яков.
Миронов усмехнулся и начал:
— Я вчера был в Петербурге по делам и собирался вернуться в Затонск ночным поездом. Уже у вагона меня окликнули…
Он отпил горячего душистого чаю, съел пару ложек малинового варенья.
— Папа, не томите нас.
— Хорошо. Ипполит Максимович собственной персоной.
То, что тот провожал даму, адвокат не стал уточнять — не его дело.
— Он меня отговорил ехать домой, тем более что супруга — в Москве.
— Да, князь бывает убедительным, — вставил Шляпкин.
— Ипполит Максимович, конечно, интересный собеседник, но как вы оказались здесь?
— Он-то мне и поведал, что как раз возвращается от вас. Я спросил про дочь и зятя, князь заверил — всё великолепно. Замечу, он сказал это очень убедительно. Для другого родителя, пожалуй, этого бы хватило. Но…
— Зная нас… — продолжил Штольман, хмурясь, — точнее, меня…
— Я пошутил, что если бы мне сказали, что дочь ведёт следствие, а зять — под арестом, я бы этому больше поверил…
Яков потупился. Анна восторженно смотрела на отца, ожидая продолжения.
— Вы бы видели реакцию его сиятельства. Он сначала опешил, потом расхохотался, распугивая всех вокруг.
— Поддерживаю господина Головина, — вставил профессор, накладывая Миронову ещё варенья.
— Затем меня позвали… Благодарю, Илья Александрович, очень вкусно.
Штольманы терпеливо ждали конца театральной паузы.
— …на военный совет. Почти как в Филях. По масштабу — не меньше. Подробностей рассказывать не буду — военная тайна, — увидев интерес в глазах дочери, добавил он. — Князь, полковник и старший Оленев. Были ещё два высших офицера, но мне их представили только по именам.
* * *
— Павел Петрович Оленев отвёз меня утром на Финляндский вокзал, остальные господа продолжили «думу думать», как сказал князь, уже на своём уровне.
Он оглядел присутствующих.
—  Вам всем — сердечный привет от всех троих. Передавать больше ничего не велено, всё при встрече.
Яков и Анна переглянулись.
Виктор Иванович продолжил.
— Приезжаю утром в Белоостров и сразу в полицейское управление с вопросом, где найти господина Штольмана. Пристав спросил, по какому вопросу. Но узнав, что я — папенька их уже трепетно уважаемой Анны – почти на руках донесли до трактира с милым Илккой. Заверили, что господин следователь «обещались зайти-с». Там я наслушался историй о вчерашних событиях на станции... Чуть не поседел. Но тут зашёл юный рыбак-носильщик и любезно согласился всё показать. Я и с сибирским стрелком познакомился. И чуть на кофе к рыбаку не попал, но времени уже не было…
Все молчали. Анна крепче сжала Якову руку.
— Ну что вам сказать, мои родные… Не удивлён. Но… хотелось бы, чтобы вы не так активно отдыхали.
Он достал часы и, вздохнув, произнёс.
— Вынужден вас покинуть. Господин Шляпкин, очень рад знакомству.
— Папа, вы потом … домой? – Анна так произнесла, что Штольману стало совестно.
Отец подошёл и поцеловал её в лоб.
— Нет, дочь. Я — в Москву. За Марией своей Тимофеевной. И дело есть. Важное.
************************************************************************************

Отредактировано Taiga (03.03.2026 23:47)