Машенька                   Важный разговор

     Маша проснулась в половине четвертого утра. Спать не хотелось, воспоминания о прошлых встречах в Министерстве Государственной Безопасности проносились в голове с удивительной скоростью, она не успевала ничего детально разобрать и обдумать... Какие-то незначительные эпизоды мелькали в голове, создавая путанную картину.

     Только одна мартовская встреча оставалась в памяти во всех подробностях. Ее тогда впервые пригласили на Лубянку, и высокий седой полковник со строгим и печальным выражением лица сообщил ей, что ее муж, Федосеев Сергей Александрович, погиб в автомобильной аварии во время служебной командировки. От неожиданности она зажала рот кулаком и побледнела. К ней тут же подсела женщина в белом халате и протянула стакан с лекарством. Из последних сил Маша отодвинула лекарство и попросила просто воды. Пока она медленными глотками пила воду, рядом прозвучал мамин голос:

     - Не верь, доченька, он жив, он сумел открыть дверцу машины и выплыть, он жив.

     Когда Маша допила воду, поставила стакан на стол и посмотрела на пожилого полковника, он удивился произошедшей в ней перемене. На лице уже не было отчаяния, а только твердая решимость разобраться в случившемся с ее мужем.

     - Скажите мне, как он погиб?

     - Ночью его машина упала с моста в реку. Шел дождь, видимо, он не справился с управлением.

     - Кто-нибудь видел его тело?

     Полковник помолчал, но ответил, глядя ей прямо в глаза:

     - Нет, судя по газетным публикациям, тело водителя на месте падения машины не нашли, сильное течение...

     - Значит, он мог выплыть и остаться живым...

     С ней не стали спорить, она не могла знать, что разведчик всегда имеет запасные каналы связи на случай опасности или возможного ареста. Федосеев таких сигналов не подавал. Машу отправили домой и стали готовить документы для оформления пенсии на сына погибшего товарища.

     Но Маша не собиралась сдаваться. Она была уверена, что разговор с начальником Первого Главного управления МГБ станет важным шагом в ее борьбе за мужа и будет принято решение о судьбе разведчика и возможности его обмена. Два месяца она добивалась встречи с генералом, но с ней  беседовали только рядовые сотрудники восточного отдела. Никто не отказывался встретиться и вежливо выслушать ее бредовые рассказы о снах, в которых она "видела", что он выжил после автомобильной аварии  и находится в тюрьме, но вряд ли ей верили, а самое главное - они не могли принимать ответственные решения.

     Вскоре она осознала, что эти внимательные и спокойные встречи не так безопасны и благостны, как ей показалось вначале. Один сотрудник средних лет и в звании майора предложил  ей отдохнуть в санатории или полечиться в хорошей клинике. Машу вдруг охватил ужас, она впервые поняла по какому опасному краю пропасти она ходит - ее могли просто упрятать в психушку, как сошедшую с ума от горя женщину, и тогда она уже ничем не помогла бы мужу, а Сашенька остался бы сиротой.

     - Мы никогда не оставляем в беде вдов наших товарищей, - майор разговаривал с ней спокойным и каким-то тусклым голосом, внимательно изучая ее лицо.

     - Я не вдова, мой муж жив, и я буду бороться за него, - она с негодованием смотрела на него, по ее лицу текли слезы, - слышите, товарищ майор, я не могу иначе.

     Когда этот сотрудник подписывал ей пропуск, то на на какое-то мгновение он поднял на Машу грустные, но живые глаза и сказал:

     - Я не был лично знаком с вашим мужем, но сейчас я искренне завидую тому, что у него такая жена.

     Несмотря на страхи, возникающие порой у нее после встреч на Лубянке, Маша подсознательно чувствовала поддержку, пусть и явно не выраженную, которая все это время сопровождала ее. Массовый приход на работу в органы госбезопасности офицеров, прошедших войну, во многом изменил обстановку внутри  министерства. Закаленные войной, с твердыми моральными представлениями о честности, справедливости и смелости, товарищи ее мужа не просто восхищались ее храбростью и бескомпромиссностью, но и создали вокруг нее "спасательный круг защиты и поддержки".
     
     В конце концов ее упорство и твердая вера в то, что Сережа жив, и что он в тюрьме, пересилили молчаливое сочувствие рядовых сотрудников, и они стали помогать ей всем, чем могли. Судя по звездам на погонах, по седине в волосах и по возрастным морщинам на лицах, теперь ее принимали и с ней беседовали уже старшие офицеры.

     Маша заметила странную особенность - чем старше были ее собеседники как по возрасту, так и по званию, тем внимательнее они слушали ее рассказы о "снах", некоторые даже вникали в детали автомобильной аварии, которую она видела во сне. Они спрашивали ее о том, какой марки была машина, как был одет водитель машины, откуда и куда он ехал, как ему удалось открыть дверцу машины на дне реки... Не на все вопросы Маша могла ответить, но в глубине души она ликовала, потому что ее видения принимались за факт действительности.

     Неделю назад с ней долго беседовал полковник в большом и солидном кабинете. Маша про себя решила, что он, вероятно, заместитель так нужного ей начальника Первого Главного Управления. Они даже поспорили о роли спиритизма в России накануне революции. Он свободно называл имена Бутлерова, Вагнера и Менделеева. Чувствовалось, что он ознакомился и со статьями об Анне Викторовне Мироновой, которые печатались в Петербургских газетах в конце 19 века. Завершая с ней разговор, полковник даже сказал, что ему было интересно пообщаться с дочерью известного медиума Мироновой. Маша чувствовала, что он не смеется над ней, и что эта тема его действительно интересует.

     Сегодня ей, наконец-то, предстояла встреча с  генералом, от которого будет зависеть так много. Чувство напряженности и беспокойства нарастало. Это был не страх, а ее безмерная любовь и ответственность за судьбу Сережи.

                             *               *             *

     - Давайте познакомимся, Мария Яковлевна. Я начальник Управления, в котором служит ваш муж. Зовут меня Григорий Константинович. С моим заместителем, Николаем Петровичем, вы уже встречались, - генерал указал на полковника, стоящего у окна в его кабинете.

     Маша сразу отметила про себя, что генерал сказал "служит", а не "служил". Он все тщательно продумал, чтобы не вызвать ее гневное и отрицательное к нему отношение. Значит, будет играть роль "доброго следователя", стараясь завоевать ее доверие. Генерал мгновенно считал по Машиному лицу весь ход ее мыслей и усмехнулся. Эта усмешка как бы говорила Маше: "Я доволен, что вы меня правильно поняли. Это хорошо, очень хорошо."

     - Наши сотрудники подробно изложили содержание бесед с вами, я с ним ознакомился, но чтобы лучше вас понимать, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Вы не возражаете? - он смотрел на Машу спокойно, с едва заметной доброжелательной улыбкой.

     Она кивнула, во рту пересохло, и она неосознанно бросила взгляд на стакан с водой, стоящий рядом на подносе. Генерал уловил ее взгляд и пододвинул поближе к ней поднос. Маша поблагодарила, но пить не стала. Их поединок начался.

     - Ваши одноклассники и учителя считали вас одной из лучших учениц школы. Они были уверены, что вы после десятилетки будете поступать в институт в Москве или Ленинграде, а вы ушли из школы после 7 класса и продолжили учебу в Затонском педагогическом училище. Почему?

     Такого начала разговора Маша никак не ожидала. Ей вспомнились советы Виктора: генерал считается виртуозом ведения допросов, его вопросы могут поставить тебя в тупик, будь к этому готова, отвечай честно и кратко, детали не нужны, о тебе и так собрали всю возможную информацию. Постарайся своими ответами тоже ставить его в тупик.

     - Из-за мамы, - заметив на лице генерала немного удивленную улыбку, она добавила еще несколько слов, - Папа ушел из жизни в 1934 году, мы с мамой очень переживали, нам надо было поддерживать друг друга, поэтому я не могла куда-либо уехать из Затонска и пошла в педучилище. Учиться там для меня оказалось легче, чем в школе, я смогла уделять маме больше внимания. Мама прожила еще три года и ушла за месяц до моего окончания училища.

     - Понимаю, это тяжелая потеря, но после педучилища вы пошли на работу не в школу, а в детдом, где сложно воспитывать детей молодому педагогу, - генерал не спрашивал, а скорее просто рассуждал вслух.

     - Да, я выбрала детский дом. Мне тоже была нужна поддержка, и дети мне ее дали. Я проводила с ними целые дни... Они стали моим лекарством.

     - Вы не производите впечатление слабого человека, который не может обойтись без чужой поддержки и помощи. Осенью 1941 года вы приняли на себя руководство детским домом и повезли детей в эвакуацию в Алма-Ату. Это серьезный и ответственный поступок для молодой девушки. Сколько вам тогда было? Лет 26?

     - Да, 26 лет, - Маша кивнула, - но не было другого выхода. Пожилой и больной директор детского дома  не смог бы поехать так далеко, пришлось мне...

     - Сколько у вас тогда было детей в детском доме?

     - 97 детей, трое воспитательниц и одна повариха.

     - А сколько детей вы привезли в Затонск в 44-ом году из эвакуации?

     - 98 детей.

     - Одного одинокого ребенка вы приняли в детский дом в Алма-Ате?

     - Нет, за месяц до отъезда у нас с Сережей родился сын, и малыш поехал со мной в Затонск.

     - Мария Яковлевна, почему вы не взяли фамилию мужа, а остались Штольман?

     - Менять документы в эвакуации было сложно, а потом, - Маша пожала плечами, - это уже было вовсе не важно, семья складывается не из общей фамилии, а из взаимной любви.

     Генерал откинулся на спинку стула, замолчал и о чем-то задумался. Молчала и Маша. Николай Петрович отошел от окна, быстро сел за узкий стол напротив Маши, вынул из папки фотографию пожилого мужчины в очках и положил перед ней.

     - Мария Яковлевна, помогите нам разобраться с этим человеком. Он жив? Что вы можете о нем сказать?

     Маша с удивлением посмотрела на заместителя генерала, потом перевела взгляд на снимок. Она только собралась внимательно его изучить, как услышала тихий голос Анны Викторовны:

     - Машенька, не трать на него силы. Это проверка, он давно умер, и о нем все известно.

     - Спасибо, мама, - мысленно поблагодарила Маша и сердито посмотрела на Николая Петровича.

     - Вы меня проверяете? Зачем? Этот человек давно умер, и моя помощь не нужна, вам о нем все известно.

     Ни Машин хмурый взгляд, ни ее холодный тон не смутили полковника. Снимок старика мгновенно исчез, и на столе оказалось фото совсем другого человека. Ему было лет сорок, одет в дорогой костюм с бабочкой, холеное лицо, надменный взгляд. Иностранец, пронеслось в голове у Маши, вероятнее всего, англичанин. Она не могла отвести от него глаз. Все вокруг стало медленно исчезать, а мужчина уже шагал по посыпанной песком дорожке кладбища. Он остановился у могилы с небольшим прямоугольным памятником. На памятнике было ярко заметно имя - Ступин. Незнакомец наклонился, развернул бумагу, в которую были завернуты четыре красные гвоздики, и положил их рядом с памятником, потом, не выпрямляясь, достал из бумаги серый полукруглый булыжник и спрятал его с тыльной стороны памятника. Через пару секунд он уже шел к выходу кладбища, бросил бумагу в урну у ворот, посмотрел на часы - 12.30, вышел на дорогу, сел в черную иностранную машину и уехал.

     Маша еще смотрела вслед уезжающей машине, когда почувствовала, как что-то вкладывается ей в руку. Вздрогнув, она открыла глаза. Полковник молча протягивал ей чистый носовой платок. У нее по лицу градом тек пот. Маша прижала платок ко лбу, потом стала вытирать им мокрое лицо.

     - Мария Яковлевна, вам плохо? Позвать врача? - генерал вышел из-за письменного стола и сел рядом с ней.

     - Нет, не надо, - она передохнула и торопливо заговорила, - этот англичанин был сегодня на Ваганьковском кладбище, у могилы Ступина, положил четыре гвоздики и булыжник за памятником. Бумагу от цветов и булыжника бросил в урну у выхода, сел в черную машину  и уехал в 12.30. Вам надо быстро туда попасть, пока не забрали булыжник, все дело в нем.

     - Срочно передайте это сообщение во второе управление, - генерал махнул рукой заму, вернулся к своему письменному столу, поднял трубку одного из телефонов и приказал:

     - Два стакана горячего чая и сладости.

     Маша пила крепко заваренный душистый чай и понемногу приходила в себя.

     - Не стесняйтесь, Мария Яковлевна, берите конфеты. Вы любите сладкое?

     - Вам наверное уже доложили, что после каждой встречи с вашими сотрудниками, я захожу в 40-ой гастроном и покупаю конфеты и печенье. Я делаю это не для себя, для сына. Он знает, что я еду на встречу с папиными товарищами, передаю его письма, а он присылает ему...

     - Гостинцы... - закончил за нее фразу генерал, - вы мудрая мать и хорошая жена, Мария Яковлевна.

     Маша пропустила мимо слова генерала, продолжая смотреть в окно. Сейчас решалось - стоит ли верить ее "видению". Если на кладбище все будет обнаружено так, как она рассказала, то тогда и ее словам о судьбе Сереже должны поверить и будут искать возможности его спасения.

     - Мария Яковлевна, - снова обратился к ней генерал, - вы упоминали в ваших рассказах американских офицеров, которые якобы допрашивали Сергея Александровича в тюрьме. Как вы определили, что они американцы?

     - На них была песочного цвета военная форма и... - Маша задумалась на минуту, - и Uncle Sam на воротнике мундира.

     - Вы хотите сказать, что там были буквы US? - c удивлением посмотрел на нее генерал.

     - Да, в армии США так называют эти буквы. Я читала об этом в немецких газетах.

     Генерал не успел больше ничего спросить, загорелась лампочка одного из телефонов, он снял трубку и минуты две внимательно слушал доклад, не произнося ни слова. Также молча он положил трубку, повернулся к Маше и очень серьезно обратился к ней:

     - Ваши слова подтвердились, Мария Яковлевна: и бумага в урне у входа нашлась, и четыре гвоздики у памятника, и булыжник. Он легко разделяется на две части, а внутри - фотопленка. Сейчас ее будут проявлять...

     - Вы его арестуете? - торопливо вмешалась в рассказ Маша.

     - Нет, у него дипломатическая "крыша". Мы можем его только выслать, а зачем? - рассуждал генерал, - пришлют другого с такой же миссией. Этого мы хотя бы хорошо изучили.

     - Ну, а того, кто придет за булыжником, ведь его можно арестовать? - в голосе Маши все еще звучала надежда.

     - Мария Яковлевна, - генерал усмехнулся, - вы что же, любите читать детективы?

     - Нет, - уже безрадостно отозвалась Маша, - еще до войны прочитала пару рассказов про майора Пронина, чушь полнейшая, больше не читаю.

     - Да, вы правы. Лев Овалов, в девичестве Шаповалов, не относится к талантливым советским писателям, а созданный им карикатурный образ чекиста-контрразведчика стал героем многочисленных анекдотов, - генерал с раздражением передразнил кого-то, - "Майор Пронин, загримированный под пионера, вел наблюдение, стоя у фонарного столба". 15 лет лагерей получил перед войной этот писака... А когда началась война, он на фронт не попросился, хотя по основной профессии врач. Тихо и незаметно просидел всю войну в лагерной больничке, и оказалось, что автор рассказов о героических чекистах, трус и дерьмо... - генерал даже пристукнул кулаком по столу.

     - Я устала, можно мне уйти домой? - расстроенная разговором с Сережиным начальником, Маша поднялась со своего места.

     - Конечно, я вызову машину и вас отвезут.

     У самой двери кабинета, когда она уже взялась за ручку, Маша услышала:

     - Спасибо вам, Мария Яковлевна!

                           *           *            *

     Первая смена в школе закончилась, в учительской было полно народа. Кто-то оставался на вторую смену и воспользовался перерывом, чтобы отдохнуть и перекусить, кто-то проверял тетради, кто-то заполнял классные журналы, а небольшая группа учителей окружила "физика", который громко и с удовольствием рассказывал о своем племяннике-летчике, приехавшем в отпуск с Дальнего Востока.

     И только Мария Яковлевна Штольман стояла у окна учительской без всякого дела и грустно смотрела в окно. Прошло лето, в сентябре Саша пошел в школу и сразу во второй класс, она тоже вышла на работу, а ей никто не звонил, никуда ее не приглашали. Вот уже и октябрь, зашлепала по холодным лужам босоногая осень, как написал один поэт, а про нее и Сережу словно бы все забыли. На Машу навалилась такая тоска и отчаяние, что она стала бояться надолго оставаться одной. Спасибо братьям, они старались проводить с ней как можно больше времени. Особенно тяжело было вечерами и ночами, никакие сны и видения к ней больше не приходили, даже маминого голоса она не слышала.

     Ее единственным якорем стал Сашенька, он удерживал ее в этой жизни, потому что она была нужна ему. Внезапно Маша вспомнила, что сегодня Саша был чем-то сильно встревожен, он даже не остался на продленку. Неужели заболел, нечего бередить душу, надо быстрее домой. Маша отвернулась от мокрого окна и стала собирать свои вещи, невольно прислушиваясь к разговору в учительской. Сквозь накрывшую ее вязкую печаль прорывался громкий голос "физика".

     - Павлик говорит, что наших летчиков-добровольцев не сравнить с американцами. Наши каждый день сбивают по 2-3 самолета, их пилоты за свои машины не борются, сразу катапультируются. Потом американских пилотов используют как обменный фонд. Вот перед его отпуском обменяли аж 12 американцев на наших добровольцев, советников и разведчиков. А самолеты у них...

     Руки у Маши задрожали так, что она убрала их со стола и зажала между коленками. Сердце то колотилось со страшной силой, то замирало на целую вечность. Она выскочила на улицу, не переодев обувь, и теперь неслась по лужам в тоненьких туфельках. Открывать дверь своим ключом она не могла, стала резко нажимать на звонок и от нетерпения стучать по двери кулаком. Саша открыл дверь и испуганно посмотрел на нее. В квартире было тихо и пусто. Маша без сил опустилась на детскую табуретку в прихожей.

     - Мамочка, что с тобой?

     - Ничего, сынок, ничего. Ноги промочила и замерзла. Сделай мне чаю, я сейчас отогреюсь и приду в себя.

     Саша, как взрослый, покачал головой, пошел в кухню и оттуда крикнул:

     - Мама, звонил какой-то дядя, спрашивал тебя и обещал перезвонить позднее.

     Маша почти успокоилась, когда Саша позвал ее к телефону.

     - Мария Яковлевна! Добрый день, Григорий Константинович вас беспокоит. Как ваши дела?

     - Нормально, - разговаривать с генералом ей совсем не хотелось.

     - А как настроение?

     - Какое может быть настроение - осень.

     - Согласен, осень не лучшее время года, - казалось, что генерал обрадовался, услышав от нее такой ответ, - я думаю, что вам надо съездить в Крым, отдохнуть, там еще тепло, и солнце светит...

     - Саша учится в школе, я не могу, - перебила его Маша.

     - Возьмете его с собой, пропустит недельки три, он у вас мальчик умный, нагонит быстро.

     - Я тоже работаю в школе, - как неразумному ребенку объясняла Маша.

    - А это вообще не проблема. У меня есть знакомая учительница немецкого языка, она, правда, на пенсии, но с удовольствием вас заменит на это время, - он быстро закончил разговор, - собирайте вещи, Мария Яковлевна, я завтра пришлю вам путевки, - и в трубке зазвучали гудки.

     Маша с недоумением отняла от уха трубку, и только сейчас почувствовала, что Саша теребит ее платье.

     - Мама, ты что не слышишь? Звонок в дверь, я нижний замок открыть не могу, ты куда-то положила ключи...

     Прекрасная музыка негромкого и протяжного звонка заполняла все пространство квартиры, это был Сережин звонок, только он мог так терпеливо и упорно просить открыть ему дверь... Маша выпустила из рук трубку, она повисла на длинном шнуре почти у самого пола и стала медленно раскачиваться.

     - Сыночек, - Маша прижала к себе Сашу, - сыночек, папа вернулся!