ЦЕНА ПОРЯДКА
Сестрорецк.
— Анна Викторовна, о чём вы так задумались с таким счастливым видом? Я здесь, совсем рядом…
Анна повернулась к мужу — так близко, что увидела своё отражение в его глазах. Взгляд был глубокий, внимательный.
Она притянула Якова ближе, коснулась губами его глаз, щёк, задержалась на морщинках у рта и улыбнулась.
Штольман не шевелился. Прикрыл глаза.
— Мы ведь вернулись к отпуску… к отдыху? — тихо уточнила она.
Яков кивнул.
— Только вдвоём?..
Она продолжала целовать его, едва касаясь.
Он приоткрыл глаза.
— Не считая двух княжеских дружинников? Практически одни.
Анна тихо засмеялась, крепче обхватила его руку.
— Я рада, что папа приезжал. Вы поговорили?
— Я чётко, как перед судом, изложил требовательному отцу своей супруги всё, что произошло за последние дни. Опустив лишь некоторые… частные подробности. О них я вам позже напомню. Это, судя по вашему взгляду, потребуется.
Они снова потянулись друг к другу, но их прервал свист.
Фома придержал двойку, экипажи поравнялись.
Профессор вышел, поцеловал Анне руку, напомнил о визите на обратном пути.
— Анна Викторовна, Яков Платонович, я вас покидаю. В больницу — направо, вам в гостиницу — прямо.
Игнат заверил, что доставит господина Шляпкина с матушкой, а сам будет в доме в Белоострове — ждать курьера из столицы. Со Штольманами до утра останется Фома.
— Ваше благородие, вы завтра на похороны Калачёва поедете? — спросил казак.
Яков переглянулся с Анной.
— Обязательно.
Договорились встретиться у управления.
Экипажи разъехались.
***
Сумерки опустились рано. С залива тянуло ветром — сырым, с запахом тины и холодной морской воды. Снегом не пахло. Только Балтика. И осень.
Гостиница в Сестрорецке была одна — «Дубовая».
Историю названия решили выяснить завтра.
Поднялись в номер. Заперли дверь.
Фома заранее занёс их чемодан и снял себе комнату на первом этаже. Понял, что сегодня больше не потребуется, и вышел осмотреть окрестности.
Он уже мало напоминал извозчика. Тулуп лежал в экипаже — на всякий случай. Одежда на разные случаи осталась в Белоострове, в доме, снятом князем.
Головин продумал всё.
Даже их встречу.
Фома сел на скамейку под окнами, закурил. Дым поднимался ровно, без ветра.
Жена… перед Богом — жена. Перед людьми — нет.
Он усмехнулся самому себе без радости.
И так тоже бывает.
Докурил. Проверил оружие.
И ушёл спать.
Коридорному велел разбудить его сразу, если Штольманы куда-то соберутся. Или если случится что-то необычное.
Мальчишка пообещал.
____________________________________________________________________________________________________________
— Воронеж, господа.
Проводник, проходя мимо, задержался:
— Стоим полчаса, ваше высокоблагородие.
— Благодарю.
Оленев выпустил дым сигары и остановил его:
— Скажи, любезный, что за вагоны на запасных путях? Белые.
Проводник побледнел, оглянулся.
— Санитарные… Холера. Мрут, сударь. Много.
— Должна была уже пойти на убыль.
Тот покачал головой.
— Нет… И Дон, и Кавказ — не отпускает. Вы воду сырую не пейте. Ни в городе, ни по хуторам.
— Учту.
Проводник поклонился и ушёл.
Оленев проводил его взглядом.
Болезнь шла по стране так же, как слухи и страх — быстро и бесконтрольно.
И то, и другое он привык считать врагом.
В вагоне было душно. Запах угля, сырой ткани и человеческого присутствия стоял тяжёлый, вязкий.
Из соседнего купе раздалось ворчание:
— Слава Богу, дотащились. Собирайся.
— Хорошо, Евгений Борисович… — тихо ответил женский голос.
Эта пара ехала с ними из Москвы. Почти всю дорогу мужчина говорил — резко, раздражённо, не умолкая. Женщина отвечала тихо и коротко, будто боялась лишнего слова.
От его голоса и без того непростая дорога стала утомлять ещё сильнее.
Купе были соседними. Ночью, от звуков за тонкой стенкой, а потом и тихого плача, просыпался даже Марков.
* * *
В Воронеже пассажиры вышли размяться и пообедать.
За столиком они снова оказались рядом.
Мужчина не давал жене спокойно есть — одёргивал, поправлял, делал замечания. У неё дрожали руки.
Ложка дрогнула. Капля супа упала на скатерть.
Он усмехнулся — зло, почти с удовольствием.
Оплеуха прозвучала коротко и буднично.
Марков дёрнулся.
Оленев уже поднялся.
— Сударыня, если вам нужна помощь, я готов сопроводить вас в полицейское управление.
Женщина подняла на него огромные красивые, но испуганные глаза.
Муж вскочил:
— Сударь! Как вы смеете…
Он не доставал Оленеву до плеча. Осёкся.
— Это моя…
— Вещь? — тихо уточнил Оленев. — Или супруга?
Пауза.
— С жёнами иначе нельзя… — буркнул тот и сел.
Оленев смотрел на него сверху вниз.

Вот так всё и начинается —  с мелкой власти над тем, кто слабее.
С привычки не отвечать за свои поступки.
Он прекрасно знал, что в подобные супружеские отношения нельзя влезать, что возможно, будет хуже. Но…
Он наклонился:
— Выйдем, сударь.

* * *
Женщина осталась сидеть, не поднимая головы. Достала платок, приложила к разбитой губе.
Марков, не оборачиваясь, тихо сказал:
— Ешьте, сударыня. Не волнуйтесь.
По его знаку даме принесли новый суп.
Она вздрогнула, кивнула и начала есть — быстро, аккуратно, будто боялась снова ошибиться.
У Маркова в руке едва не согнулась вилка.
Через несколько минут мужчины вернулись.
Оленев сел как ни в чём не бывало.
Супруг покосился на него, потом на жену. Хотел что-то сказать — и не сказал.
— Господа, на места.
Поезд отправлялся.
Женщина вздрогнула от движения мужа.
Марков открыл перед ней дверь.
Она прошла мимо, не поднимая глаз.
Оленев шёл следом и видел: мужчина уже привычно оглядывает других женщин на перроне.
***
В вагоне стало ещё душнее.
Оленев снял сюртук, распустил галстук.
Марков сидел у окна и смотрел куда-то вдаль. Улыбался — странно, не к месту.
— Юра…
Тишина. Алексей даже глянул в окно, чтобы посмотреть, что там такого… загадочного.
— Поручик Марков, чай будете?
Тот вздрогнул.
— Да… сейчас попрошу.
— Уже попросил. Ты, брат, не приболел?
— Никак нет.
Пауза.
— Пирожки есть. Ольга Марковна осерчает, что вы толком не поели.
— Доставай, — усмехнулся Оленев.
* * *
Ростов.
Оставив адъютанта с багажом — оружие без присмотра нельзя оставлять, Оленев решил прогуляться по городу. До поезда ещё было четыре часа.
Было намного теплее, чем в Петербурге. Пахло поздним летом – какими-то цветами, зерном и… пылью. Небо было голубым и высоким.
Ни ветерка.
Даже запах воды не доносился, воздух как замер. На улице гудела разноголосая толпа; куда-то спешат, слышен говор украинцев, греков, армян, евреев. Купцов-греков стало в разы больше, чем в прошлый раз.
Алексей купил у мальчишки-разносчика в рубахе и громадной жилетке до колен местную газету и не спеша пошёл в сторону местного парка, осматриваясь.
Город жил неугомонно-суетливой, жизнью, бьющей ключом. Улицы, прорезанные рельсами конно-железной дороги и вечно оживлённые движением, многоэтажные дома красивой, затейливой архитектуры, шумливые рынки и базары, присутствие на каждом шагу промышленных и торговых контор и шикарных магазинов.
Оленев на Дону не был четыре года, город Ростов заметно поменялся. Он стал ещё меньше походить на крупный провинциальный город, больше напоминал… небольшой город около Афин, где Оленевы жили год, входя в легенду.
Он сел на ближайшую скамейку, снял шляпу и подставил лицо солнцу, чуть улыбаясь. Вспомнил, как они все вместе здесь гуляли, ожидая кавказский поезд. Леночка с Яшей кормили птиц, а они с Олей сидели в обнимку. Кажется, что даже именно на этой скамейке.
— Полковник Оленев? — голос вывел его из воспоминаний.
Перед Оленевым стоял казак с чубом.
— Точно так. С кем имею честь?
— Хорунжий Хоменко, господин полковник…
Оленев произнёс условленную фразу, ничего не значащую для окружающих.
Хоменко кивнул и протянул Алексею конверт. Попрощался и ушёл.
Внутри были телеграммы от князя и Варфоломеева. Ознакомился и убрал во внутренний карман сюртука. Мозг уже вовсю работал, обдумывая прочитанное. Алексей опустил руки со шляпой между колен и смотрел на пыль под сапогами, представляя себе горы, ущелье Кавказа. И то место, куда им предстоит попасть. Из задумчивости его вывели женские голоса, один показался знакомым. Он поднял лицо и встретился взглядом с двумя парами огромных красивых глаз. Тут же встал.
— Дамы… Добрый день.
— Машенька, этот господин ехал с нами в соседнем купе. — она повернулась к Оленеву, но глазами будто искала кого-то рядом с ним.
— Полковник Оленев к вашим услугам. Алексей Павлович.
Дамы представились.
— Алексей Павлович, я хотела вас поблагодарить за то, что заступились за мою сестру.
— Не стоит. Боюсь, что я этим только повредил.
Младшая улыбнулась и тихо добавила, что супруг с того обеда довольно тихий. Отдыхает с дороги, вот сёстры и ушли погулять вместе по родному городу. Чтобы не мешать.
— Дамы, рад знакомству. Прошу прощения, мне пора уже на вокзал. Сменить своего адъютанта на обед.
Бросил мельком взгляд на бывшую попутчицу, та сразу оживилась, чуть дёрнув сестру за локоть.
— Алексей Павлович, здесь недалеко есть хороший трактир, мой супруг после службы захаживает туда. — посоветовала старшая, бросив на сестру чуть укоризненный взгляд.
Оленев поблагодарил и откланялся.
Указанный трактир был недалеко и от вокзала, и от парка. Но при входе трактирщик пожаловался, что отдельного столика нет, все заняты. Запахи стояли такие сильные и аппетитные, что волей-неволей захотелось есть.
— Вон там студент один сидит, попрошусь к нему.
Он прошёл к дальнему столу, где сидел молодой человек и спросил:
— Не возражаете?
— Если вы не против обедать с простым человеком.
— Нисколько. Благодарю. Любезный, мне обед — и побыстрее.
— Выпить не желаете? Холодненькую...
Оленев взглядом спросил студента. Тот кивнул, соглашаясь. Трактирщик быстро побежал исполнять.
— Алексей Пешков. — представился молодой человек и поднял на Оленева глаза.  Взгляд проницательный, немного болезненный и печальный.
— Тёзка, значит. Алексей Оленев. Вы студент, сударь?
Во взгляде собеседника на мгновение мелькнула жёсткая искра, но притихла, сменив иронией.
— Нет, сударь. Не по карману оказалось.
Трактирщик принёс Оленеву обед — борщ, белый хлеб, а также «красненьких» и «синеньких», как назвал по-южному помидоры, фаршированные рисом, и баклажаны с мясом. И запотевший графин. Разлил по рюмкам и, поклонившись, исчез.
Оленев достал часы.
— Алексей, у меня немного времени, возьмите себе под закуску.
Тот сначала замешкался, выпил водки и придвинул к себе баклажаны.
Глаза у Пешкова помягчели. Чуть погодя уже рассказывал о себе.
— Трудился посыльным при магазине, буфетным посудником на пароходе, учеником иконописца, пекарем, сторожем на железной дороге, весовщиком, письмоводителем у адвоката. Но под шум ливня и вздохи ветра я скоро догадался, что университет — фантазия…
— Вы поэт?
— Я воспеваю боль простого человека. Недавно чуть не покончил с собой… но выжил. Смерть бессмысленна, сударь. Теперь бегаю от мыслей о жизни — чтобы не разлюбить её. Пешком прошёл часть империи. Укрепился в желании писать о жизни «босяков» и простых людей.
— А вы уверены, что они хотят, чтобы за них говорили? — спокойно спросил Оленев.
Пешков посмотрел на него внимательно.
— А их кто-нибудь спрашивает?
Тишина.
— Жизнь у них… горькая.
Усмешка — короткая.
— Всё поменяется, вот увидите, господин Оленев. Раз Творец нас бросил, мы должны стать равными ему...
Оленев нахмурился.
Мысли были знакомые.
И опасные.
Не сами по себе — а тем, как легко они заражали других.
Как холера.
Увидев мелькнувшие эмоции на лице господина, Пешков добавил:
— Мы в мир пришли, чтобы не соглашаться… А вы в Тифлис направляетесь? Там недавно в газете «Кавказ» вышел рассказ «Макар Чудра» некого «М.Горького». Почитайте, ваше благородие. «Долго не стой на одном месте — чего в нём?»
Пешков от духоты и водки совсем размяк.
— Это ваш знакомый? — спросил его Алексей, подзывая рукой трактирщика чтобы расплатиться.
Молодой человек усмехнулся.
— У меня поезд в Нижний, — просто сказал.
Они кивнули друг другу и разошлись.
————
На улице поднялся небольшой сухой ветер, гоняя пыль и листья по мостовой.
Бодрым шагом Оленев вошёл в здание вокзала. Издалека увидел сидящего на кованом ящике Маркова. Тот облокотился на стену, придерживая саблю, и смотрел куда-то в сторону.
Алексей проследил за взглядом своего человека. Не сомневался. Из зала выходили две дамы, с которыми он беседовал в парке.
— Юра…
Адъютант как очнулся, вскочил, поправляя форму.
— Иди пообедай. 
Марков посмотрел на дверь, куда ушла бывшая попутчица с сестрой. И пошёл в другую сторону.
Оленев был уверен, что ни дама, ни Юрий даже и не заговорили. Только издалека, чуть украдкой обменялись взглядами. И попрощались навсегда.
Но своего адъютанта полковник Оленев никогда не видел таким рассеянным и грустным.
* * *
Марков вернулся взволнованным и немного смущённым.
— Алексей Павлович, я такого наслушался в трактире.
— Про холеру?
— Так точно. Один из посетителей служит в местной газете. Сказал, что на Дону летом был Владимир Гиляровский из «Русского слова», написал большую статью про холеру. И… ему не позволили её печатать. И… вот, возьмите, пожалуйста.
Положил рядом с командиром медную монету.
— Зачем мне пятак? — уточнил Оленев у ещё больше смущённого адъютанта.
— Господин Гиляровский писал, что медь издавна помогала от холеры. Что даже бурлаки в лапти клали. Ну не крест же вам медный вручать на шёлковом гайтане... — почти отчаянно добавил молодой офицер, — Как казак-калмык Гиляровскому надел. Я помыл монеты горячим чаем. Вы… к телу только поближе положите.
Оленев покачал головой. Сначала Штольманы с подковой, теперь Марков с медью. Только осинового кола не хватает для похода по следам нечисти.
Люди цеплялись за всё — за металл, за слухи, за молитвы.
Когда переставали верить в порядок.
Он убрал медную монету в карман.
Пока адъютант не перешёл на угрозы, что пожалуется Ольге Марковне.
— Всё, взял, благодарю. Тем более мытый донским чаем. Загружаемся.
* * *
Во Владикавказ поезд прибыл рано утром.
Алексей выпрыгнул из вагона и вдохнул полной грудью.
Запах угля, пара — и где-то далеко, почти неуловимо — гор.
Марков уже распоряжался выгрузкой багажа, когда на перрон влетела офицеры и несколько рядовых.
На лицах читалась такая искренняя радость, что пассажиры невольно стали оглядываться, пытаясь понять, кого встречают.
Алексей медленно обернулся.
— Полковнику Оленеву — ура!
И в десяток глоток грянуло приветствие.
— Вольно, братцы.
Алексей, улыбаясь, пошёл навстречу. Кого-то обнял, с другими крепко пожал руки. Маркова тут же окружили, посыпались шутки, раздался сдержанный, но радостный мужской смех.
Багаж быстро подхватили крепкие солдатские руки и перегрузили в поданный военный экипаж, запряжённый выносливыми лошадьми. Дальше путь лежал через перевалы — в родной полк.
Военные отошли от поезда к привязанным лошадям.
Оленев вдруг остановился.
За рядом коней казак с трудом удерживал мощного жеребца.
— Отпусти.
Белый великан, почувствовав свободу, фыркнул и неторопливо подошёл к нему.
Алексей поднял руку, провёл по шее, по старым шрамам под гривой и у седла. Конь тихо фыркнул и коснулся губами его лица.
— Здравствуй, брат… Прости. Меня не спрашивали. Как и тебя…
Руки его мягко скользили по морде коня, голос стал почти шёпотом:
— Мы ещё повоюем…
Он легко вскочил в знакомое седло. Конь под ним ожил, будто встрепенулся. Остальные уже ждали. На обветренных лицах — улыбки и ожидание.
Оленев оглядел их.
И свистнул.
Все рассмеялись.
Маленький отряд двинулся в путь.
* * *
Дорога тянулась вдоль ущелья — узкая, каменистая, с обрывом, уходящим в мутную реку.
Лошади шли осторожно, выбирая опору.
Воздух был чище, чем на равнине, но в нём чувствовалась другая тяжесть — не телесная, а глухая, настороженная.
— Деревня впереди, ваше высокоблагородие, — сказал один из казаков.
— Что там?
Казак помедлил.
— Говорят… неспокойно.
Оленев кивнул.
— Быстрее.
***
Сначала они услышали шум.
Не крик — гул.
Потом — дым.
Деревня стояла в ложбине. Пара домов уже догорала.
Люди толпились на площади.
Не толпа — сбитая, плотная масса.
И в центре — человек.
Священник.
Ряса разорвана, лицо в крови. Его держали двое.
— Не надо… — пытался говорить он.
Кто-то крикнул:
— Воду нам не освятил!
— Сказал — терпите!
— А дети мрут!
— Тихо! — рявкнул Оленев.
Голос разрезал воздух.
Не сразу — но услышали.
Головы повернулись.
Кто-то отступил.
Но не все.

Оленев спешился.
Шёл медленно.
Смотрел.
Лица.
Усталые. Озлобленные. Испуганные.
Не бунт.
Страх.
И злость от страха.

— Кто старший?
Молчание.
— Я, — вышел мужик лет сорока. Глаза красные, воспалённые.
— Что здесь происходит?
— Болезнь, ваше благородие, — глухо ответил он. — Дети мрут. Бабы мрут. А он…
Кивок на священника.
— Говорит — молитесь.
Кто-то выкрикнул:
— А толку?!
Смех. Резкий. Нервный.
Оленев перевёл взгляд на священника.
Тот стоял, пошатываясь.
— Вы?
— Я… делал, что мог…
Голос дрожал.
Оленев снова посмотрел на людей.
И вдруг вспомнил:
«Их никто не спрашивает».
— Болезнь лечат не криком, — сказал он спокойно. — И не побоями.
— А чем? — выкрикнули из толпы. — Словами?
Смех.
Оленев сделал шаг вперёд.
— Порядком.
Тишина.
— Вы хотите выжить?
Кто-то кивнул.
Кто-то отвёл взгляд.
— Тогда будете слушать меня.
Голос оставался ровным.
Но в нём не было сомнения.
Он повернулся к своим:
— Выставить пост. Никого из деревни не выпускать.
— Воду кипятить.
— Больных — отдельно.
— Здоровых — отдельно.
Казаки уже двигались.
Чётко. Быстро.
— А если не послушаем? — глухо спросил тот же мужик.
Оленев посмотрел на него.
Долго.
— Тогда вымрете.
Просто.
Без угрозы.
Как факт.
Тишина. Только цикады стрекотали в сухой траве.
Кто-то первым опустил голову.
Потом второй.
Женщина заплакала. Тихо.
Священник сполз на колени:
— Господи…
Оленев на него не смотрел.
Он смотрел на людей.
На страх.
На усталость.
На эту горькую, безвыходную жизнь.
Пешков был прав.
Но от этого не становилось легче.
— Работать, — коротко сказал он.
Военные уже разгоняли толпу.
Не грубо.
Но жёстко.
Марков подошёл ближе:
— Алексей Павлович…
— Что?
Тот помедлил:
— Это… везде так?
Оленев посмотрел на деревню.
На дым.
На людей.
— Будет.
Тихо. Почти про себя.
— Если не остановим.
**********************************************************************************
Сестрорецк, гостиница.
«Дубовая» постепенно затихала.
Только на втором этаже — негромкие голоса, прерываемые паузами.
— Аня… — тихо сказал Штольман, перебирая её распущенные волосы. Они мягко переливались в свете ночника.
— Да, мой Яков Платонович…
Она приподнялась на локте. Кольцо коротко сверкнуло.
Пальцы медленно обвели контур его лица.
Анн наклонилась и поцеловала мужа.
— Вы что-то хотели сказать?
Он перехватил её руку и прижал к груди.
— Если бы я тогда не появился в Затонске… Что было бы с вами?
Анна ответила сразу:
— Ничего. Пустота. Неправильность. Ошибка.
Она высвободила руку и стала рисовать узоры у него на груди.
— Но так не могло быть. Вы мне снились. И я вам… кажется. В год моего рождения.
Они помолчали.
— А если бы меня не было? — тихо спросила она. — Совсем. Как в том вашем «сне»… в другом мире?
Он едва заметно вздрогнул.
— Служил бы.
Пауза.
— Закончилось бы… как у многих. Пулей в пустое сердце.
Он посмотрел на неё внимательно.
Привлёк ближе.
Поцеловал.
Обнял крепче.
— Остальное — неважно, — тихо добавил он. — Проходит.
Он коснулся её лба губами.
— Ты — нет.

* * *