— Домна! Ты не видела, когда ушла Анна?
— Барышня промчалась мимо меня пару часов назад, практически сразу вслед за Петром Ивановичем.
— Вот как… А как она была одета? — Миронова озадаченно посмотрела на помощницу.
— В новое дорожное платье, что сшили на прошлой неделе.
— Значит, уехала с дядей в Петербург. Но почему ничего мне не сказала?.. Тревожно как-то. Пётр Иванович собирался на пару дней. Значит, скоро вернутся… А мы с тобой пока проветрим гостевые комнаты.
— Хорошо, барыня. Мы ждём гостей?
Мария Тимофеевна задумчиво покрутила локон и ответила:
— Возможно, Домна. Всё возможно. А сейчас давай попьём чаю в беседке, раз все разъехались. Что-то тревожно мне в доме…
* * *
Анна открыла глаза, пытаясь понять, где находится.
«Шум колёс… потрескивание деревянных стенок в такт движению… Значит — купе. Поезд.
Почему такая сильная боль? Никогда в жизни так не болела голова, даже во время общения с тяжёлыми духами. Почему я в поезде? Неужели поехала с дядей? Голова болит… ничего не помню.»
— Господа, Затонск через пятнадцать минут! — снова услышала она голос проводника, проходящего по вагону.
Анна спустила замёрзшие ноги с диванчика, не сразу попав в туфли. Пошатываясь, дошла до умывальника; прохладная вода немного улучшила состояние, и головная боль начала отступать. У зеркала поправила причёску, надела новую летнюю шляпку. Отражение выглядело уже лучше, чем пять минут назад — без лихорадочного блеска в глазах.
Поезд плавно останавливался, шипя. В облаке пара показался знакомый вокзал. Анна поправила платье и, подхватив сумочку, толкнула дверь купе. Та, распахнувшись, кого-то сильно задела, и девушка услышала едва сдержанное шипение.
— Excusez-moi…
С извинениями она аккуратно вышла — и почти упёрлась в… Штольмана.
Он стоял бледный, потирая плечо, и сначала не смотрел на неё.
— Прошу прощения, это я сам… Анна… Викторовна? — на неё с изумлением и радостью уставились знакомые глаза.
И уже с широкой улыбкой:
— Рад вас видеть. Вы тоже в Затонск? По делам Общества?
— Яков… Платонович? Нет, я… домой, — только и смогла вымолвить она.
— Так вы из Затонска? — продолжал сыщик, уже стоя рядом с их выгруженным багажом. — А я почему-то думал… Впрочем, не важно. Анна Викторовна, с вами всё в порядке?
Штольман с тревогой смотрел на неё. Но взгляд его постепенно менялся — становился более внимательным, оценивающим, затем озадаченно опустился.
«Как же я не почувствовала его присутствия? Он был всю дорогу совсем рядом… Его глаза, голос, улыбка — как же я соскучилась…»
Сердце билось быстро, но не покидало ощущение, что что-то не так. И не было желания сразу броситься ему на грудь, рыдая от радости.
Фраза про Затонск удивила.
— Да… прошу прощения, с дороги немного разболелась голова, — вымолвила Анна, потирая виски.
— Но мы ведь ещё увидимся? — взволнованно спросил Штольман.
Не её Штольман.
— Да, конечно, Яков Платонович, — ответила девушка, стараясь унять дрожь в голосе.
Он ещё раз внимательно посмотрел ей в глаза, словно пытаясь что-то понять, поцеловал руку:
— До встречи, Анна Викторовна.
Анна смотрела ему вслед.
По перрону навстречу быстро шли братья Мироновы. Поравнявшись со Штольманом, они обменялись вежливыми кивками.
— Папа! Дядя!
Оба были в дорогих костюмах и модных цилиндрах.
— Доченька моя! Наконец-то… Мы так по тебе соскучились. Мама дома места себе не находит, ждёт.
— Здравствуй, Аннет! — поприветствовал дядя и почти неслышно добавил: — Спокойно. Я всё объясню дома. Ссылайся на головную боль.
Голова и впрямь снова начинала болеть, щипало глаза. Хотелось спрятаться и заплакать.
Когда они подошли к экипажу с кучером в ливрее на козлах, багаж уже почти погрузили. Анна с удивлением заметила, что у неё несколько больших чемоданов и штук пять картонок со шляпками. Неподалёку стояла пролётка; рядом с ней задумчиво стоял Штольман с тростью в руке. Затем он запрыгнул внутрь и велел ехать в Полицейское управление.
— Опальный следователь прибыл из столицы, — сообщил Виктор Иванович, услышав приказ извозчику. И, заметив пристальный взгляд Анны, добавил: — Вы знакомы? А, ну да, на приёмах могли видеться.
— На каких приёмах, папа? — резко спросила она.
— Да-да, прости. Вам с госпожой баронессой не до светских раутов. Трогай!
— Да, господин судья.
Анна от удивления даже не знала, что сказать. Дядя спас ситуацию:
— Почему опальный? Я про следователя.
— Вчера обедал с полицмейстером, тот и поведал. Я же должен знать, с кем работать будем. Штольман его фамилия, ученик самого Путилина. Послужной список такой, что в формуляр не помещается. Карьера невероятная — в неполные сорок лет. Но сам всё испортил. Скандальная дуэль. И, кажется, уже вторая за четыре года.
— И с кем же стрелялся господин следователь? Какова причина? — осторожно спросил Пётр, поглядывая на племянницу.
— Этого не скажу, я не сплетник. Неужели не слышала, Анна?
— А последствия? Убил? — продолжал дядя.
— Оба отделались ранением. У следователя довольно серьёзное — в плечо.
«А я его дверью ещё стукнула…»

Подъехали к Царицынской. Милый дом, беседка — всё на месте. Только сбоку появилось новое строение.
— Это конюшня? — удивления скрыть она не смогла.
— Да, недавно поставили. Потом лошадей покажу, тебе понравятся, — улыбнулся отец.
Экипаж остановился у входа, и все вошли в дом. В гостиной их встречала госпожа Миронова, которая сразу кинулась к дочери:
— Аннушка, доченька моя! Я так рада! — она несколько раз обняла и поцеловала её.
Анна смотрела на мать, замечая дорогое, со вкусом сшитое платье, модную причёску и отсутствие привычной нервозности.
— Мама, папа, извините… У меня с дороги разболелась голова, я пойду к себе.
— Да, конечно, Аннушка. Капель принести тебе?
— Не стоит, мам, надо просто немного полежать, — поцеловав по очереди родителей и дядю, девушка направилась к себе.
Убранство комнаты немного отличалось от привычного, но это всё равно была уютная девичья спальня. Анна сняла шляпку, села на кровать, потирая виски. Голова уже не болела, но от непонимания начинала идти кругом. Снова подступали слёзы.
Через несколько минут в дверь тихо поскреблись, и, приоткрыв её, боком зашёл Пётр Миронов. Племянница сразу кинулась к нему:
— Дядя, милый… Объясни мне! Я ничего не понимаю. Папа — судья, лошади, экипаж свой… Всё какое-то… иное. А Штольман… он чужой… — она уже говорила сквозь слёзы.
— Так, дитя моё, успокойся. Я попробую всё объяснить, — мягко сказал он.
Но Анна, не слушая, продолжала:
— Я же всегда чувствовала его приближение. Это с того сна началось, когда он приснился мне ещё до встречи. Я просто ощущала особое тепло и сразу знала, что он где-то рядом. А в поезде я ничего не почувствовала… ничего. Может, потому что он меня разлюбил? Или это было частью Дара? Дядя, объясни…
— Давай разбираться по порядку. Что ты помнишь последнее — до поезда? Вспоминай всё, это важно.
— Я… я прочитала снова записку от Якова Платоновича и задремала.
Она подняла на него глаза.
— Мне приснилось… или привиделось, что его убивают. В купе. Дядя, я даже руку с ножом видела…
Миронов обнял её, стараясь успокоить.
— Дальше.
— Я проснулась, во что-то переоделась и выбежала из дома.
— Куда ты побежала?
Он внимательно смотрел в её большие, полные слёз глаза и сжал её руку.
— В Управление. Но там никого не было. Даже дежурного. Я… зашла в кабинет следователя и села за стол… Штольмана. Наверное, потеряла сознание. Очнулась уже сегодня в поезде. Дядя…
— Ну, Аннет… у тебя и силища, — невольно вырвалось у него. — Это же надо такое… Прости, прости, — добавил он, заметив её растерянность. — Я всё утро об этом думал, книги перелистывал. Попробую объяснить. Хотя и сам до конца не понимаю. Придётся начать немного издалека — потерпи, это важно.
Он взял лист бумаги и стал рисовать линии и точки, объясняя про параллельные миры, различные варианты судьбы, пересечения.
Анна, задумчиво хмуря лоб, смотрела на дядино художество.
— Я видела такой в одной твоей книге… но тогда ничего не поняла. Дядя… это всё из-за меня? — она подняла на него испуганные глаза. — Господи, что я натворила?
Порыдав у Миронова на плече, она чуть успокоилась.
Подошла к дядиному к рисунку, внимательно посмотрела и, чуть помедлив, спросила:
— В этом мире есть свой Штольман… Значит, с моим Яковом Платоновичем может встретиться другая Анна?
— Скорее всего, — кивнул он. — И, боюсь, это ещё не всё, Аннет…
— Я — ошибка Мироздания… что бы ни говорил тогда Яков Платонович…
При одной мысли о нём она вдруг почувствовала тепло — тихое, знакомое. Словно внутри вспыхнул свет.
— Он здесь… Я чувствую!
Она резко выбежала из комнаты и понеслась вниз по лестнице. Дядя поспешил за ней.
— Он где-то здесь!
Сердце ухнуло и подпрыгнуло в горло, дыхание перехватило, в глазах потемнело, и мир вдруг ушёл из-под ног.
— Я рядом… — едва слышно прошептала Анна.
— Домна, воды! Аннушка, что с тобой? — встревоженные голоса постепенно вернули её в чувство.
Она лежала, уткнувшись головой в колени Марии Тимофеевны; Виктор Иванович помогал ей пить, а Пётр стоял рядом с нашатырём, сам бледный не меньше.
— Мама, папа… уже лучше. Душно просто. Мне нужно на воздух… Дядя, пройдись со мной, пожалуйста.
Она поднялась сама и, взяв Петра Ивановича под локоть, повела его к беседке.
— Дядя… мой Яков Платонович здесь. Смотри — вот след… как будто тропинка светится. Ты не видишь?
— Нет, Аннет, — тихо ответил он. — Это видишь только ты. Или твой Дар. Или сердце.
Анна подошла к одному из стульев, подняла руку и осторожно коснулась пустоты, словно там действительно кто-то сидел. Слёзы покатились сами.
— Дядя, как всё исправить? Это ведь возможно? Он так рядом, но бесконечно далеко.
— Я уверен, что выход есть. Но одним нам с тобой не справиться. Нужна будет помощь, пока не знаю какая. Только вместе с Анной и этим Штольманом, где бы все не были. Вы связаны.
— Наполеона, Кутузова, Македонского — всех сюда, — вспомнила слова Штольмана в подвале.
— Ну эти великие мужья вряд ли нам помогут. Я подумаю, что делать дальше. А теперь — в дом. Между прочим, ты дома у этих родителей не была несколько лет! Порадуй их. Лошадей с папенькой посмотри.
* * *
После обеда он повёл дочь в конюшню — показывать новых лошадей. В деннике стояли гнедая кобыла и огромный вороной жеребец с белым пятном на лбу.
— Откуда такие красавцы, папа?
— Оба куплены у сестёр Молостовых — они в Европу собираются. Тебе нравится? Хочешь прокатиться вдвоём, как в детстве?
— Конечно! Я мигом, папа! — она обняла его и почти бегом направилась к дому.
— Аннушка, что случилось? — спросила хозяйка, увидев в дверях раскрасневшуюся дочь.
Анна, пробегая мимо, на ходу поцеловала её.
— Мама, у меня есть амазонка? Мы с папой поедем кататься.
— Есть, конечно. Ты же сама всё привезла. Я помогала Домне развешивать твои вещи — заодно и столичные наряды рассмотрела.
Анна распахнула гардероб и невольно ахнула. Они и прежде не бедствовали, но такого у неё ещё не было. Платья — дорогие, но без вычурности, сдержанные, со вкусом.
Она быстро переоделась в синий костюм для верховой езды. Сапоги, запах кожи, упоминание Молостовых — всё это вдруг напомнило ту конюшню… и как Штольман снова её спас.
Воспоминание — его руки, короткое ворчание — вспыхнуло так ясно, что на мгновение перехватило дыхание.
«— Я очень ценю вашу заботу, Яков Платонович, но я в состоянии сама принимать решения».
— Часто скоропалительные и не всегда обдуманные. В конце концов, я несу за вас ответственность!»
Анна на секунду прикрыла глаза.
— Да, Яков Платонович… я снова вас подвела. Но мы всё исправим. Все вместе. Я тоже за вас отвечаю, — тихо сказала она, будто обращаясь к пустоте у окна, и, сдерживая подступающие слёзы, вышла к отцу.
Миронов уже был в седле; конь под ним нетерпеливо перебирал ногами. Гнедую придерживал подросток.
— Здравствуйте, барыня, — сказал он и поднял голову.
— Ваня? — удивилась Анна, поглаживая лошадь, давая ей привыкнуть к себе.
— Да, я Иван, — парень улыбнулся.
— До осени он у нас в помощниках у конюха, — пояснил Миронов. — Потом отправлю его учиться в реальное училище. Руки у парня золотые.
Перехватив поводья, Анна легко вскочила в седло и, улыбнувшись отцу, сказала:
— Я готова.
Они выехали шагом в сторону усадьбы Разумовского, давая лошадям привыкнуть друг к другу. Потом, не сговариваясь, пустили их в лёгкий галоп по лесной дороге.
Когда снова перешли на спокойный ход, Анна, всё ещё довольная, спросила о соседях — не изменилось ли что-нибудь.
— Усадьба Разумовского так и стоит пустая, — ответил Миронов. — После того несчастного случая наследники так и не объявились.
— Напомните, папа, что за случай?
— Да история нелепая… Корова боднула их сиятельство. Прямо рогом в сердце. Вот тебе и судьба.
Анна едва не вылетела из седла — от неожиданности и накатившего смеха.
— Корова?!. Папа, вы серьёзно? Это не шутка?
— Какие уж тут шутки, — усмехнулся он. — Просто пошёл гулять поздно вечером, не заметил ночной выгул. Испугалась одна — ну и…
— Но официально, конечно, не так? — с трудом сдерживая смех, уточнила Анна.
— Разумеется. Сердечный приступ.
Она мысленно пообещала рассказать это своему сыщику — и сама улыбнулась этой мысли.
Не заметив, как замкнули круг, они въехали в город.
Когда впереди показалось знакомое здание с башенкой, у Анны болезненно сжалось сердце. Но окна были тёмными, во дворе — пусто.
— Папа… а где все? Вы не знаете?
— Полицию перевели в другое здание. Здесь осенью был пожар.
— Никто не пострадал?
— Люди — нет, слава Богу. Только один кабинет. Видишь окна? Закопчённые.
Анна остановила лошадь и с тревогой посмотрела туда.
То самое окно.
То самое место.
Окно, через которое она когда-то сбежала — вперёд турнюром…
А потом — избила своего следователя при всех.
До сих пор немного стыдно. И — почему-то — сладко.
Она горько улыбнулась зданию, как старому знакомому, и тихо тронула лошадь с места.
Они медленно пошли дальше.
Начало смеркаться, и отец с дочерью спешились, продолжая разговор. Анна расспрашивала Миронова о его службе, стараясь увести беседу от себя, от столицы. Обманывать не хотелось — а говорить правду она пока не могла.
Свернув на соседнюю улицу, Анна снова увидела слабый след — будто россыпь светлячков. Сердце радостно дрогнуло.
— Папа, подержите, пожалуйста. Я быстро.
— Анна, ты куда?
Но она уже не слышала — почти бежала, боясь потерять это ощущение близости. И остановилась только у двери трактира.
Быстро оглянулась — и вошла.
Внутри было немноголюдно; дальние столы пустовали. Трактирщик с удивлением посмотрел на хорошо одетую барышню:
— Чего изволите, сударыня?
— Ничего, благодарю. Я одного человека ищу.
Она подошла к пустому столу. От лавки исходило такое знакомое, тёплое чувство, что Анна не удержалась и села, словно согреваясь им.
«А наша барышня Миронова?.. Она ведь вечно попадает в истории…»
Голос — горький, знакомый — будто прошёл рядом.
— Анна Викторовна! Что вы здесь делаете?
Теперь уже наяву.
Над ней нависал тот самый Штольман из поезда.
— Пойдёмте. Я вас провожу.
От неожиданности и возмущения Анна не сразу нашлась с ответом.
«Мало мне одного рычащего Штольмана… так ещё и второй такой же», — с досадой подумала она, поднимаясь.
И, не сказав ни слова, направилась к выходу, чувствуя его за спиной.
Только у двери заметила компанию за столом — тяжёлые взгляды проводили её до самого порога.
Стоило выйти на улицу, как Штольман уже открыл было рот — явно не для любезностей, — но его перебил не менее сердитый голос:
— Анна! Ты где была?
Миронов стоял рядом с лошадьми; те тревожно переступали, словно уловив его волнение.
— Я тебя везде ищу!
— Папа, всё в порядке, — быстро сказала Анна. — Можете ничего не говорить: господин Штольман уже всё высказал. Не стоит повторяться. Мне просто показалось, что там… моя знакомая.
— В этом трактире?! — почти одновременно переспросили оба мужчины.
Анна предпочла оставить вопрос без ответа.
— Штольман, Яков Платонович, — представился следователь.
— Миронов Виктор Иванович. Благодарю, господин следователь, за помощь. Вот и познакомились… хоть и при таких обстоятельствах. Думаю, ещё не раз встретимся: я — судья Затонска.
— Рад знакомству, господин судья.
Он перевёл взгляд на Анну.
— Анна Викторовна…
В голосе снова прозвучала та самая жёсткость.
— Всего доброго.
— До свидания, Яков Платонович.
Анна подошла к отцу и молча обняла его.
— Простите, папа. Я не специально… Но это было важно для меня. Понимаете?
Миронов мягко улыбнулся и поцеловал её в висок.
— Ты всегда такая… Ладно, поедем домой. Мама ждёт к ужину.
Анна напоследок оглянулась на трактир. Рядом с ним всё ещё мерцал тот самый след — тихий, тёплый, родной.
Она вздохнула и пошла отвязывать лошадь.
«Странно… Этот Яков Платонович — совсем другой. А родители? Они ведь тоже… не совсем мои.
Но рядом с ними — как дома.
Значит… есть вещи, которые не меняются», — думала она, с нежностью глядя на отца.
К ужину они всё же опоздали, но никто их не упрекнул — сразу позвали к столу.
Пётр Миронов в этот раз был хмур, говорил мало и рано ушёл к себе.
Почти незаметно прихватив с собой бутылку.
* * *
За завтраком они были вдвоём с Марией Тимофеевной, которая просматривала «Затонский Телеграфъ». Виктор Иванович с утра уехал на службу.
— Аннушка, у нас сегодня собрание в Затонском женском благотворительном обществе. Я понимаю, что вы с её сиятельством в Человеколюбивом обществе занимаетесь делами более серьёзными… Но, может быть, тебе будет интересно?
«Ничего страшного не случится. Главное — молчать и улыбаться».
— Да, мама, с удовольствием поеду с вами.
В ответ она получила такую тёплую, радостную улыбку, что и самой стало светлее.
Мам надо радовать.
«Маменька здесь немного другая… спокойнее. Нет той постоянной тревоги. Может, дело было во мне? Сложно быть матерью странного ребёнка… с Даром. Бедная мама. Любимая мама…»
— А где дядя? Ещё не спускался? — спросила Анна, намазывая масло на свежую булку.
— Спит, должно быть. Я видела, как он вчера бутылку уносил… баламут, — без особого осуждения ответила Мария Тимофеевна. — Аннушка, я так счастлива, что ты здесь.
Она ласково коснулась её руки.
«Если я здесь… то где их Анна? Если дядя прав, то она — там. Рядом с моим Штольманом…»
В груди неприятно шевельнулось.
«Ревность?.. А вдруг она лучше меня? Спокойная, разумная… Не влезает во всякие истории и не портит планы Мироздания?»
Комок подступил к горлу. Захотелось уткнуться в плечо своего — пусть строгого, ворчливого — сыщика. Почувствовать его руки, услышать тихий голос:
«Самая лучшая… Я рядом. Мы справимся».
Анна резко выпрямилась.
Надо действовать. Всё исправить. Всех вернуть на свои места.
И ревновать она не будет. Потому что верит ему.
Безоговорочно.
Как же она соскучилась…
В этот момент в столовую вошёл Пётр Иванович — удивительно бодрый и довольный — и многозначительно посмотрел на племянницу.
— Доброе утро, дамы! Какой прекрасный день! Аннет, не составишь мне компанию в парк после завтрака?
— Мама, во сколько у вас собрание?
— В пять. Успеете прогуляться. Извините, мне ещё нужно подготовиться.
Как только Мария Тимофеевна вышла, Анна тут же повернулась к дяде:
— Скажи хотя бы одно: ты что-то узнал?
— Узнал, — с важностью кивнул он. — И, должен сказать, опыт был поразительный. Сеанс… с самим собой!
— Дядя, прошу тебя… — Анна уже направлялась к выходу. — Через пять минут жду тебя.
Поднявшись за шляпкой и сумочкой, она услышала голос матери:
— Аннушка, зайди ко мне на минуту. Чуть не забыла — пришло приглашение на бал. К новым владельцам Михайловской усадьбы. Через три дня.
Анна замерла.
— А кто владелец?
— Князь Румынский. Мы ещё не представлены. Приглашён весь свет Затонска и уезда.
Голос её слегка осип:
— Дядя ждёт… Мы в парк.
Дядя вышел, весело помахивая тростью.
Заметив состояние племянницы, встревожился.
— Что случилось? Ты как призрака увидела.
— Нет, дядя. Это хуже призрака. Я тебе потом расскажу, сейчас не хочу вспоминать.
— Раз ты мне не дала нормально позавтракать, я приглашаю тебя в новую кофейню с открытой террасой. 
Упоминание террасы было ненамного лучше, чем про Михайловскую усадьбу. Именно в этом кафе она увидела Якова Платоновича с Нежинской за кофе.
Воспоминание — его взгляд, направленный мимо той, на неё — вспыхнуло и тут же было отравлено другой мыслью.
— Что с тобой? — усмехнулся дядя. — У тебя на лице целый спектакль. Только что — нежность… а теперь — гнев. О ком ты думаешь, душа моя?
Он прищурился:
— Дай угадаю… о следователе. А потом?
— Не поверишь. О фрейлине императрицы.
Выражение лица Петра Миронова стоило запомнить.
— Скажи лучше, где в этом мире может быть Нина Аркадьевна… И желательно — подальше от всех Штольманов.
— На этот вопрос я тебе не отвечу, — хмыкнул он. — Пойдём кофий пить. Обещаю — пирожное тебя утешит.
Анна выбрала столик — тот самый.
Тепла не было.
Но появилась странная, приятная дрожь.
— Аннет… вернись к пирожному, — тихо заметил дядя.
Она почти справилась со сладким, когда вдруг почувствовала взгляд.
Обернулась.
Недалеко стоял Антон Коробейников.
— Антон Андреевич, идите к нам!
«Сказала — как Нина Аркадьевна…» — мелькнуло у неё.
— Анна Викторовна, добрый день, — он смутился, снял шляпу. — Рад, что вы меня узнали.
— Рада вас видеть, — искренне обрадовалась Анна. — Вы ведь знакомы с моим дядей?
— Миронов Пётр Иванович. Присаживайтесь, молодой человек. Вы в полиции служите?
— Да… письмоводителем.
Коробейников посмотрел и спрятал голову в плечи.
Анна обернулась. За спиной мрачной тучей стоял Штольман.
— Анна Викторовна, всегда рад вас видеть, — Анна протянула ему руку, которую он быстро поцеловал и отпустил. Взгляд перевёл на Миронова.
— Яков Платонович, вы знакомы с моим дядей? — произнесла барышня второй раз на несколько минут.
— Миронов Пётр Иванович, — снова представился, с интересом наблюдая за следователем.
— Штольман Яков Платонович. Рад знакомству, господин Миронов. Господин Коробейников, делом займитесь. Отправьте телеграмму, я подожду вас здесь.
Антон мгновенно исчез.
— Составите нам компанию? — спокойно предложил Миронов.
— Кофе всем, — коротко сказал Штольман официанту. — Даме — пирожное.
«Дама сейчас лопнет от обжорства и нетерпения», — подумала, но вежливо поблагодарила. Мамы были бы довольны.
— Яков Платонович, как вам на новом месте? — поинтересовался Пётр Иванович.
— Неплохо, Пётр Иванович. Но пока знакомлюсь с городом, людьми. И трактирами, — широко улыбнувшись, кинул насмешливый взгляд на уже сердитую Анну.
— К слову, о людях, Яков Платонович. Присмотритесь, пожалуйста, с Коробейникову. Очень способный. Я его давно знаю, — предложила Анна. Очень надеясь, что своей рекомендацией не отправит Антона Андреевича в посыльные.
— Я приму к сведению, Анна Викторовна.
«Ну это невозможно!»
— Дядя, нам пора, — Анна вскочила, снова начиная сердиться.
— Но, Аннет, я кофе не допил. Пять минут.
И вдруг:
— Анна Викторовна… Вы меня не помните? — резко спросил Штольман. — Мы же в Петербурге несколько раз встречались.
Взгляд — пристальный, почти жёсткий.
Анна похолодела. Можно заговорить горожан, но со Штольманами так не выйдет.
Пауза затянулась.
— Это ведь были не вы… верно? — серьёзный взгляд пилил девушку.
— Яков Платонович, племянница ещё с дороги не отошла, мигрень с утра была…
— Пётр Иванович, прошу прощения. Анна Викторовна, ответьте, пожалуйста. Это важно. Для меня.
Анна прямо посмотрела Штольману в глаза. В них был вопрос и что-то такое, пока неуловимое.
— Нет, Яков Платонович. Мы не были знакомы. До вокзала. Но я бы не хотела обсуждать это именно сейчас. Это вопрос очень важный для всех нас. Но мы обязательно поговорим, и как можно скорее.
— Вечером мы будем готовы к вопросам, Яков Платонович, — дядя встал из-за стола, предлагая племяннице руку. — Приходите к нам на Царицынскую. Спасибо за кофе.
Подбежал Коробейников. Штольман встал, посмотрел долгим взглядом на Анну.
— Честь имею. Антон Андреевич, пойдёмте, мне нужна будет ваша помощь.
И они быстро ушли, обсуждая что-то по пути.
* * *
Продолжение ниже

Утром Анна, встав пораньше, спустилась в столовую, где в одиночестве завтракал судья Миронов.
— Папа, — спросила она, целуя его в щёку, — можно я сегодня прокачусь на вороном? Раз дядя уехал, возьму Ваню, он поедет на второй. Можно?
— Что вы задумали, барышня? — подозрительно посмотрел на дочь судья.
— Ничего, папа. Просто покататься и развеяться.
— Хорошо. Но только аккуратно. Мне пора в суд.
Анна всё утро придумывала причину, чтобы отказаться от приглашения на бал к графу Румынскому, но пока ничего не выходило. Услышав о прогулке, мама настояла сначала выбрать платье. В гардеробе младшей Мироновой оказалось два новых: Анна долго примеряла одно, потом другое. Остановились на атласном тепло-розовом с кремовой оборкой, идеально гармонирующей с узором ткани. Анна любовалась отражением, проводя рукой по изящной вышивке юбки. Если бы со своим Штольманом танцевать… Но на бал всё равно ехать не хотела. И родителей пускать.
Переодевшись в костюм для верховой езды, Анна вышла из дома. У конюшни её уже ждал Иван с лошадьми. Вороной нетерпеливо стоял под седлом.
— Покатаемся, Ваня? — улыбнулась она.
— Счастлив сопровождать, барыня, — ответил мальчик щербатой улыбкой. — Но господин судья велел ехать аккуратно. Я за вас отвечаю головой!
Анна даже услышала голос отца, отдающий распоряжения.
— Называй меня Анной Викторовной.
Запрыгнув в сёдла, они неспеша выехали за пределы поместья Мироновых, а потом и Разумовского. Дом князя стоял пустой, клумбы и пруд заросли, воспоминания нахлынули на Анну. 
Яков Платонович, с беспомощной и смущенной улыбкой протягивал алый цветок, явно только что сорванный у крыльца. И то, что она увидела в его глазах. Мурашки побежали по телу.
— Пришпорим? — предложила она Ивану. Тот радостно махнул чёлкой.
Лесную дорогу заволокло туманом, стало сразу неуютно и немного не по себе. Даже лошади стали заметно нервничать и прижимать уши. На неширокой дороге показался встречный экипаж.
Полицейская пролётка поравнялась с наездниками.
Нахмуренный Штольман на ходу выпрыгнул и подошёл к Анне, успокаивая её коня. Коробейников с фотоаппаратом поздоровался.
— Анна Викторовна, день добрый. Вы куда направляетесь, если не секрет? – не очень приветливой интонацией поинтересовался следователь.
— Хочу доехать до Михайловской усадьбы. Давно там не была.
— Антон Андреевич, вы отправляйтесь в Управление, отдайте пластины на проявку. И начните рапорт. Пролётку верните сюда. Я пройдусь.
Штольман подозвал Ивана:
— Кто таков?
— Иван, Ваше Благородие, помощник конюха у господ Мироновых.
Штольман помог Анне спешиться, подхватил за талию, поставил перед собой — и тут же убрал руки. Она смотрела на нахмуренного следователя. Пыталась вспомнить, что она снова успела натворить.
— Зачем вам в усадьбу? До неё ещё пятнадцать вёрст по лесной дороге в тумане.
— Я чувствую, что мне надо туда съездить. Очень надо. Просто издалека посмотреть, я не буду даже близко подходить.
— Сейчас никуда дальше не поедете. И не спорьте! — предвидя реакцию девушки. — Вы видели фотоаппарат у друга детства вашей сестры? Думаете, мы ездили берёзки в тумане фотографировать?
— Сестры? — переспросила Анна, следуя рядом с ним в сторону города.
Иван с лошадьми шёл чуть поодаль.
— Что-то случилось?
— Да, завтра сам съезжу с вами. Посмотрим вместе. Мне надо будет по делам следствия, тем более. В двенадцать я заеду.
Помолчал и с кривой улыбкой добавил:
— А про сестру: мне так понятнее, чем в вашу с дядей мистику погружаться. Теперь рассказывайте, что связывает вас с тем местом.
Анна рассказала про «бункер» и магистра, их последнюю страшную встречу и выстрел Штольмана.
— Я понял. Приму к сведению.
Вдалеке показался полицейский экипаж. Штольман подозвал Ивана:
— Братец, отвечаешь за госпожу головой.
Парнишка кивнул и подвёл коня. Сыщик снова крепко подхватил Анну за талию и посадил в седло, поглаживая шею вороного красавца:
— Анна Викторовна, я настоятельно прошу вас не предпринимать ничего самой ради…
— ... моей безопасности. Яков Платонович, я это слышала тысячу раз.
— А я говорил. — Оба рассмеялись. — Пожалуйста, Анна Викторовна. Я отвечаю за вас.
— Хорошо… постараюсь.
Штольман хмыкнул, коснувшись котелка.
— Честь имею.
Полицейская пролётка понеслась в город, а два всадника не спеша повернули на боковую тропу к усадьбе Разумовского.
Анна представила, что было бы с ней, если бы Штольман подхватил её: с ватными ногами, пустой головой, висела бы на сильных руках сыщика, пытаясь понять, ругается он или песню поёт. Отбрасывая мысли, жестом подозвала Ваню:
— Ваня, а тебе знакома фамилия Бенциановы? И расскажи мне о себе.

— Да, Анна Викторовна. Они были владельцами нашей и соседней деревень. Год назад госпожа Бенцианова с молодым барином — сыном её — новые часовни построили. Я помогал плотникам! В нашей деревне — часовня Святого Иакова, в соседней — Святой Анны. Так маменьку и папеньку моих тоже звали. Я решил тогда идти в город к мастеровым. Попрощался с тёткой и сестрой, по дороге поставил свечки в эти часовни. Неделю бродяжничал по городу, вырезал фигурки и продавал. Там меня увидел господин судья и сказал: «Помощники на строительство конюшни нужны», — и так я остался. Весной ваш батюшка отправил меня учиться. Век буду помнить.
Без приключений и почти без воспоминаний вернулись домой.
Разговор о Бенциановых вызвал у неё потом, уже у себя в комнате, жар воспоминаний — первого сильного потока чувств. Даже, как тогда — на скользком крыльце Бенциановых, сладостно закружилась голова. При мысли о нежных, тёплых и сильных руках становилось тесно в платье, в комнате и этом мире.
Ей захотелось бежать, искать и обнять.
Выскочив из дома, она напугала дворника Герасима своим порывистым видом. У беседки остановилась, успокаивая дыхание и сердцебиение, провела рукой по дереву — шероховатое тепло казалось почти живым. Эта беседка отличалась от той, любимой и уютной, но память согревала сердце. Отгоняя воспоминания, Анна пошла к выходу из сада. Раз запретили приближаться к страшной усадьбе, она решила пройтись по городу.
«Делом займитесь!» — как всегда велел Антону Андреевичу грозный начальник. Сейчас этот приказ помогал Анне собраться с мыслями. Но больше всего она желала увидеть след, почувствовать родное тепло…
След Штольмана нигде не был виден, и это отвлекало её от прислушивания к себе, как советовал дядя.
Она стала рассматривать прохожих. Изредка встречались люди, которых она не знала здесь, но помнила из Затонска. Пробежали три повзрослевшие гимназистки — дочери купцов. Лидия Колчина вела за руку мальчугана лет трёх, который радостно улыбнулся Анне. Из книжной лавки вышел рыжий высокий молодой человек; при виде барышни замер. Мимо проходила пара, которая вежливо поздоровалась, и это привело его в движение. Он смело подошёл:
— Здравствуйте, сударыня. Меня зовут Егор. Не пугайтесь, в городе меня странным считают. Но я хотел спросить… Я не один вас здесь вижу?
Анна не сразу нашла ответ.
— Егор, а как ты меня видишь? Говори честно. Я понимаю, о чём ты.
— Сначала испугался, что вы призрак. Но увидел, что прохожие вас приветствуют. Кто вы? Вы… гостья?
Она была не готова к разговору с ещё одним человеком, даже медиумом. Пока думала, как выкрутиться, услышала взволнованный голос Штольмана.
— Егор, извини. Мне пора. Позже поговорим. Яков Платонович, что случилось? На вас лица нет.
Он стоял растерянный, глазами продолжая искать кого-то.
— Анна Викторовна, наверное, я с ума сошёл… Или вы так своим рассказом влияете, — с кривой улыбкой продолжил он, — но я отчётливо почувствовал присутствие своей Анны. Заходил в больницу — и почти везде ощущение, что она рядом. Доктор даже успокоительное хотел дать. И здесь она есть. Но я не вижу!
— Яков Платонович, думаю, ваша Анна Викторовна заходила в больницу в другом Затонске. Точно по делу. Вот и ощущаете её далёкое присутствие, как иногда я. Даже не у медиумов такое бывает.
Штольман ошеломлённо смотрел на неё, пытаясь осмыслить.
— Да, Анна Викторовна, с вами не соскучишься. Мне пора. До завтра в полдень.
Опускались сумерки, и Анна поспешила домой. Дядя, конечно, так быстро не успел вернуться. Но она надеялась на результат его поездки.
В гостиной мама была не одна. Компанию ей составила давняя подруга и соседка — Катерина Федоровна Иванова-Сокольская. В добром, слава Богу, здравии. Они раскладывали пасьянс и неспеша беседовали на отвлечённые темы. Увидев вошедшую Анну, дамы обрадовались и позвали сыграть с ними в карты и поболтать по-женски.
Очень опасаясь вопросов, на которые она не сможет честно ответить, всё-таки согласилась. Если что, сошлётся на головную боль и уйдёт к себе.
Тема её личной жизни пока не затрагивалась. Сами больше рассказывали ей о Затонском Женском Благотворительном Обществе, где обе принимали активное участие. Анне было это интересно, поэтому тема долга обсуждалась. Рассказали, что в Общество пришла Татьяна Николаевна Милц, недавно родившая новому доктору второго сына. Эта новость очень порадовала Анну. Чуть не всплакнула, радуясь за Александра Францевича.
«Татьяна Николаевна. Надо запомнить.»
Взяв инициативу вопросов на себя, пока не перешли на её личность, спросила Катерину Федоровну о Шумском. О своём воспитаннике Ванечке — Иване Алексеевиче Шумском — соседка могла говорить часами. Теперь Анна знала, что и этот «её друг детства» закончил кадетский корпус, а сейчас в звании поручика служит в полку, что стоит недалеко от Затонска. Вскоре может получить и капитана, очень способный и добрый молодой человек. А красавец-то какой вымахал. Иногда навещает свою «тётушку» и точно будет рад встречи с Анной — подругой дней их детских.
Вспомнили все дружно про яблоки для сирот, как потом Миронову и Катерине Федоровне пришлось успокаивать управляющего. Тот слишком волновался, что вдруг Его Светлость приедет откушать яблок, а их нет.
Анна проиграла несколько партий в «дурака», на что обе дамы с радостью заявили, что ей повезёт в любви. Раскрасневшаяся барышня распрощалась и ушла к себе до ужина.
В комнате она снова переживала историю, которую не знает этот Ваня Шумский.
«Опасность угрожает близкому человеку…» — мысленно повторила Анна.
— Господи, какие мы были глупые, столько времени потеряли, — вслух сказала она, подходя к окну. Соскучилась по той улыбке, ясной и искренней, чуть кривоватой от смущения, что адресована только ей.
Не находя себе места, она села на узкую девичью кровать и вспомнила, как умирала от яда Мишеля. Липкое, страшное ощущение, что каждый вздох последний, а затуманенный мозг посылал образы родителей и Штольмана. Тогда, на пару мгновений вынырнув из бездны, она увидела его у своей постели. Бледного, осунувшегося, и в глазах было что-то такое … будто он умирал вместе с ней.
С колотящимся сердцем открыла окно: вечерняя прохлада, запахи и звуки позднего лета вошли в комнату, успокаивая.
Она не разу за это время не вспоминала их ночь. Обходила саму гостиницу стороной, боясь даже взглянуть на знакомый фасад. Ей были памятнее даже такие, очень страшные воспоминания. Почему так? Переживания их обоих за те, предыдущие сутки, весь ужас поисков первых утренних часов и последующих полутора лет поглотили то, новое для неё ощущение себя?
Только теперь, зная, что он будет рядом, Анна позволила себе раскрыть ту чувственность, что до поры хранилась глубоко внутри. Шквал эмоций при мысли о Штольмане невозможно было уложить в слова. Даже романы, что мама ей разрешала читать, не могли дать ключа к этому вихрю чувств.
«Надо будет спросить у него, как это называется…» — смущённо подумала она. От предвкушения, каким будет его взгляд и голос, по коже пробежал жар, и сердце вдруг стучало сильнее, чем обычно.
Анна села на подоконник, подставив голову и шею под тёплый вечерний ветерок, едва колышущий занавески. Её мысли вернулись к вчерашней беседе с «братом-близнецом» Штольмана.
Не зря ли она разоткровенничалась с ним? По сути — с чужим мужчиной, знакомым два дня, и при этом доверилась до глубины души. Ведь некоторые вещи она даже своему Якову Платоновичу не рассказывала.
А вопрос про Нежинскую?
Все мамы Мироновы, узнав, дружно пили бы пустырник, рыдая от стыда за дочь на плечиках друг у друга. А ведь этот сыщик точно догадался, что отношения того Штольмана со своей Аней далеко зашли.
Стало ли ей стыдно или совестно? Она прислушалась к себе — нет.
Это было такое непередаваемое чувство доверия, что удивительно даже самой Анне.
И ещё успела подумать, пока спускалась вниз к ужину, что вчерашний Штольман наедине с ней был другим — открытым, почти беззащитным. А с приездом дяди он мгновенно «закрыл забрало», стал привычным Штольманом: строгим, невозмутимым, сдержанным и… ироничным. Значит, и ему тоже нужно было немного высказаться, пусть даже чужой и странной «сестре» своей возлюбленной.
И что удивительно — ни разу он не попрекнул её, что Анна где-то в чуждом мире находилась рядом с другим человеком. Это удивляло и трогало одновременно.

Интересно, а Штольманы ревнуют друг к другу, как она сама по началу?
Уверена, что её – точно с ума сходит. И грызёт себя, что «соперник» лучше, моложе и прочая ерунда ревнивого мужчины.
* * *
После ужина Мария Тимофеевна попыталась начать тему о поклонниках и возможных женихах дочери. но остановилась, посмотрев в глаза дочери:
— Аннушка, у тебя на сердце кто-то есть. Расскажешь?
Анна выдохнула, обняла маму и ответила честно:
— Да, мамочка. Я давно люблю одного человека. Мы сильно любим друг друга. Но пришлось расстаться по независящим от нас причинам. Верю, что ненадолго. Он очень хороший человек, самый лучший.
Дочь и мать из разных миров обнялись. И вытирали слёзы друг у друга.
Лечь барышня решила сегодня пораньше, хватит думать обо всём. Завтра будет длинный и непростой день, в этом она была уверена. Но как подготовиться? Что делать? И дяди пока нет.
На удивление, она быстро уснула и почти сразу погрузилась в сон.
Снился ночной поезд, где на диване в купе сидели двое — она и её сыщик. Анна нежно трогала его кучерявую шевелюру и шептала глупые, но тёплые слова.
Рано проснувшись, спустилась в столовую, где завтракал отец. Он обрадовался компании дочери и начал расспрашивать, как день вчера прошёл, как покаталась. Из ясных глаз светилась такая отеческая любовь, что Анна пару раз вставала чтобы обнять его.
Как они похожи, оба папеньки в этих разных мирах. А ведь там, куда попал Штольман и дядя, выяснилось, что у Мироновых нет дочери.
А сын также любит своих замечательных родителей? То, что они именно такие, она не сомневалась. И что будет с ними, если получится всё исправить? На глазах выступили слёзы, которые тут же заметил судья.
— Говорите, сударыня, что случилось?
— Ничего, папенька. — и снова обняла.
Тот похлопал по ручкам дочери, что обвили его шею, успокаивая:
— Всё будет хорошо. Ты сильная, моя дочка. Хочешь, покатайся сегодня снова?
— Спасибо, папа.  В двенадцать заедет Яков Платонович, мне нужно ему помочь в одном деле.
— Что-то случилось? Это из-за тела в лесу?
— Отчасти. Не могу раскрывать тайны следствия, — улыбнулась сквозь слёзы.
— Тебя пару раз видели в его обществе. Вы были знакомы раньше, не так ли?
— Совершенно верно, господин судья, мы знакомы. Но не спрашивайте больше, потом всё объясню.
— Ладно, дочь. Мне уже пора.
В дверях она его догнала и обняла:
— Папа, я горжусь вами!
— Я тоже тобой горжусь. И сильно люблю. Да что с тобой сегодня? — поцеловал в висок и вышел к экипажу.
«Да что со мной сегодня, в самом деле? Сон… или что-то ещё… прощаюсь?!» — подумала Анна и ощутила, как сердце сжимается. — «Если этот день действительно настал, то больше я не увижу их… родителей, дядю, этого Штольмана. За три дня они стали частью моей семьи, той самой семьи… А мне самой пора возвращаться домой. Там меня ждут, любят, волнуются. Я не могу без них всех. Без него не могу».

* * *

Анна решила подготовиться к поездке в Михайловскую усадьбу основательно. Открыла гардеробную, пробежала глазами, подбирая подходящий наряд, в котором будет удобно спасать миры.
Выбрала платье: фиолетовое дорожное, чуть укороченное, с длинными рукавами — лёгкое, удобное, без рюшечек и бантиков, чтобы ничто не мешало действовать. Лето кончается, где и чем завершится день — неизвестно.
Захотелось взять саблю и отцовский пистолет. Но, представив себя со стороны и шутки Штольмана, передумала. Жалко, спокойнее было бы.
Завершили образ крепкие туфли, шляпа и сумочка со всем необходимым.
Время приближалось к полудню. Надо ещё с мамой попрощаться.
В дверях чуть улыбнулась, вернулась и написала пару фраз на листке. Сложила и поставила у зеркала.
Ещё раз осмотрела чужую комнату, задержав взгляд на портретах судьи и его супруги.
Решительно вышла из комнаты.
Марию Тимофеевну она застала в столовой, разбирающей корреспонденцию. Увидев дочь в готовности к делу, госпожа Миронова заволновалась:
— Аннушка, ты уезжаешь? Что-то случилось?
— Всё хорошо, мама. Мне надо отъехать по важным делам со следователем. Когда вернусь — не знаю, но не волнуйтесь. Папу я предупредила. — Обняла и поцеловала маму.
Госпожа Миронова с тревогой смотрела на уходящую взрослую дочь.
Незаметно перекрестила.
На улице полицейская пролётка уже стояла, но Штольмана не было. Только скучающий полицейский-возница грыз соломинку. За углом у конюшни Анна заметила идиллическую картину: следователь в расстёгнутом сюртуке и Ваня в косоворотке сидели на лавке, увлечённо беседуя. Не мешая им, девушка вернулась к экипажу.

В это время в ворота вбежал запыхавшийся Коробейников:
— Анна Викторовна, добрый день. Как хорошо, что вы ещё не уехали. А Яков Платонович где?

Штольман подошёл, на ходу застёгивая сюртук:
— Анна Викторовна, рад вас видеть. Антон Андреевич, что случилось?
— Вам письмо только что доставили курьером из столицы. И сразу телеграмма пришла. Я решил, что это важно.
— Да, спасибо, — убрал всё в карман. — По дороге ознакомлюсь. Антон Андреевич, будьте всё время на месте. Я пришлю обратно экипаж. Возьмёте двух городовых и быстро всем ехать в Михайловскую усадьбу. Оружие возьмите. Всё понятно?
— Так точно. Всё исполню, — и жалостливо посмотрел на них, — а может я сразу с вами поеду?
— Не стоит. Я сначала осмотрюсь.
— До свидания, Антон Андреевич, – Анна подошла к «другу детства», протягивая руку, которую тот с радостью поцеловал.
* * *
Штольман, помогая ей забраться в пролётку, заметил:
— Прекрасно выглядите, Анна Викторовна. Готовы ко всему, смотрю.
— Да, Яков Платонович. Я готова к возвращению домой. А у вас нет лишнего пистолета? Папа учил…
Он усмехнулся, устраиваясь напротив:
— Для этого у вас есть я, сударыня.
Пролётка тронулась. Штольман почти сразу достал конверт, сбил печать ножом из сапога. Внутри оказалось несколько листов. Быстро пробежав глазами, он откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и устало потёр переносицу. Затем развернул телеграмму — и лицо его стало ещё мрачнее.
Он молча протянул её Анне:
— Вам может понравиться.
«Сообщаем вам о смерти г-жи Нежинской. Просьба прибыть. Поверенный Липнев».
Анна прочла, и руки её чуть дрогнули, когда она возвращала листок.
— Яков Платонович… как бы я ни относилась к Нине Аркадьевне, смерти ей не желала.
Она подняла на него глаза и добавила тихо, искренне:
— Примите мои соболезнования.
Штольман искоса взглянул на неё, медленно покачал головой.
— Я уверен, моя Анна Викторовна ответила бы так же. Даже после последней их встречи. От вас, признаться, ожидал иной реакции.
Анна чуть нахмурилась:
— Вы думали, я буду радоваться? Возможно… пару лет назад — да. Возможно. Но сейчас… нет. Даже зная всё, что вы рассказали, я не могу радоваться её смерти. Я уже всё для себя решила. Наивно, наверное.
Он внимательно посмотрел на неё:
— Поделитесь. Мне действительно интересно.
Анна на мгновение задумалась. Ей вдруг стало ясно, что говорит она не только за себя — за них обеих.
— Ваши многолетние отношения… обоих Штольманов с Нежинскими… они ведь были нужны не только по службе. Не хмурьтесь, я уже не ребёнок. — Она чуть улыбнулась. — Если бы не Нежинская и ей подобные, вы не стали бы теми, кто вы есть сейчас. Такими… — она запнулась, подбирая слово, — сильными. Профессионалами. Людьми со всеми вашими недостатками и достоинствами — назло им.
Он уже собирался возразить, но она тихо остановила:
— Не перебивайте. И, возможно… именно поэтому вы и выбрали нас. Анн Мироновых. Совсем других.
Она чуть отвела взгляд.
— Желая… не знаю… очиститься? Начать жить иначе?
Анна тихо добавила:
— А мы полюбили вас такими, какие вы есть. Несносных… упрямых… сильных мужчин. Старше нас на целую жизнь.
Она вдруг смутилась:
— Я, наверное, говорю лишнее? Снова вышла за рамки приличия?
Штольман смотрел на неё долго, с тем редким выражением, в котором смешались удивление и почти восхищение.
— Анна Викторовна… я счастлив, что знаком с вами. Что у моей Анны такая сестра… а у брата — невеста.
Он чуть помолчал, затем протянул ей один из листов:
— Раз уж вам не до смеха… тогда вы должны знать причину гибели вашей… неприятельницы. Читайте. Вот отсюда.
Анна пробежала глазами строки:
«… Г-жа Нежинская была застрелена в спальне небезызвестного вам Г-на Б… Смерть наступила мгновенно… Следствию всячески мешали… Нами достоверно установлено, что стрелял именно Б., однако обнародовать это невозможно… Официальная версия — неосторожное обращение с оружием… Дело закрыто…»
Она медленно опустила лист и молча вернула его Штольману.
Тот аккуратно сложил письмо, убрал его вместе с телеграммой во внутренний карман.
— Оставим слёзы о Нине Аркадьевне, — сухо сказал он. — У неё для этого достаточно поклонников. У нас с вами более важные дела.
Он приподнялся, всматриваясь вперёд:
— Подъезжаем к усадьбе… и мне это уже не нравится.
И резко, уже вознице:
— Останови здесь. Близко не надо.
Он помог Анне выйти.
Они остановились, оглядываясь.
Усадьба выглядела так, словно в ней давно никто не жил.
— Завтра же бал здесь дают, приглашения высланы… — тихо произнесла Анна. — Не похоже, что всё готово. Пролётку отправите за Антоном Андреевичем?
— Да.
Отдав короткое распоряжение полицейскому, Штольман повернулся к ней уже совсем другим — жёстким, собранным:
— От меня ни на шаг. И тихо.
Тишина вокруг стояла странная — не просто глухая, а звенящая, давящая на уши. Ни ветра, ни птиц, ни далёких голосов — словно сам воздух затаился, наблюдая.
Штольман вдруг замер, напрягся всем телом и посмотрел на Анну странным, почти пугающим взглядом:
— Анна здесь… Но как-то… слабо чувствую. Где ваш бункер?
Она молча указала на флигель.
Они двинулись вперёд, пробираясь сквозь высокую, запущенную траву и цепляющиеся кусты. Стебли шуршали о платье, ветки цеплялись за рукава, но Анна вдруг с внутренней усмешкой отметила, как правильно выбрала одежду: ни рюшечек, ни лент — ничего лишнего.
У самого входа Штольман остановился, резко кивнул:
— Она там.
И, повернувшись к Анне, добавил уже приказным тоном:
— Вы остаётесь здесь. Ждёте Коробейникова и городовых. И никаких «но»! Знаю я вас, барышень Мироновых… Сколько раз… — он оборвал себя, махнул рукой. — Тут будьте.
Не дожидаясь ответа, он двинулся к двери.
Анна опустилась в кустах, кусая губы, и не отрываясь смотрела, как его фигура исчезает в тёмном проёме.
Тишина снова накрыла всё вокруг — тяжёлая, могильная.
И вдруг её разорвал резкий топот.
В ворота усадьбы на полном скаку влетели две лошади.
Анна вскочила и побежала навстречу, уже узнав всадников.
На вороном — взъерошенный, запыхавшийся Пётр Миронов. На второй — Иван, который, едва остановившись, спешился и стал успокаивать взмылённую лошадь.
Пётр Иванович не спрыгнул — скорее соскользнул и побежал к племяннице, но на последних шагах споткнулся и тяжело рухнул прямо у её ног.
— Аннет!.. — он хватал ртом воздух. — Это важно… Мы с Михаилом всё обсудили…
Анна опустилась рядом, помогая ему подняться.
— Вы все должны быть в одном месте… — с усилием выговаривал он. — И здесь… и там… Все четверо… И не только вы… все, кто связан…
Он судорожно вдохнул:
— Я видел взрыв… Больше… ничего…
Анна резко сжала его руку:
— Дядя, хорошо. Мне нужна твоя помощь. Как хочешь — но передай моему Штольману одно слово: «Химия». Он поймёт. Это важно. Слышишь? «Химия».
— Я всё сделаю… — выдохнул он. — Моя племянница…
И в следующую секунду его взгляд остекленел.
Анна вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Подозвала Ивана, быстро поцеловала дядю в лохматую, влажную от пота голову — как будто прощаясь.
— Ваня, проследи за ним. Не трогай несколько минут — потом очнётся.
Она выпрямилась.
— Прощай.
И, не оборачиваясь, быстро пошла к флигелю.
Теперь всё зависело от них.
Дядя передаст. Штольман поймёт. Они успеют.
Или…
Или они погибнут. Все. Вместе с тем миром, где в бункере остаётся другая Анна.
Связанные. Навсегда.
Мысль ударила в сердце так, что стало трудно дышать.
Анна на мгновение остановилась, прижав ладонь к груди. Перед глазами вспыхнули лица родителей… и его.
Её Якова.
Она резко вдохнула и шагнула вперёд.
Дверь была открыта.

Переступив порог, Анна мгновенно погрузилась в густую, вязкую темноту — после дневного света она показалась почти осязаемой.
Она не стала ждать, пока глаза привыкнут. Провела ладонью по холодной стене и пошла вперёд, вспоминая планировку.
Несколько шагов — и пространство резко расширилось.
Она оказалась в большом пустом помещении.
Темнота здесь дышала.
Штольмана она нашла в дальнем углу.
Он сидел прямо на полу, с пистолетом в опущенных руках. Весь в пыли — волосы посерели, лицо стало жёстче, морщины глубже, будто он за эти минуты прожил ещё одну жизнь.
Над ним нависал грубый строительный каркас, сквозь щели пробивался мутный свет, едва касаясь грязного пола.
— Яков Платонович… — почти шёпотом позвала Анна.
— Она здесь, — глухо отозвался он, не поднимая головы. — Рядом… одна… ей страшно. И я… ничего не могу. Не в этот раз.
Анна подошла ближе. Воздух здесь дрожал — едва заметно, но ощутимо кожей.

— Соберитесь, — тихо, но твёрдо сказала она. — Вы сможете. Только вы.
И, не думая, положила руку ему на плечо.
Сила перешла сама — как дыхание.
Штольман вздрогнул, резко выпрямился. Пространство перед ними словно сдвинулось — и в углу проступил силуэт.
Женщина. Связанные руки. Почти у его ног.
Анна убрала руку.
Яков мгновенно отступил, заслоняя обеих — живую и призрачную. Пистолет взлетел в его руке.
Из темноты вышли.
* * *
Не доходя до них пару шагов, вошедший заговорил громким голосом, словно на сцене:
— А я вас ждал.
Анну качнуло, она ухватилась за стену.
— Кто вы? — резко бросил Штольман. — Стойте на месте, я не промахнусь.
— Даже не пытайся убить меня. Иначе она погибнет там, — он указал в угол. — Признаться, господа, я под впечатлением, что вы вообще её видите.
Взгляд незнакомца остановился на Анне — жадный, горящий.
— Здравствуйте, мадам медиум… Меня предупреждали о вашей Силе. Вижу, вы меня узнали. Не меня, конечно, а…
— …магистра, — на выдохе закончила бледная Анна.
— Румынский. Хозяин этой усадьбы.
Из темноты выросла рука с револьвером — к виску Штольмана. Удар — и Якова отбросило на пол.
Анну швырнули в угол — прямо в холодную пустоту, где накладывались два мира.
Две фигуры, словно две тени, наложились друг на друга.
— А теперь? — Румынский подошёл ближе к Якову, вытаскивая нож. — Бросай.
Пистолет Штольман чуть опустил — и новый удар уложил его окончательно.
Анна дёрнулась к нему — но дорогу уже перекрыли.
Румынский сдёрнул с себя камзол, накинутый на голый торс.
Дежавю накрыло волной — ледяной, удушающей. Её затрясло так сильно, что стучали зубы.
— Вы появились раньше, чем они… там. Поговорим, мадам, — почти ласково произнёс Румынский. — Я до последнего не верил, что это правда. Как вы, такая молодая, могли повлиять на целый мир? Что вам помогло? Ненависть? Горе? Страсть? Любовь, может быть? Страх?..
Анна видела: этот фанатик — лишь жалкое подобие того магистра. Но он многое знает. Она стала тянуть время.
— Но… наше перемещение было не запланированным. Почему же вы ждали нас? И здесь, и там — в третьем мире, где сейчас Штольман и ваш магистр? Я не понимаю, — голос Анны дрожал, но она смотрела прямо ему в глаза.
— Для вас — да, перемещения спонтанны. Для Силы, что вы носите, — закономерность. Всё вело к этому моменту… к вам. Да, своим появлением в том недомире вы всё нарушили. То, что плелось десятилетиями! — его голос становился всё громче. — То, что подпитывало ваш, сударыня, мир. О… создатель его силён.
— Кто он?
— Я не знаю. Но вы своей связью — все четверо — сейчас разрушаете его. Вы и мост, и разрушитель.
Его рот растянулся в широкой безумной улыбке.
— Тот мир исчезает? — тихо спросила Анна, поднимаясь с пола.
— И мир, и его создатель. Они умирают. Вы лишь ускорили это.
Румынский посмотрел на Якова, лежащего на полу. Анна заметила, что тот очнулся и слушает.
— А Штольманы… ваши якоря. Без них цепь развалилась бы.
Она вдруг поняла: магистр использует их обеих… но не до конца контролирует.
Воздух в помещении едва заметно завибрировал.
Полупрозрачный силуэт в углу приподнял голову. Тоже слышит?
Человек из темноты сделал шаг вперёд и отшвырнул от Штольмана пистолет.
Анна продолжила:
— Но… в том мире живут люди. Своей жизнью…
— Мадам медиум, какие люди? — смех эхом прокатился по бункеру. — Эти?.. Это недоразумение, ошибка. Они созданы для опыта по изменению вашего мира! Вы что же — будете жалеть о них?
Румынский оглядел её, стоявшую совсем близко.
— Там даже нет вас, мадам. Она, — указал на силуэт второй Анны, — гость в том недомире. И уже два года как нет… — он усмехнулся, заметив, как напряглась Анна. — Да, вы правильно поняли. Там уже нет Штольмана. Только память о нём. Этакий фантом с пулей в сердце. Со своими подвигами и грехами.
Анна дёрнулась и шагнула к нему вплотную, уловив в его глазах тень испуга.
— Это его жизнь, — прошипела она прямо в лицо, — и никто не смеет вмешиваться. А тем более — осуждать Штольмана или кого-то другого. Ни в одном мире.
— Но это не всё, Анна… Миры не любят, когда что-то двоится. Эти двое там и погибнут. А вы… останетесь здесь. Завтра у меня бал.
И уже, обращаясь к кому-то в тени:
— Эй, фараон шевелится. Добей его. Он нам уже не нужен. Магистр на месте. Второй Штольман тоже.
Страх отступил окончательно. Анну наполнило знакомое тепло — далёкое, но родное присутствие её верного рыцаря.
В темноте раздался удар и звук падающего тела.
С тяжёлой палкой вышел Иван.
Штольман медленно поднимался с пола. Половина лица была залита кровью из раны на лбу.
— О! У нас ещё гости! Встали оба вот сюда, — Румынский указал в сторону от себя и дверей. — Ты не допрыгнешь до меня.
Глаза Якова заливала кровь, он чуть шатался. Иван поддерживал его.
Анна, не отрываясь смотрела на Румынского. Тот медленно полосовал грудь лезвием ножа, что-то бормоча под нос. Кровь тонкими струйками стекала по животу.
— Я сама видела багровую дверь, в которую ваш магистр ушёл. Оттуда нет выхода.
— Когда образовался сдвиг, мы, адепты, смогли снова открыть её, — с фанатичной улыбкой он снова приблизился, держа нож высоко.
— Вы думаете, это безумие? — усмехнулся он, заметив её взгляд. — Кровь — единственное, что связывает миры… Анна Викторовна, вы — мост между ними. Теперь нужно продолжить ритуал, который вам прервали в прошлый раз. Магистр уже всё подготовил там.
— Мой Штольман убьёт его снова!
— Нет. Так ничего не выйдет, мадам медиум.
Он резко притянул её к себе. Увидев движение Штольмана, прижал нож к её шее.
Яков замер.
Румынский наклонился к её уху и прошептал:
— Для этого нужна только одна смерть. Добровольная — того, кто посмел убить в прошлый раз. Если магистр там погибнет один, по любой причине, он будет возвращаться. К вам. Во всех мирах.
И уже громче, почти весело:
— Крови будет много, очень много. Завтрашний бал как раз соберёт новых жертв — теперь и из высшего света, хоть и уезда. У вашей маменьки готово платье? — с жутким смехом продолжил он. — Для ритуала всё готово. Я это чувствую.
Бункер снова завибрировал. Во взгляде Румынского мелькнуло недоумение — он терял контроль.
Лезвие сильнее прижалось к шее Анны. На коже выступила капля крови.
— Что тебе нужно, князь? Отпусти их — и поговорим, — подал голос Штольман.
С улицы донеслись крики, выстрелы. Голос Коробейникова чётко отдавал команды. Послышался и голос Милца.
Где-то наверху что-то громко зашумело, зашипело.
Румынский поднял голову и выругался.
— Мои идиоты всё перепутали… но дело сделали. Уже скоро конец. Нет, теперь вы мне все нужны. Мальчик тоже. Не знаю почему, но вижу — он с вами связан. Вы ещё сами не понимаете как.
Анна чувствовала: всё решается сейчас. Сразу в двух мирах.
Краем глаза она заметила движение — на Штольмана замахнулся человек с ножом.
— Яков Платонович! – раздался крик Анны и эхом отозвался из угла.
Магистр отвлёкся, на миг убрав лезвие от её горла.
Пуля из выхваченного пистолета вошла в грудь «князя».
Мгновение — и туда же вонзился нож, брошенный от двери.
Штольман и Иван подбежали к Анне, отшвырнули тело Румынского.
Сверху усилилось шипение — что-то посыпалось.
Анна поднялась, опираясь на них.
Яков бросил быстрый взгляд в угол — там уже никого не было.
Кровь заливала глаза, слабость была такой, что трудно понять, кто кого поддерживает.
Вбежал Коробейников с пистолетом. Увидев их, он тут же оказался рядом.
— Антон Андреевич, Иван — помогите господину Миронову. Быстро, все на выход!
Неподалёку лежал бледный Пётр Иванович, сжимая в руке ещё один нож. Его подхватили и унесли к выходу, где уже был виден встревоженный доктор Милц.
В глубине дома раздались взрывы. Флигель начал оседать, быстро разрушаясь.
До выхода оставалось несколько шагов.
В последнее мгновение Штольман резко толкнул Анну к стене —
и закрыл её собой.
Удар. Камни. Балка. Взрыв.
Он успел прошептать:
— Прощайте… мои Анны Викторовны.
Анна задыхалась, проваливаясь в темноту — и сквозь неё услышала далёкое, родное:
— Я же обещал, что останусь… Прости меня, Аня…