КАРТИНКА ПЕРВАЯ

  Париж, конец февраля 1900 года.

 
1.  На чужбине и ты чуженин

  «Пресвятая Богородица, Царица небесная! На тебя одну уповаю! Не оставь своей милостью, спаси и сохрани!»  -  взмолился Егор Саушкин, ражий детинушка двадцати двух годков отроду. Возопил он мысленно, потому как кричи, не кричи  -  толку не будет. Чего орать-то, коли одне хранцузы вокруг? А хранцузы  -  оне те же немцы, человечьего языка не разбирают. Знай, болбочут себе на манер деревенского дурачка  Микитки  -  вроде и словеса отдельные слыхать, а смыслу  -  нет как нет. Ещё и лыбятся все, и стар, и млад... 

     И чего пялятся, ровно Егор зверь какой невиданный? Тулупов нагольных да валенок с мушками не видали? Иль одёжка Егоршина и тут не по ндраву пришлась? Вишь ты, кожух им нехорош! А он романовский,* новёхонький, не хухры-мухры. Справили родные в дорогу на чужую сторонушку... Опять же, кушак от красный, нарядный...

  Ишь, мало пальцами не тычут, нехристи! И чего им всем? А сами-то, сами! Чай, не голь перекатная, все в сюртуках, кто в куцых, кто в обрезанных  -  а польт-то и нету! Девки да бабы здешние все поголовно без платков. Срамота! Эвона, одна такая рядом трётся. Прицепилась хуже репья! И чего ей от Егорши занадобилось-то? Он жеж стоит смирно, никого не трогает...  Чего пристала?

   И тут Егора чуть кондратий не обнял. Какой-то бойкий малец фертом вылетел из толпы, подскочил к Саушкину и завопил во всю глотку:

  -  Vive lа Russie!**
 

  Сунул Егору в руки газетный листок и пару папиросок и так же стремительно исчез, ввинтившись угрём в людской поток.

  Саушкин озадаченно повертел подношение и затолкал в карман.  Послал Господь нежданный гостинчик... Папиросы  -  понятно. А газета ему на кой ляд сдалась? Писано-то по-хранцузски! И хотел бы, а не прочесть. К тому ж, с хранцузами держи ухо востро... А ну, как там крамола какая?  Разве что на цигарки извести?

  Саушкин горестно вздохнул. Век бы энтого Парижа не видать. Знал бы, чем затея с гулянкой обернётся  -  вцепился бы в свой топчан в плотницком бараке вмёртвую. И попробуй кто Егоршу сдвинь! Молодцов, гораздых парня одолеть, в ихней артели не сыщешь. И сидел бы сейчас со стряпухами артельными, чаи гонял по воскресному обычаю... Так нет же, уговорили товарищи за забор выставки нос высунуть. Пойдем, да пойдем. «Поглядишь, как тута люди живут». А Белов, Василий Харитоныч, что при старшом свой человек, и вовсе дурындой дремучей, деревенской Егоршу обозвал. «Лови,  -  говорит,  -  селяви! Успеешь ещё медведЯм хвоста накрутить!»

  Что за селяви такое и почто его ловить надобно  -  Егор не ведал по сю пору. Но оробел и покорился. Да и как не покориться-то? Василий-то Харитоныч, хоша и сам из деревни будет, им, простым плотникам, не чета. Давненько в столицах обретается, в Петербурге да Москве, при тиятрах маляром служит. Навострился так, что и здешние Парижи ему нипочем!

  Правду сказать, пока гуляли гурьбой, завлекательно было. Уж больно всё на отличку от того, что дома осталося... Домищи кругом огроменные, желто-серого камню, а деревянных не видать совсем. Улицы всё мощеные, и народу на них  -  не протолкаться. Лавок да трактиров всяческих  -  глаза разбегаются! Колясок-то, повозок сколь мчится  -  так и грохочут в разные стороны, только успевай уворачиваться! Шум, гам стоит  -  соседа не слыхать.

  А как к реке вышли  -  Егорша и вовсе обо всем позабыл, на этакие чудеса глядючи. Мост перед ними открылся невиданный  -  дугой, без подпорок. А длинный, широкий! Саженей шестнадцать будет. И украшен пышно. Столбов да фонарей несчетно понаставлено, все в завитушках, раковинах, вензелях, блестят на солнце-то. СтатУи чуднЫе на кажном шагу  -  то маленький мальчонка со львом в обнимку, то морда рыбья прямо из тумбы торчит, то голые ребятишки хоровод водят, то на столпе высоченном голоногая девка лошадь с крыльями взнуздать ладится,  а под столпом тем  сидит кто-то  -  сразу и не разберёшь, мужик, иль баба. Даже кругом причальной пушки*** ящерка золотая обвилась.

  Саушкин всё прикидывал: сгоношит он такую-то своим топориком, иль нет? Рука сама к верному инстрУменту потянулась, да лишь воздух цапнула. Спохватился Егорша, опамятовался: товарищи перед выходом топорик брать с собой отсоветовали. Дескать, оглянуться не успеешь  -  уворуют. И ищи-свищи опосля... Да и толку с того топорика! Тут работа тонкая. Даже долотом не обойтись  -  резцы разные хитрые надобны...

  Василий Харитоныч антиресу подбавил: побасёнкой потешил, как энтот мост строить начали. Сказывал, что сам царь-батюшка первый камень собственными ручками положить изволил.  «Шапочку снял, перекрестился, а тут музыка как грянет! Государь тую каменюку в воду и сронил. Хранцузы всполошились, раскудахтались! Как быть, что за напасть! Ну, делать неча, нырять взялись.  Так, ить, всё у них, не как у людей. Ажно один утоп, а иные расхворались шибко. Но булыжину добыли, да...»

  Было, было от чего рот разинуть! А тут еще, как на грех, баржа пожаловала. Приплыла тихонечко, да остановилась ровнёхонько посередь речки здешней, под мостом. Эвон, нос до сих пор  торчит из-под арки. Остановилась она, стало быть, а народишко на мосту да на барже засуетился. Плотники смотрят  -  что такое? А там статУи наверх тягать начали. С баржи, да на мост. Двух здоровенных медных девок. Обе, вишь, палками машут, из кувшинов пузатых воду льют.  На головах у девок венки из листьев золотых, на задницах простынки намотаны   -  чем только держатся?  -  а более  -  ничего! Голяком, почитай! От стыдоба! Плюнуть бы, да уйти, перекрестясь  -  ан нет. Башка сама собою поворачивается. И боязно  -  а ну, как верёвки не сдюжат, а статуи ныром, да в воду и уйдут, как булыжник царский? Волей-неволей зазеваешься.

  Вот и Егорша сплоховал. Надобно, ой, надобно было Василья Харитоныча слушать, от ватажки не отставать... А всё цилиндра этая! Сам-то Василий Харитоныч росточку невеликого, зато цилиндру евойную издаля видать. Егор и понадеялся, что из виду вожатого в толпе не упустит, цилиндру примечаючи. Да вот незадача  -  кабы Белов был тут один такой важный! Так нет же, куда ни глянь  -  везде мушшыны шастают в шапках этаких, точь-в-точь вёдра на головах таскают! Ну, Саушкин и попутал. Вдругорядь отстал чуток, отворотился ненадолго. Потом вроде нашел приметную шапку да вслед за ней пустился. Догнал, глядь  -  а под ней хранцуз тутошний, а Василья Харитоновича черти взяли! Вот и стой теперя тут, у моста, как тая статуя, на которую Егорша заглядывался! Господи Иисусе, что ж делать-то?

  А мамзелька всё никак не отстанет, рядом крутится, в личность Егорше заглядывает. Сама маленькая, востренькая, собой чернявенькая да глазастенькая. И трещит без остановки:

  -  Qu'est-ce qui s'est passé ? Vous voulez de l'aide?***4

  - Чегой тебе надоть-то от меня, пигалица? -  с тоской вымолвил Егор. Здешних дамочек он опасался. Бойкие -  страсть! Того же Василья Харитоныча, особливо как цилиндру свою напялит, оченно одолевают. Стоит ему где показаться  -  в осаду берут! Уж больно тот в шапке несуразной хорош, что да, то да... И дела дамочкам нет, что Белов  -  человек семейный, и всяких глупостев ему даром не нать. А Егорше  -  и подавно!

  Дамочка затарахтела еще шибче. Ишь, сыплет горохом...

  -  Не разумею я по-вашему-то, мамзель. Не серчай...  -  Егор затравленно огляделся. Их  обтекала чужая толпа. Люди посматривали с живым любопытством, иные даже озирались.  Правда, никто более не приставал  -  и то ладно. Егору бы тем и утешиться, но тут такой страх и тоска охватили парня, что он не выдержал:

  -    Господи, не оставь душу грешную на чужбине горючей!   -  чуть ли не прорыдал Егорша во весь голос.

    Саушкин настолько погрузился в пучину отчаяния и уже пускал пузыри, что едва не подпрыгнул, когда кто-то потеребил его за рукав кожуха.

  -  Ты кто? Чего ты плачешь? Что с тобой случилось?   

  Родная речь, к тому ж нежным детским голоском сказанная, прозвучала слаще ангельского пения. 

  Возликовав и преисполнившись надеждой на спасение, Егор впопыхах развернулся и, малость ошалев, разглядел девчоночку. Махонькую, годков трех, не боле. Нарядная кроха сочувственно смотрела на него синими глазищами. Рукав, правда, отпустила и чинно отступила на шажок, задирая голову. Господь Саушкина ростом не обидел, и, должно быть, он казался девочке сущей каланчой. Ишь ты, малая совсем, а храбрая какая! Чужого здоровенного парня, версты коломенской, не забоялась, а... пожалела?

   -  Егорием Саушкиным люди кличут... Из села Пищихи мы... -  обрадованно ответил Егор, поспешно опускаясь на корточки  -  негоже маленькой барышне шею ломать, голову задираючи на непутёвую орясину!  -  Потерялся я, добрая барышня, от своих отстал. И как быть  -  не ведаю: дорогу-то я не запомнил! И спросить кого  -  и думать неча, говора ихнего не разбираю... А ещё мамзелька этая  -  чего ей надоть? Ей-Богу, я её не обижал!

  И вот чудо из чудес  -  девочка поворотилась к допекавшей Егора дамочке и заговорила на чужом языке едва ли не бойчее здешних насельников!

  -  Её зовут Лилу Руссель. Она тут работает неподалёку, швейкой в модной лавке. Помочь тебе хотела,  -  минуту спустя объяснила она Егору.

  -  Вона как! Стало быть, Луша, Лукерья по-нашему? Приятно познакомиться!  -  малость покривил душой Саушкин и, дабы вежество соблюсти, поклонился.

  Девочка вновь принялась что-то дамочке втолковывать. Егор разобрал сперва своё имя, а к нему вдобавок  -  Георгий.

  -  Егор... Георгий...  -  картаво повторила нечаянная знакомка и вдруг воскликнула, просияв: 

  -  О! Жорж!

  Какой такой Жорж?!! Но разбираться с очередным непотребством было недосуг.

  -  Барышня, сделайте милость, передайте дамочке  -   мол, премного благодарны!  -  всё же у Саушкина отлегло от сердца. Знать, везде добрых людей встретить можно. И чего он, будто дитё малое, неразумное, в панику ударился, да так, что другое дитё ему на выручку кинулось? К слову сказать, а сама-то девчоночка не заплутала ли? Виданное ли дело: совсем ещё кроха  -  а без призору!

  Оказалось, призор имелся. Родители маленькой барышни обнаружились аккурат поодаль. Как Егор  их сразу-то не приметил?  Барин  -  середович. Росту не богатырского, но видно, что телом крепок. А уж смотрит! На Егоршу глянул  -  словно в землю вбил. И нужды нет, что Саушкин мало на полголовы его повыше будет. Да, с этаким парень заедаться поостерёгся бы. И совсем не оттого, что озорничать Егорша не горазд. Чуял Саушкин  -  таковскому хошь-не хошь, а подчинишься. С ним вздорить  -  что с огнём играться.

  Ишь, глазами Егора сверлит. Должно, за дочку свою храбрую испужался. Ну, да Саушкин за то зла на душу не возьмет. Откель барину знать, что тревожиться нечего? Нешто Егорша ребятёнка какого обидит?

  А на барыню евойную Егор и вовсе загляделся. А и хороша мамашенька  маленького ангела-спасителя! Молодая, приветливая, как денёк летний, ласковый. Добрая да красивая, синеглазая-а-а-а-а...  Сразу понятно, в кого дочка уродилась!  И не всполошилась ничуточки. Наоборот, улыбнулась  -  Егора как солнышком пригрело.
   

  -  Верочка! Что тут происходит?  -  ух, и строг папашенька! Голосом хоть гвозди заколачивай! И не сказать, чтоб горлом брал  -  говорит негромко. А Саушкина будто морозом по хребту продрало.

  -  Папа, мама, это  -  Егор Саушкин. Он заблудился,  -  спокойно и серьезно ответила девочка.

 
  -  Ну, вот и следующее поколение амазонок всем и каждому на помощь поспешает,  -  непонятно проворчал сердитый господин.  -  Единственно, маменька в детстве бездомных котят с улицы приносила, а дочка сразу здоровенного медведя подобрала.

   Тут-то Егор и обмер.  Как бы не пуще прежнего! А ну как сейчас суровый барин совсем разгневается, дитятко неразумное, бесстрашное, окоротит, да уведёт от Егорши подале! Тогда Саушкину хоть в омут головой!

  Ничуть не бывало! Девчоночка укоризненно взглянула на грозного батюшку, взяла Егора за руку и промолвила ободряюще:

  -  Не бойся, папа шутит. 
 

  А красивая барыня отчего-то хихикнула, как девчонка, и мужу своему улыбнулась, задорно и капельку лукаво. Мамашенька-то бедовая да отважная! Прям, как дочка! Видать, и вправду яблочко от яблоньки недалеко укатилось! И, верно, главы семейства что та, что другая, нисколечки не робеют. Небось, тот сейчас их строжить наладится, да к порядку призывать?   

  Глянул Егор на него исподтишка  -  и глазам не поверил. Вся суровость барина куда-то подевалась. Взгляд его потеплел. Он смущенно поджал губы, с трудом удерживая ответную улыбку, а на худых щеках обозначились ямки.

 
  -  Пётр Иванович не преминул бы заметить, что наша дочь проницательностью в бабушку удалась,  -  пробормотал отец себе под нос, пытаясь сохранять серьёзность.  -  И как тебя, братец, из села Пищихи в Париж занесло? Где хоть это, в какой губернии?  -  обратился он к Егору.

     
   Сдаётся, совсем он не свирепый да неприветный. Эвон, спрашивает, ровно жалеючи.

  -  В Володимирской, Маленковского уезда,  -  отчитался Саушкин.  -   Плотники мы... Хоромы строим, для выставки здешней... 

  -   Что от Затонска до Парижа, что от села Пищихи  -  невелика разница,  -  вступила в разговор красивая барыня.  -  Нам ли с вами, Яков Платонович, удивляться?

  -  Да, Анна Викторовна, нашего полку лягушек-путешественниц явно прибыло,  -  ответил ей муж.

 
  О чём это они? Опять ничегошеньки непонятно. Зато Саушкин узнал, как их всех зовут.

 
  -  Папа, мама, давайте Егора домой отведём?  -  предложила Верочка.  -  Когда папа найдет, где он сейчас живёт!

  -  Верочка, как обычно, на болтовню не разменивается,  -  ухмыльнулся Яков Платоныч.  -  Отведём, куда ж мы денемся. Как-никак,  розыск пропавших  -  наша прямая обязанность.

  -  Да откуда ж Вашему благородию знать, где тое жилище обретается и куды идтить, коли я сам того не ведаю?  -  поразился Саушкин.

   В ответ и мать, и дочь поглядели  на Егора одинаково снисходительно, а девочка добавила:

   -  Папа УЖЕ знает.

  -  Тут задачка не то, чтобы на одну трубку, а даже не на четверть,  -  кивнул своим уже совсем не строгий барин.  -   На площадь Трокадеро. Там Русский павильон строится. Скорее всего, свой вояж плотники начали у выхода на бульвары, а потом они слонялись по восьмому округу и до моста добрели. 

  -  На Трокадеро?  -  подняла соболиные брови Анна Викторовна.  -  А, разумеется! Помнится, дядюшка очень возмущался: «Вот это мило! России определили место среди павильонов колоний и нецивилизованных стран! Хорошенькое дело, самые задворки выставки! А как же «Сердечное согласие»?»***5  -  передразнила она кого-то.  -  Занятно! Как-то смотрится Русский Кремль по соседству с китайской пагодой и индийским храмом?

  -  Вот заодно и поглядим!  -  ответил ей муж, подхватывая дочку на руки, но вдруг остановился.

  -  Аня, может, вас с Верочкой домой отправить, а нашего потеряшку я отвезу? По набережным туда сейчас через стройку не пробраться даже пешком, всё загорожено-перегорожено... По улицам петлять и вовсе долго. Кататься  -  и то Верочка устанет. И неизвестно, поймаем ли фиакр.

  -  А ты попробуй сейчас нашу дочь от этого молодца оторвать. Ему же помочь надобно!  -  с сомнением покачала головой Анна Викторовна.

  -  Не извольте беспокоиться, Ваше благородие!  -  осмелился встрясть Саушкин.  -  Такую кроху на руках снесу  -  и не замечу! Пойдете ко мне на ручки, барышня?

  Барышня, может, и пошла бы, кабы папашенька позволил. Он так глянул на Саушкина, что у того язык к гортани присох. Чтобы отец своё чадушко самочинно чужаку доверил? Да как тебе, братец, этакое в голову-то пришло?

   Благо, коляска отыскалась быстро. Егор даже упираться не стал  -  мол, куда нам, со свиным рылом в калашный ряд! Уселся смирнёхонько рядком с увязавшейся с ними Лукерьей супротив семейства и поехал, кум королю, на прохожих сверху поглядывая.

  По путаным улицам поплутали изрядно. Егор и  за дорогой давно следить перестал  -  всё одно не упомнить. Намаялся он нынче знатно, ажно в дрёму потянуло. Оттого, должно быть, и не приметил, как из-за кровель домов вывернулись уже знакомые минареты рогатого басурманского дворца.

  От облегчения Егор едва на них не перекрестился, добро спохватился вовремя. И впрямь, коляска подкатила как раз к знакомому проходу, через который плотники и выбирались в город. Уж отсель Егор дорожку бы разыскал! Вона, уже и колокольню в лесах видать. Орла двуглавого, что недавней бурей тутошней снесло, по тем лесам когда ещё на верхушку подняли, а доски всё никак убрать не сподобятся...  А эвон и терем, коий Саушкин самолично собирал, показался! Аккурат под стеной Кремля хоронится... И товарищи во главе с десятником Вилковым перед ним толпятся, галдят, руками машут! И Илья Евграфыч, начальник, тут же!

  Он-то первым Егора и увидал. Что тут началось!

 
    Саушкина трясли, хлопали по спине, вопили, как оглашенные... Трифон, мрачный, чернобородый  плотник, крепко саданул Егора по плечу. Видать, в ухо хотел зарядить, иль по шее, но удержался, при пришлых-то.

  -  Ну, паря, ты и обмишулился! Мы уж с полицией тебя искать собирались!  -  рявкнул он в сердцах.

  -  Хорошо то, что хорошо кончается!  -  заступился за Саушкина Илья Евграфыч.  -  Кому мы обязаны возвращением нашей пропажи?  -  обернулся он к спасителям Егора.

   Ответить Яков Платоныч не успел.  Со стороны кремля к ним подбегал Кистинтин Ликсеич, главный тутошний маляр, вопрошая на ходу:

  -  Что у вас случилось? Кто пропал?

  Но, увидев спасителей Егора, затормозил с разбега и воскликнул:

   -  Глазам не верю! Вот так встреча! Неужели это Вы, моя таинственная и молчаливая соотечественница?

   Поди, один Егор и разглядел, что Яков Платоныч сделался каменюка-каменюкой, в точности, как давеча у моста...

   Примечания:

  * Романовский тулуп.  -   Петру I потребовалось стандартизировать пошив солдатских тулупов. По его указу специально, «на шкуру», в городе Романов вывели особую породу овец, которую назвали «романовской». Шерсть у овец этой породы была очень густая, плотная и не волнистая, поэтому отлично сохраняла тепло.
Романов стал центром производства качественных тулупов и дал имя дорогому «романовскому полушубку», или «романовской шубе» из местной овчины.

  **   Vive lа Russie! (фр.)  -  Да здравствует Россия!

  *** Причальная пушка (иначе кнехт или битенг)  -   столб, используемый для крепления канатов при швартовке судна.

  ***4 Qu'est-ce qui s'est passé ? Vous voulez de l'aide? (фр.) -  Что случилось? Вам помочь?

  ***5 Сердечное согласие (l’Entente cordiale )  -  здесь имеется в виду франко-русский союз, заключённый в 1891 году, архитекторами которого стали российский Император Александр III и президент Франции Мари Франсуа Сади Карно.     Укреплению этого союза поспособствовал и Я. П. Штольман, о чем рассказано в повести Athenae “Сердечное согласие”.