ВОЗВРАЩЕНИЕ

6 сентября 1892 г.
Затонск
— Воды! Анна Викторовна!
Она открыла глаза и нечётко увидела взволнованные лица Коробейникова и Трегубова. Всё плыло перед глазами. Последние воспоминания накрыли волной.
«Штольманы…»
В ушах гремели два одинаковых голоса — прощальные, вперемежку со взрывами.
Голова была такой тяжёлой, что удержать её не получалось. Почти падая в пропасть безумия, она почувствовала, как её подхватывают и удерживают. Обернулась — и сквозь туман увидела, что её держит в объятиях полицмейстер.
Его глаза внимательно, почти с отеческой нежной заботой, следили за ней.
— Вам лучше? Вот, воды попейте, — Коробейников протягивал ей стакан.
Анна отпила, понемногу приходя в себя.
Портреты императоров перестали кружиться, перед глазами чётко проступила зелёная лампа на столе… Штольмана. В старом здании, не сгоревшем.
Она опустила взгляд: пыльное платье в пятнах, порез на локте.
Голова снова закружилась.
— Я вас домой отвезу. Или лучше — в больницу? — Анна скорее догадалась, чем расслышала слова Трегубова.
На её плечи он накинул свой длинный офицерский плащ. Тяжёлая ткань пахла холодом улицы, табаком и чем-то надёжным, успокаивающим.
— А доктор Милц как? — вспомнила Анна.
— Его нет в городе уже несколько дней.
— Домой отвезите меня, пожалуйста, Николай Васильевич… А почему на мне ваш плащ? — она шла, шатаясь, опираясь на крепкую руку старого вояки. — Можно ещё воды?
— Анна Викторовна, у вас платье немного повреждено и всё в пыли, — тихо ответил полицмейстер, придерживая плащ на её плечах, пока она пила. — Что случилось?
— Всё нормально, господа… В старом доме за духами бегала. Наверное.
Голове стало чуть легче. До экипажа её проводил и Антон Андреевич, глядя тревожными, почти растерянными глазами.
Мама, при виде дочери в сопровождении полиции, всплеснула руками.
— Мама, я вернулась. Николай Васильевич, благодарю, — и Анна не спеша пошла наверх, всё ещё в его плаще с опушкой.
— Николай Васильевич, что произошло? — Миронова была на грани истерики.
— Не знаю, любезная Мария Тимофеевна. Мы пришли с Антоном Андреевичем в кабинет, а там Анна Викторовна — в обмороке, за столом Штольмана. Как и когда она прошла в Управление — никто не видел. Нас несколько дней не было — в Тверь ездили.
Глаза Трегубова блестели от подступающих слёз: «Бедная девочка…»
— Всё хуже становится?
— Я даже не знаю, где она была эти дни. Мы думали, она с дядей в Петербурге… И в таком виде вернулась…
— Сказала, что с духами в старом доме общалась. Доктор Милц вернётся — я попрошу его сразу к вам зайти. Мария Тимофеевна, голубушка, не волнуйтесь.
Николай Васильевич Трегубов все эти полтора года поддерживал Мироновых и всячески помогал Анне с поисками Штольмана: делал запросы, ездил в столицу, требовал, напоминал...
У себя в комнате Анна аккуратно сняла плащ и скинула в угол грязное платье с окровавленным рукавом. Плотная ткань выдержала — тоньше была бы, разошлась бы в нескольких местах… и не защитила бы тело. От… чего?
Она села на край кровати.
«Они оба погибли… Один — хороший человек — закрывая её собой, когда всё рушилось. А мой Штольман… А та Анна? Жива ли?.. Простите меня, вы все. Я — самая большая ошибка мироздания. Зачем жить?..»
Сил не было даже плакать.
Она умылась, наспех переоделась. На шее остался еле заметный порез — от ножа. Из другого мира.
Оставила записку у зеркала:
«Дорогие мои мама, папа и дядя.
Я вас очень люблю. Простите меня.
Берегите себя.
Ваша Анна».
Осмотрела свою, родную комнату с портретами родителей. Улыбнулась им — прощаясь вместо живых.
Спустилась по чёрной лестнице во флигель.
И ушла.
Очнулась рядом с вокзалом, куда только что прибыл поезд из столицы. Воздух был наполнен паром, горячим железом и угольной гарью. Жар от паровоза ощущался даже здесь…
Но, приходя в себя, она поняла: это другое. То самое тепло.
И увидела одиноко стоящую фигуру с поднятой к небу головой. Котелок был криво надет из-за повязки.
Нет. Не может быть.
Это опять…
Анна стояла на месте. Не могла ни крикнуть, ни сделать полшага. Только глаза жили — и следили.
Боялась моргнуть.
Боялась, что исчезнет.
И сердце будто перебралось в горло и билось там, перехватывая дыхание.
Мужчина уже поставил ногу на ступеньку пролётки, положил шляпу… но вдруг передумал и резко развернулся.
Один невольный взмах ресниц — и он уже стоит рядом.
Штольман.
Её Штольман.
Живой.
— Яков… Платонович?.. — смогла выдавить из себя Анна.
* * * * * *
— Господа! Затонск через пятнадцать минут! — навязчивый голос будил и бился прямо в голову, отдаваясь болью.
— Вставай, Яков Платонович! Приводи себя в порядок. А то у тебя такое лицо, будто из рая попал в преисподнюю. Или наоборот — по тебе и не разберёшь! Я за чаем, купе в твоём распоряжении пять минут.
Штольман хмуро посмотрел на улыбающегося Миронова и попытался встать.
За окном мелькали деревья, сливаясь в мутную полосу и вызывая дурноту. С усилием поднялся, дошёл до зеркала.
На него смотрело отражение: круги под глазами, перебинтованная голова, ссадины…
На фоне белых бинтов особенно заметна седина в чёрных взъерошенных волосах. Пыльный сюртук и мятые брюки завершили образ. Хоть целые. Галстуком как мог прикрыл следы грязи и крови на сорочке. Переодеться было не во что — не было даже дорожного саквояжа.
Дверь открылась — вернулся Миронов. Проводник поставил чай; в купе сразу запахло кипятком, чёрным листом и чем-то домашним, почти мирным.
Пётр Иванович окинул Штольмана взглядом и усадил за стол.
— Да, Яков Платонович, вид у тебя геройский, ничего не скажешь. Ты пей чай, минут пять у нас есть. Готов и дальше мир спасать, рыцарь?
Полицейский пил горячий сладкий чай, почти не вслушиваясь в болтовню друга. Уже — друга.
— Куда мы едем?.. Я ничего не помню. Всё обрывками — как куски снов… или бреда.
— О, сны — слишком тонкая материя для таких материалистов, как ты, дорогой Яков Платонович. А едем мы в Затонск. Ты же слышал — подъезжаем.
Он посмотрел на Штольмана долгим взглядом и, положив руку ему на плечо, уже серьёзно добавил:
— Я горжусь тобой, племянничек. Все разговоры — потом.
Уже почти ничему не удивляясь, следователь вышел из купе вслед за Мироновым, пытаясь надеть шляпу на забинтованную голову.
На вокзальной площади было солнечно и, на удивление, чисто. Воздух пах нагретым камнем, пылью и свежим паром от только что прибывшего поезда. Люди спешили по своим делам, воробьи купались в редких лужах.
И только он один стоял, глядя пустым взглядом на бегущие по высокому небу облака.
Рядом остановился экипаж без багажа, в котором уже ожидал задумчивый Пётр Миронов. Штольман тяжело вздохнул, не спеша снял давящую на голову шляпу и положил её на сиденье.
Поднял ногу на ступеньку — но будто передумал, резко развернулся.
От этого движения в висках ударила боль. Пришлось на мгновение прикрыть глаза, сжать зубы.
Уняв звон в затылке, он открыл глаза.
Чуть вдалеке стояла барышня.
При виде неё он невольно тряхнул головой, отгоняя наваждение.
Не помогло.
Она не исчезла.
Только сердце вдруг рванулось из груди, перехватывая дыхание.
В два быстрых шага Яков оказался на расстоянии вытянутой руки…
И замер, не моргая, боясь, что она исчезнет.
— Яков… Платонович?.. — тихо спросило прекрасное видение.
* * *
Неуловимое движение — и они влетели в объятия, не замечая ни вокзальной толпы, ни остолбеневшего Рябушинского, ни подбежавшего Петра Миронова.
Обнимались так, что не могли дышать, и трещала ткань на спинах сюртука и платья.
Он обхватил её, прижал лицо к своей шее, чувствуя горячие слёзы и сбивчивый шёпот. Пальцы скользнули к затылку, путаясь в прядях, сбивая причёску под съехавшей шляпкой.
Она вцепилась в его спину, сминая ткань, будто боялась отпустить — хоть на мгновение.
Миронов попытался отвлечь их покашливанием, потом махнул рукой и перевёл взгляд на газетчика.
И без лишних слов выпроводил его за угол.
Вернувшись, он заметил, что картина изменилась.
Чуть отстранившись, они стояли посреди площади и словно заново узнавали друг друга — на ощупь. Её пальцы скользили по повязке, по щекам, по глазам, а он осторожно вытирал ей слёзы.
Они говорили — одними губами, одними глазами, не произнося ни звука.
Они забыли обо всём.
Спасая хотя бы часть нервов Марии Тимофеевны, Миронов решил снова вмешаться. Не до конца уверенный, что его услышат, произнёс:
— Аннет! Яков Платонович!
Не отпуская Штольмана, она потянулась к дяде:
— Дядюшка…
Миронов поцеловал племяннице руку, безуспешно пытаясь хоть немного оттянуть её в сторону. Затем подозвал извозчика.
— Яков Платонович, тебя куда подвести? В Управление или в гостиницу? — на всякий случай спросил он.
— Я еду с вами, Пётр Иванович, — тихо ответил Штольман, уже садясь рядом, не отпуская её ни на мгновение.
* * *
Анна уткнулась носом в его пыльное плечо.
— Это правда вы?.. — её пальцы дрожали.
— Да… А вы? — тихо, с той самой улыбкой. — Не исчезнете?
— Нет… Вы пришли за мной?
— Я всегда шёл к вам.
* * *
Чета Мироновых сидела в столовой, вяло попивая чай и просматривая каждый свою корреспонденцию.
Услышав в прихожей шаги и возглас обычно спокойной Домны, они выскочили за дверь и замерли, увидев вошедших.
В доме на Царицынской предстала совершенно безумная картина.
Впереди, с горящими глазами и громадной корзиной цветов, стояла их дочь. Шляпка едва держалась на растрёпанной причёске, явно безуспешно поправленной.
Сбоку стоял ухмыляющийся Пётр Иванович, держа две шляпы и передавая их Домне.
В полушаге от Анны стоял Штольман с небольшой корзиной цветов. Голова перевязана, глаза впали, но взгляд — сосредоточенный и… очень счастливый.
— Аннушка, где ты была? Мы с ума сходили! Я вся извелась… — начала хозяйка дома, через цветы целуя дочь.
— Мария Тимофеевна, сердечно рад вас видеть! Виктор… — поздоровался Пётр Иванович, отступая чуть в сторону для лучшего обзора. И, на всякий случай.
Виктор Иванович подошёл к дочери, поцеловал её, буркнув:
— Наконец-то… а то мать места себе не находит, — кивнул брату и уставился в упор на гостя. — Яков Платонович…
Штольман сделал пару шагов к Мироновым, протянул цветы хозяйке дома, поцеловал ей руку и произнёс:
— Добрый день, Мария Тимофеевна. Виктор Иванович.
— Яков Платонович, рады видеть вас живым. Про здравие говорить не буду — всё и так видно, — с лёгкой улыбкой ответил Виктор Иванович.
— Проходите в столовую, пожалуйста, — взяла себя в руки хозяйка. — Спасибо за цветы, Яков Платонович. Как вы себя чувствуете?
— Превосходно, Мария Тимофеевна. Сейчас уже значительно лучше, — ответил Штольман, широко улыбаясь и бросая быстрый взгляд на Анну.
— Аня, приведи себя в порядок. Мы ждём тебя, — негромко сказала мать.
Все прошли в столовую, где Домна уже накрывала к обеду.
Через несколько минут спустилась Анна — в новом платье и с чуть уложенными волосами.
И села рядом со Штольманом.
— Яков Платонович, расскажите нам, что произошло с вами? Мы столько всего передумали — вы не представляете, — сказал Виктор Иванович.
— Тут тайны нет, но история долгая. Скажу лишь: я снова назначен в Затонск следователем.
— Я его вытащил прямо из сырых катакомб самой Петропавловской крепости! Можно сказать — из рук палача выхватил! — оживился Пётр Иванович.
Дамы в ужасе вздохнули, а Миронов-старший и Штольман лишь переглянулись с лёгкой усмешкой.
— Ну и какие у вас дальнейшие планы, господин следователь? — нервно постукивая пальцами по столу, спросила Мария Тимофеевна. — Ну, кроме службы в полиции?
Штольман встал из-за стола, поправил манжет и уверенно произнёс:
— Виктор Иванович, Мария Тимофеевна… — заметно сглотнул, но продолжил: — я прошу руки вашей дочери.
Старшие Мироновы переглянулись.
Виктор Иванович встал и подошёл к Штольману. Долго, внимательно посмотрел ему в глаза, затем — на краснеющую дочь.
— Яков Платонович, я доверяю вам самое ценное, что у нас есть — нашу Анну. Да, я не против. Маша?
Мария Тимофеевна посмотрела на дочь, затем на Штольмана. Встала и подошла ближе, глядя прямо ему в глаза.
И уже не просто в глаза — в душу тому, кто не раз спасал её дочь. И был причиной многих слёз.
Её взгляд на мгновение потемнел — от материнской боли и памяти.
Штольман понял — но глаз не отвёл.
И этого оказалось достаточно.
Она молча кивнула и вернулась на своё место. Проходя мимо мужа, слегка коснулась его плеча и улыбнулась.
Губы Анны дрогнули в почти детской, растерянной улыбке.
— А моё разрешение тебе нужно, племянник? — подошёл Пётр Иванович, обнимая Штольмана, и тихо шепнул: — Что, страшно было? Мне — очень!
— Домна, неси шампанское! — Виктор Иванович вслед за братом обнял будущего зятя, который всё ещё стоял, словно не до конца веря в происходящее.
Анна взяла Якова за руку и усадила рядом. И больше уже не выпускала его ладонь до самого конца обеда.
— Яков Платонович, а что за рана у вас на голове? — спросила хозяйка дома, стараясь не смотреть на сцепленные руки дочери и Штольмана.
— У нас была сложная и не совсем прямая дорога домой, — вмешался Пётр Иванович. — А Якову Платоновичу снова удалось спасти очередной мир. Доспехи рыцарские, правда, по дороге потерял. Как и багаж. Зато голова на месте.
Все с волнением и интересом посмотрели на смущённого следователя.
— Это не так интересно… Мария Тимофеевна, спасибо за обед. Прошу прощения, должен вас покинуть. Мне нужно обязательно сегодня зайти в Управление и показаться доктору Милцу.
— Так доктора нет уже несколько дней, уехал…
Штольман и Пётр Иванович озабоченно переглянулись.
— Яков Платонович, ждём вас завтра на ужин, — прозвучало приглашение хозяйки. — Надо будет обсудить помолвку.
— Так точно, Мария Тимофеевна, всенепременно буду.
— Я немного провожу вас, Яков Платонович. Мама, я ненадолго!
— Всегда рад, Анна Викторовна! — с почти безумной улыбкой ответил Штольман и, прощаясь, добавил: — Мария Тимофеевна, Виктор Иванович, Пётр Иванович…
Последний отсалютовал следователю бокалом и подошёл к брату.
— Виктор, хочу предупредить тебя. Встреча Штольмана и Аннет была несколько… эмоциональной. Подготовь Марию Тимофеевну к разговорам. Если это вообще возможно.
— И что, много свидетелей было? — вполголоса спросил глава семьи.
— Да не особо. Всего лишь вокзальная толпа с извозчиками… и господин Рябушинский.
Виктор Иванович глубоко вздохнул и направился к своей «амазонке».
Мария Тимофеевна стояла у окна и наблюдала за парой у беседки. Взгляд её светился одновременно тревогой и радостью.
Муж осторожно подошёл, развернул её, и она, словно сбросив тяжесть последних месяцев, прижалась к его плечу, дрожа, но с улыбкой на губах:
— Слава Богу… Витя.
— Маша, тебе капель? — мягко уточнил супруг.
— Нет. Хочу ещё игристого, — ответила она; глаза блестели от облегчения и счастья.
И снова уткнулась в грудь мужа, тихо смеясь сквозь слёзы.
— Спасибо, Господи… Всё закончилось… — прошептала она.
* * *
— Не будем ещё больше испытывать нервы вашей матушки, Анна. На сегодня ей хватит, — выходя из особняка Мироновых, Штольман нехотя отпустил ладонь невесты.
Она тут же взяла его под руку, крепко прижавшись.
— Пойдёмте к беседке… ещё немного побудем вместе… — хриплый голос словно хотел сказать совсем другое.
Он чуть наклонился к ней и тихо добавил:
— Анна Викторовна… ну-ка признавайтесь: ваших волшебных рук дело? Всё то необъяснимое, что было ещё вчера? Пётр Иванович, конечно, подобрал бы слова получше — про линии, точки и прочее… путешествие. Если я, конечно, не слишком сильно ударился головой и мне всё это не приснилось в поезде.
— Я… не знаю, — голос Анны дрогнул, глаза наполнились слезами. — Пока не понимаю. И не помню всего.
Штольман мысленно выругался, обозвав себя бессердечным фараоном, и развернул Анну к себе.
Она, не раздумывая, прижалась к его груди, обхватив руками спину.
— Тише… я здесь. Всё закончилось, — тихо шептал он, чувствуя, как её дрожь постепенно уходит. — А вы пообещайте мне больше не ставить эксперименты… с тонкой материей. Ради вашей безопасности.
— И ваших нервов? — мягко напомнила она.
— Да. И ради моих нервов. И головы. Она и так уже кругом идёт — пришлось привязать, — попытался пошутить он.
Анна чуть отстранилась, но не выпустила его из объятий:
— Какая она… другая Анна?
Штольман улыбнулся, с явным удовольствием отмечая ревнивый огонёк в её глазах.
— Я встретил её в первый же день. Анна Миронова — образованная, умная, с характером, благотворительностью занимается, воспитанница баронессы фон Берг. А каков тот… Штольман? — теперь уже его глаза загорелись ревностью и любопытством. — Говорите сейчас же. Я жду.
Анна подняла лицо и посмотрела ему в глаза — в её взгляде уже плясали весёлые чертята.
— Вы ревновали? Как мило, Яков Платонович… — она погладила его по плечу. — Ну, он, как и все Штольманы, невыносим, умён, отчаянно смел… и с букетом тайн.
Сделав паузу, посмотрела прямо в глаза своему Якову и, встав на цыпочки, прошептала ему на ухо, сбивая дыхание:
— Но это не мой Штольман.
Яков резко оглянулся и потянул Анну за дерево, выбирая место, где хотя бы с улицы их не было видно.
* * *
Штольман с последним усилием воли оторвался от Анны, стараясь выровнять дыхание. Тихий стон недовольства сорвался с её губ.
Он улыбнулся и, не выпуская её, прошептал:
— Ещё немного — и меня окончательно прогонят из дома. Тогда я… умру у вашей решётки. Нам обоим надо успокоиться.
Но взгляд Анны оставался затуманенным, словно она была где-то между воспоминаниями и морем чувств.
Начал ещё что-то говорить…
— Аня! Ты меня слышишь? — слегка встряхнул её он.
Увидев, как глаза постепенно обретают ясность, прижал её сильнее к груди, ощущая, как её сердце дрожит в унисон с его собственным.
Анна открыла глаза, в который раз за день пытаясь осознать, где она. То, что в его руках — именно её Штольман, она не сомневалась. Его взгляд — тревожно-нежный, родной.
И всё же… почему они здесь, у беседки, среди шума и солнечного света?
— Яков Платонович, я уже в порядке. Вы что-то говорили? — голос едва слышался, но дрожал.
— Когда именно? — с лёгкой усмешкой, но заметной тревогой ответил он. — Я уже не уверен, что ты была со мной всё это время.
Она пыталась собрать мысли, но взгляд снова затуманился. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, а руки всё ещё цепко держали его.
Поправив одежду, они чинно, под руку дошли до беседки и сели за стол.
Жар не уходил — напротив, становился ощутимее от их близости, от напряжённой тишины, которая говорила больше любых слов.
— Яков Платонович… а давайте завтра обвенчаемся? — тихо, почти шёпотом предложила Анна. — Тайно.
— Очень романтично, — улыбнулся он. — Да я не против хоть сегодня, Анна Викторовна. Ради вас готов на любой подвиг — даже выдержать прилёт чашки в мою несчастную голову от вашей матушки.
Он мягко вздохнул и добавил:
— Но давайте завтра за ужином обсудим всё. Я к этому времени постараюсь узнать детали. А сейчас мне в самом деле пора. Тем более к нам идёт ваш батюшка. Пока без сабли, но очень серьёзный.
И действительно, к ним широким шагом подходил Миронов, строго всматриваясь в пару.
— Яков Платонович! Я уже как мог отвлекал Марию Тимофеевну, а вы ходите по краю терпения и приличия! Вам, кажется, в Управление нужно?
— Так точно, Виктор Иванович, — кивнул Штольман, поцеловав руку невесты и долго не отпуская её, поглаживая пальцы. — Недалеко от города есть небольшая церковь. Завтра заеду поговорить со священником.
— Яков Платонович, а вы вообще где остановились? Где ваши вещи?
— Спрошу в Управлении — может, та служебная квартира осталась за мной. Или временно в гостиницу. Даже не представляю, где мои вещи… и пока не думал. Для меня это теперь не важно, Виктор Иванович.
Захватив шляпу, он ещё раз нежно взглянул на Анну и направился к выходу.
— Дочь, возьми себя в руки, — мягко сказал отец. — Давай я с тобой посижу несколько минут.
Анна села, прижав руки к пылающим щекам, и почувствовала, как спокойное тепло отца постепенно возвращает её в себя.
* * *
Яков шёл привычной дорогой к Управлению. Город казался удивительно родным.
Прохожие останавливались, узнавая его, кивали, улыбались — странное, почти забытое ощущение дома после стольких странствий.
Вдруг он заметил знакомый силуэт и окликнул:
— Александр Францевич, подождите!
Доктор обернулся, ускорил шаг — и уже через мгновение был рядом. Они встретились взглядами и не сдержались: крепко обнялись, как люди, пережившие слишком многое.
— Яков Платонович… живой! — глаза доктора блеснули, голос дрожал. — Я не могу поверить… как это возможно!
— Сегодня прибыл с Петром Мироновым. Позже хотел к вам зайти — поговорить и голову показать, — улыбнулся Яков. — Слышал, вас не было. Как я рад вас видеть.
— Да, я тоже был… в отъезде, — вздохнул доктор, но глаза его светились. — Вы заходите вечером в больницу. И Петра Ивановича захватите. Втроём веселее… с ума сходить и в этом мире…
Он рассмеялся, искренне и заразительно.
— Не так ли, Яков Платонович? С возвращением!
Они разошлись по своим делам.
В этот день город казался светлее, воздух — теплее, а каждый шаг — полон тихой, почти невозможной надежды.
Снова все вместе.
Снова дома.
* * *
Просторное здание с башенкой, у входа — привычная полицейская пролётка; даже каурая лошадь со светлой гривой стояла на своём месте.
На входе дежурил незнакомый городовой в летах. Увидев господина с перевязанной головой, он сразу вежливо предложил пройти в приёмную.
Штольман вошёл в помещение с пальмой, где кипела жизнь: ограбленные, избитые, задержанные — каждый со своим горем и заботой. Полицейские записывали, измеряли, ругались, скрипели перьями, но на вошедшего господина почти никто не обратил внимания.
Один из уставших полицейских поднял глаза, увидел Штольмана — и вскочил:
— Ваше высокоблагородие!
— Здравствуй, Евграшин. Господин полицмейстер на месте? — с улыбкой поинтересовался Яков.
Урядник сразу же побежал докладывать начальству. Штольман оглядел зал, заметив лишь одного знакомого полицейского, вытянувшегося в струнку и боявшегося пошевелиться.
Из дальнего кабинета раздался топот — и в приёмную влетел Коробейников, а за ним, не отставая, шагал Трегубов.
— Яков Платонович! — воскликнул Коробейников и едва не налетел на него.
Штольман ловко поймал его и обнял, хлопнув по плечу:
— Ну здравствуй, Антон Андреевич.
— Яков Платонович, вы нас приятно удивили своим появлением, — радостно добавил Трегубов.
Полицмейстер тоже не удержался — обнял следователя за плечи, и лицо его светилось такой искренней радостью, что Яков даже слегка смутился.
— Господа… здравствуйте. Бесконечно рад видеть вас снова. Снова будем вместе служить, — сказал Штольман, широко улыбаясь.
Его почти втянули в кабинет, на ходу бросив:
— Чаю!
Тот самый, привычный кабинет сыскарей: камин, два стола, картотека, чайный столик у окна и портреты императоров.
— Стол всё так же ваш. Антон Андреевич никого к нему не подпускал — даже следователя из губернии. Карты, коньяк — всё на месте.
Полицмейстер усмехнулся.
— Только служебную квартиру вашу отдали чиновнику из городского совета. Но ваши вещи — у Коробейникова. За исключением документов из сейфа и мелочей, изъятых по делу. С возвращением, Яков Платонович!
Он оставил их наедине.
Дежурный подал чай, и Штольман с Коробейниковым уселись за столик.
— Докладывайте, Антон Андреевич, — спокойно попросил следователь.
Коробейников, прихлёбывая чай, рассказал: с мелкими делами справляются сами, но при серьёзных происшествиях присылали следователей из губернии. Ничего важнее пропажи самого Штольмана не случилось. Искали повсюду — в городе и окрестностях. Приезжали люди из столицы.
— Так что с вами случилось тогда… и сейчас? — наконец спросил он.
— Пока скажу лишь, что всё в порядке, — ответил Яков. — Остальное — позже. Сейчас нужно решить вопрос с ночлегом. Спасибо за вещи, Антон Андреевич: я приехал совсем без багажа.
— А вы… у Мироновых были? Вы бы видели, что было с Анной Викторовной! Она пару раз приходила сюда, как в трансе, сидела за вашим столом… без чувств. И сегодня тоже.
— Я сразу поехал к ним. Антон Андреевич… спасибо за поддержку… моей невесте, — тихо сказал Штольман.
Эмоции Коробейникова едва не перелились через край:
— Яков Платонович! Я… я очень рад за вас обоих! За Анну Викторовну! Простите… радость переполняет!
Чуть успокоившись, он добавил:
— Вы пока можете жить у меня, в доме моей тётки.
— Тётки? Мне казалось, у вас никого нет? — удивился Яков.
— По матушке. Раньше жила в соседнем уезде, после смерти мужа перебралась сюда. Дом купила, меня пригласила. Нечего, говорит, сироте в служебной комнате обитать. Комната свободная, ваши вещи там. Я всегда верил, что вы вернётесь. И Анну Викторовну не бросили! Простите… Пойдёмте, я всё покажу и познакомлю с тётей.
Они вышли на улицу, вдыхая влажный аромат ещё летнего вечера. Идти было недалеко.
Уютный дом с беседкой в саду. Коробейников открыл дверь и позвал:
— Нина Капитоновна, это я!
Яков замер.
Из боковой двери вышла пожилая дама, вытирая мучные руки о фартук. Лицо её светилось такой живой добротой, что сразу хотелось сесть рядом и ждать пирожков… и сказки.
— Штольман Яков Платонович! — с широкой улыбкой представился он, целуя руку хозяйке. — А угостите нас чаем, любезная Нина Капитоновна, с вашим малиновым вареньем?
— Самовар готов. Пойдёмте в сад, господа, — улыбнулась она. — Я вас давно жду, дорогие.
В беседке уже был накрыт стол: белоснежная скатерть, пузатый самовар, чайные пары, вазочки с вареньем, корзинки со свежим хлебом и баранки.
На одном из стульев лениво устроилась пушистая кошка. Штольман присел рядом — и она, открыв глаза, перебралась к нему на колени, громко замурлыкав, словно приветствуя старого знакомого.
Напившись душистого чая и договорившись о ночлеге, Штольман решил проверить вещи.
Комната с видом на сад: узкая кровать, шкаф, письменный стол. У стены — дорожный кофр, на нём аккуратно сложены чемоданы, рядом — старый саквояж и трость.
— Я всё забрал из Управления и вашей квартиры, — тихо сказал Антон. — Сначала в казённую комнату, потом перенесли сюда. Тётя даже сказала, что ждёт к себе «ещё одного мальчика».
Штольман взглядом поблагодарил друга и открыл саквояж.
Отмычки, книга, блокнот, деньги…
И маленькая бархатная коробочка.
Яков взял её в руку, сжал крепче, чем нужно, — вспоминая… и снова злясь на себя.
На мгновение замер.
Затем убрал в карман.
— Антон Андреевич, мне нужно уйти.
Он вышел на улицу и тут же почувствовал знакомый звон в затылке — напоминание о визите к доктору. Поймал пролётку и поехал к Милцу, сердито думая:
«Это же надо — дожить до сорока и остаться таким бесчувственным чурбаном!»
В больнице медсестра сказала, что доктор ещё здесь.
Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса. Штольман вошёл: доктор без сюртука, оживлённо жестикулирует; визави — в расхристанном виде и явно нетрезв.
— А нас выбросило прямо в поезд… — услышал он.
Оба обернулись — и радостно заголосили:
— ЯкПлатоныч! А мы вас давно ждём!
— Племянничек явился! В трактир, господа!
— Александр Францевич, Пётр Иванович, добрый вечер, — спокойно сказал Штольман. — Прошу извинить, но есть ещё одно важное дело. Пётр Иванович, на минуту.
После короткого объяснения раздался громкий смех Миронова:
— Ты ещё не сделал?! — и тише: — Зато, судя по всему, наворотили многое другое… племяннички! Ну, конечно, помогу! Сейчас только допью мензурочку.
— А я, пожалуй, осмотрю вашу голову, — вмешался доктор. — Повязку точно надо менять. И плечо покажите.
Усадив следователя на стул, доктор размотал грязный бинт, осмотрел затылок и висок, обработал раны. Синяки на плече и спине выглядели устрашающе.
— Да… Яков Платонович… вы, вижу, хорошо «отдохнули». Пару дней без шляпы — и никаких подвигов. И резких движений.
— Бинты к лику рыцаря очень идут, не находите? — усмехнулся Миронов.
Все трое вышли на улицу.
Доктор ушёл в сторону своей холостяцкой квартиры, а Миронов повёл Штольмана к особняку:
— Подожди здесь, чудо-жених. Сейчас всё устрою.
Он исчез в темноте.
Через несколько минут к беседке почти бежала Анна с большим фонарём.
Увидев Штольмана, она тревожно спросила:
— Яков Платонович… что случилось?
* * *
Штольман чуть отвёл фонарь в сторону, чтобы мягкий свет не нарушал их уединения. Взял её за руку.
— Анна Викторовна… мы делаем всё не в том порядке. Я исправлю.
Он чуть наклонился, будто собираясь опуститься на колено, но Анна мягко остановила его.
— Анна Викторовна… моя родная Аня, я люблю тебя, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Это первое, что я должен был сказать при встрече. И давно уже.
Она смотрела на него — глаза блестели, сердце колотилось, словно от одного только его дыхания рядом.
— Яков Платонович…
— Согласишься ли ты стать моей женой? — голос был ровный, почти спокойный.
Анна не ответила сразу. Свободной рукой она провела по волосам, затем по плечу Штольмана — словно проверяя, что он здесь, рядом, и всё это правда.
— А я всё сказала ещё в декабре… той ночью, — прошептала она. — Я давно люблю вас. И согласна быть рядом… навсегда.
Яков достал из кармана маленькую бархатную коробочку.
— Я купил это за несколько месяцев до ареста — в одну из наших глупых ссор. Сразу понял, что оно должно быть вашим, как только увидел. Носил каждый день в саквояже, словно тайный талисман… даже не надеясь на чудо.
Он аккуратно вынул тонкое кольцо и надел на её палец.
Не удержался — коснулся губами её ладони, потом — лица раскрасневшейся девушки.
Из темноты донёсся тихий шорох шагов и кашель.
— Аннет, пора домой. Мама сейчас выйдет на поиски. Ваша встреча в темноте слишком затянулась… и, признаться, уже выходит за рамки приличия, — произнёс Пётр Миронов.
— Пару минут ещё, дядя… — тихо сказала Анна, не отпуская Штольмана.
Пётр наблюдал за светлячками вокруг фонаря и шёпотом предложил:
— А может, всё-таки в дом пойдём? По рюмочке наливочки в компании будущего тестя, Яков Платонович? Ещё пара минут — чтобы вы успокоились и отдышались.
Штольман охотно согласился, взяв Анну за руку. Пётр поднял фонарь, и они втроём направились к дому.
Во второй раз за этот длинный день Мироновы увидели их вместе: дочь щурилась от света, голова её ещё кружилась от темноты, а жених был чуть пьян — от счастья и усталости.
— Мама, папа, мы с дядей вышли в сад посмотреть на звёзды, — сказала Анна, невинно указывая на потолок прихожей. — А по улице шёл господин следователь — вот и позвали Якова Платоновича составить компанию папе… и попробовать наливку.
Все дружно посмотрели на главу семейства.
Миронов спрятал улыбку в бороде:
— Да… прошу в кабинет, господа.
— Анна, попрощайся и иди к себе, — мягко, но чуть напряжённо сказала мать.
Дочь даже не спорила. Пожелав доброй ночи, поцеловала по очереди родителей и дядю.
Потом, сияя глазами, обратилась к Штольману:
— Яков Платонович… доброй ночи.
Протянула руку — и он горячо поцеловал её, кажется, уже в тысячный раз за этот день.
— До завтра, Анна… Викторовна. Доброй ночи, — хрипло сказал он, нехотя отпуская её ладонь.
Он стоял и смотрел ей вслед.
Она обернулась — и снова встретилась с его взглядом.
* * *

Мужчины закрылись в кабинете, прячась от хозяйки дома.
— Виктор Иванович, прошу вас утром съездить со мной в церковь и решить вопрос о дате венчания, — сказал Штольман.
Обсудив время встречи, они перешли к обещанной настойке, стараясь не нарушать легенду «для приличия».
Через некоторое время старший Миронов встрепенулся:
— Яков Платонович, а вы с Анной это обсуждали? Возможно, она, как многие барышни, мечтает о громкой помолвке, венчании в соборе и свадьбе на несколько дней? — произнёс он и тут же сам будто испугался масштаба сказанного.
— Мне кажется, это не то, чего хотела бы ваша дочь, Виктор Иванович. Но, безусловно, нужно её спросить, — спокойно ответил Штольман, поднимая бокал.
— Подождите, господа, я скоро, — вмешался младший Миронов, с ехидной улыбкой выглянув из кабинета и быстро исчезнув.
— Вопрос приданого ещё у нас на повестке дня, — произнёс он уже «как в суде».
В это время дверь приоткрылась, и в кабинет юрко проскользнул довольный Пётр.
— Господа, я всё узнал. Виктор, извини, это не для отцовских ушей… Яков Платонович… опуская детали, Аннет сказала, что ей всё равно, где и в чём венчаться — лишь бы поскорее. Примерно так.
Штольман, стараясь сохранить невозмутимость, повернулся к Виктору Ивановичу:
— Анну Викторовну такой вариант вполне устраивает. Виктор Иванович, давайте к прерванному вопросу вернёмся завтра. Встречаемся, как договорились. Доброй ночи.
— Яков Платоныч, я тебя провожу немного. В гостиной — пару минут, подожди. Мне брату ещё пару слов сказать нужно.
Выставив сыщика за дверь, Пётр плотно закрыл её. Подошёл к бутылке и неторопливо налил себе.
— Я слушаю тебя. Что ты хотел? Тебя ждёт Яков Платонович, если ты забыл… — строго произнёс глава семьи.
— Я? Ах да… Погода сегодня просто великолепная, ты не находишь? Месяц такой яркий… — Пётр пытался казаться невинным, но глаза его выдавали игру.
— Пётр! — воскликнул Миронов, подошёл к двери и приоткрыл её.
Потом строго посмотрел на брата:
— Тебя ждёт Яков Платонович. Две минуты давно истекли.
В это время…
Спустившаяся по лестнице Мария Тимофеевна сразу увидела в тени гостиной пару.
Анна почти растворилась в его руках, прижимаясь щекой к груди, а его пальцы бережно держали её затылок — словно боялись отпустить.
Когда мужчина мягко коснулся губами глаз её дочери, хозяйка дома тихонько отступила назад и, не привлекая внимания, вернулась к себе.
Отпущенные им дядей «пару минут» закончились.
Анна, быстро, но жадно коснувшись его губ, шепнула:
— Я буду скучать…
Ответа она не услышала — дверь кабинета открылась, и вышли оба Мироновых.
— Доброй ночи, Виктор Иванович, — ещё раз сказал Штольман, уже почти не отрывая взгляда от лестницы.
Неспеша разворачиваясь к дверям, он снова бросил взгляд вверх.
Точно знал — там, в темноте на ступеньках, затаилась его Анна.
Улыбнулся только ей.
И — будто в ответ — почувствовал тепло.
* * *
Штольман на новом месте провалялся почти полночи, думая обо всём на свете.
А так как именно этим «всем» для него была одна-единственная Анна Викторовна, уснуть не получалось вовсе.
В итоге он встал и попытался вымотать себя гимнастикой — под чутким, слегка осуждающим взглядом кошки на подоконнике. Лишь после этого удалось задремать на пару часов, прямо поверх одеяла.
Проснулся сам, не дожидаясь ни хозяйки, ни Коробейникова. После завтрака они бодро зашагали на службу.
И только по дороге Штольман вспомнил наставление доктора — «без резких движений».
В молчании пушистой свидетельницы он был уверен: не выдаст.
Да и состояние было удивительно бодрым.
* * *
— Антон Андреевич, я отъеду по своим делам. Часа два меня точно не будет. На обратном пути заеду по ночному грабежу.
— Хорошо, Яков Платонович, я пока рапорты допишу.
К полиции подъехала пролётка, в которую запрыгнул следователь и уехал в неизвестном направлении.
Вернулся он не через два, а через четыре часа — задержался в лавке, выясняя, сколько именно бочонков исчезло.
В дежурной сообщили, что его уже ждут.
Он не успел толком войти в кабинет, как в него почти влетела Анна. С заплаканными глазами.
Коробейников мгновенно выскользнул наружу и плотно прикрыл дверь.
— Анна Викторовна… Аня, что случилось? — тихо спросил Штольман, уже стирая слёзы с её щёк.
Она вдруг вцепилась в его сюртук, с такой силой, что ткань натянулась.
— Не отпускайте… пожалуйста… — сбивчиво, почти не дыша. — Я не чувствую… Я опять не чувствую, где я…
Она зажмурилась, будто от боли.
— Я моргну — и… и снова окажусь там… где вас нет… Где вы… — голос сорвался. — Где вы умираете…
Он резко притянул её к себе, почти болезненно крепко.
— Я больше не смогу… — совсем тихо, в ткань его сюртука. — Скажите что-нибудь… что угодно…
И, не дожидаясь, прижалась ухом к его груди.
Замерла.
— Сердце… — выдохнула. — Значит… вы здесь…
Он закрыл глаза на секунду, сдерживая что-то своё.
— Бьётся, — хрипло сказал он. — Потому что ты рядом.
Пауза. Только дыхание.
— Яков… Платонович…
— Здесь. Я здесь. И никуда не исчезну.
Она будто проверяла — пальцами: пуговицы, ворот, плечо, щека, повязка на голове. Словно собирала его заново, чтобы убедиться.
Только тогда он осторожно усадил её за чайный столик у окна.
Сам опустился перед ней на корточки, бережно взяв её холодные ладони.
Поднёс к губам. Согрел дыханием. Ещё раз.
— Чувствуешь?
Она кивнула. Но взгляд всё ещё плыл.
— Через две недели ты будешь засыпать и просыпаться в моих объятиях. Каждый день.
— Ещё… две недели?.. — в голосе мелькнуло отчаяние.
Он мягко сжал её пальцы.
— Мы с Виктором Ивановичем утром ездили в одну очень уютную церковь. Договорились о венчании. А потом я… считал бочки с квасом, — чуть улыбнулся он, пытаясь вернуть её в земную реальность.
Она смотрела так, будто эти «две недели» были пропастью.
— Время быстро пройдёт. Я буду приходить каждый день. Обещаю.
Пауза.
— И я не могу быть на свадебной фотографии в бинтах и ссадинах. Придётся объяснять детям, что их отец не драчун.
Она тихо улыбнулась сквозь слёзы, продолжая гладить его лицо — словно не могла насытиться прикосновением.
— Вы… настоящий… — почти шёпотом.
— Да, — усмехнулся он. — Со всеми недостатками.
И чуть мягче добавил:
— А вы, Анна Викторовна, долго ещё будете на «вы» и по имени-отчеству? Хорошо, что не «Ваше высокоблагородие».
Она уже почти ответила — но вдруг посмотрела на дверь.
Штольман уловил этот взгляд.
И увидел, как глаза начинает заволакивать чувственная пелена...
— Анна… — мягче, почти шёпотом. — Идите домой. Мне ещё работать. А вечером я буду у вас. Обещаю.
В дверь постучали.
Он выпрямился, поцеловал её ладонь — чуть дольше, чем следовало — и отошёл к столу.
Заглянул Коробейников:
— Прибыл адвокат Миронов.
Анна и Штольман переглянулись.
— Бежим в окно? — тихо предложил он.
Она рассмеялась — и этот смех вернул её сюда.
И в этот момент в кабинет вошли Виктор Иванович и Коробейников.
Надворный советник чинно сидел за столом с бумагами.
А дочь адвоката — за чайным столиком. С уже давно остывшим чаем.
— Виктор Иванович, вы ко мне? — спокойно поднялся Штольман и вышел навстречу.
— Да, Яков Платонович. Забрать одну особу, незаконно удерживаемую.
Кивок дочери — на выход.
Анна, проходя мимо, чуть задержалась. Едва незаметно коснулась рукава следователя.
— До свидания… моё высокоблагородие.
— До свидания… моя Анна Викторовна.
Он остался стоять, глядя ей вслед.
И только когда дверь закрылась медленно выдохнул.
Ну как тут можно работать?..
* * *
За несколько часов до этого.
Дом Мироновых.
Доктор пришёл рано утром, Анна даже выйти из комнаты не успела.
— Что же Вы, голубушка, вчера и полицмейстера, и родителей напугали до полусмерти. Больше свежего воздуха, и только хорошие эмоции. А компанию я вам подходящую подберу, — сверкнув очками, добавил Милц.
Спустившись вниз, увидела только маму, задумчивым взглядом посмотревшую на дочь.
Мария Тимофеевна полночи вертелась, вспоминая вчерашний день.
Анна, не найдя дома дядю и отца, сначала растерялась, затем почти сразу впала в тревогу.
И побежала туда, где её всегда понимали — в полицейское управление.
Там должен быть её Штольман.
А если это снова другой мир без него… она не выдержит. Больше так не сможет.
Прихватив плащ Трегубова, который Домна привела в порядок, Анна почти бегом понеслась знакомой дорогой.
Пожилой дежурный радостно поприветствовал барышню и сказал, что никого из Их Благородий на месте нет. Но Антон Андреевич должен скоро прибыть.
Анна села на знакомый до боли стул у кабинета сыщиков и чуть успокоилась. Бегать по городу сил уже не было. Тем более то тепло, по которому она всегда чувствовала своего сыщика, будто бы оставалось рядом, не давая окончательно потерять опору.
Евграшин принёс чаю с баранками, которые она с удовольствием съела — ведь так и не позавтракала дома.
— Анна Викторовна, доброе утро. Что-то случилось?
— Антон Андреевич, а Яков Платонович где?
— Скоро должен быть. Вы проходите в кабинет, там подождите.
И, подхватив барышню вместе с чаем и баранками, отвёл в кабинет на её любимое место у окна за маленьким столиком.
Анна с нежностью взглянула на пустующее, идеально прибранное место начальника и стала ждать.
Антон Андреевич писал бумаги, ей ещё раз налили чаю.
Штольмана всё не было.
И когда паника вновь поднялась, а знакомое тепло стало почти невыносимым — раздался голос.
Голос, который когда-то уже сводил её с ума, а теперь окончательно лишал самообладания.
Анна вскочила и влетела в следователя прямо в дверях.
* * *
Едва Штольман успел сосредоточиться на рапорте об украденном квасе и почти перестал думать об Анне, как в кабинет вошли Трегубов и доктор Милц.
— Яков Платонович, слава Богу, происшествий серьёзных нет. С остальным пока справится Антон Андреевич. А бумагу по ограблению позже допишете. Доктор считает, что после травмы вам ещё нужен отдых. Прогуляйтесь на свежем воздухе. Если что случится — не дай Бог, конечно, — пришлём за вами. Успеете ещё в кабинете насидеться.
— Да, именно так, — согласился доктор и чуть тише добавил: — Тем более одной молодой особе я тоже прописал прогулки.
— Так точно, Николай Васильевич. С вашего разрешения, пойду выполнять назначения доктора, — спокойно ответил Штольман.
И стремительно вышел.
Полицмейстер и доктор переглянулись с лёгкой улыбкой и продолжили разговор.
Взяв пролётку, следователь через несколько минут уже звонил в дверь на Царицынской.
Домна открыла и неторопливо пошла наверх звать барышню. Штольман остался ждать у лестницы.
Совсем скоро послышались шаги — быстрые, почти сбивчивые — и он успел поймать летевшую к нему в объятия Анну.
Он отвёл её чуть в сторону от посторонних глаз, и они забыли обо всём.
— Пойдём в парк? — тихо спросил он, поправляя выбившиеся пряди её растрёпанной причёски.
Анна прижалась щекой к его пиджаку и едва заметно покачала головой.
— Я хочу быть только с вами. Давайте посидим в беседке?
— Конечно, Анна Викторовна.
— Яков Платонович? А я и не знала, что вы пришли… — Мария Тимофеевна вышла из столовой, внимательно оглядывая пару. — Аннушка, ты помнишь, что через пару часов нас ждут у портнихи?
— Да… я забыла. Мама, мы пойдём пить чай в беседку.
Захватив всё необходимое, они направились в сад. Дворник следом нёс самовар.
Смахнули со стульев листья, накрыли стол белоснежной скатертью. Уже мечтали остаться вдвоём.
Домна принесла плед, сушки и пирожки.
Но не успели они обменяться и взглядом, как раздалось:
— День добрый, мои дорогие.
Пётр Иванович остановился на некотором расстоянии, словно заранее обозначая своё присутствие.
— Меня к вам отправили. Уж извините.
Он окинул их взглядом и хмыкнул:
— Для смены настроения предлагаю обменяться историями о нашем недавнем… вояже. Вы не представляете, дорогие мои, как это занимательно.
Две пары глаз — сразу потемневших — взглянули на него.
— Пётр Иванович, ты помнишь, что мы чуть не погибли там? — тихо сказал Штольман. — И неизвестно, что стало с теми Яковом и Анной. Не самое приятное путешествие.
— С ними всё в порядке, — почти торжественно ответил дядя. — Из достоверного источника. От самого себя.
Он усмехнулся, но, заметив их серьёзность, добавил:
— Я видел. Сначала подумал — это ты в больнице: бинт, ссадины… вся эта героическая красота. А рядом Аннет. И мальчик Иван.
Штольман и Анна переглянулись — и оба едва заметно улыбнулись.
Живы…
* * *
— Витя, ну ты посмотри на них… Твой брат теперь ещё и Якова Платоновича в свои затеи вовлёк. Мало ему племянницы было, — тихо сказала Мария Тимофеевна. — Но… я рада. Аннушка словно ожила. И Яков Платонович рядом.
Миронов обнял жену, поцеловал в висок.
— Да. Сразу ожила.
— Витенька, сходи к ним, пожалуйста. Что-то слишком весело там… Посмотри. Вдруг опять что задумали.
Виктор Иванович направился к беседке.
Ещё издалека стало видно: весёлого там уже мало.
Штольман стоял мрачнее тучи.
— Не помешаю?
— Что ты, папа, присоединяйся.
— О чём вы так… оживлённо беседовали?
— О… снах, ВиктОр. Они, знаешь ли, бывают… весьма убедительными…
— Яков Платонович, это вы… во сне рану такую получили? — неожиданно спросил Виктор Иванович, внимательно глядя на будущего зятя.
— Нет, Виктор Иванович. Наяву.
«Во сне я всего лишь погиб.»
Разговор как-то сам собой сошёл на нет.
Штольман стоял, нахмурившись, словно продолжал что-то обдумывать.
— Яков Платонович… расскажите что-нибудь? — осторожно попросила Анна.
— Ничего особенного. Обычная полицейская рутина. Не так занимательно, как ваши сны, Анна Викторовна.
У ворот остановилась полицейская пролётка.
Штольман попрощался с Мироновыми.
— Анна Викторовна, до вечера.
При коротком прикосновении рук у обоих снова вспыхнул тот самый взгляд.
Нехотя отпустив её ладонь, он направился к пролётке.
Виктор Иванович задумчиво пошёл в дом.
— Аннет… я всё хотел спросить. А что у тебя с духами? Больше не приходят?
— Пока нет…
Анна смотрела вслед уехавшему экипажу.
— Дядя… у вас там было что-то совсем страшное, да?
— Если коротко — да. Если твой сыщик захочет рассказать — расскажет. Не спрашивай сама.
И, чуть мягче:
— И не рассказывай лишнего про того Штольмана. Видишь же — ревнует.
Он усмехнулся.
— О! А вот и матушка.
— Аннушка, пойдём в дом. Скоро к портнихе. У тебя, между прочим, свадьба скоро, если ты не забыла.
* * *
Штольмана вызвали на место преступления.
Вокруг Михайловской усадьбы лежали тела — трое крестьян. Не бродяги.
Он медленно обошёл каждого, привычно фиксируя детали: положение рук, лица, одежду. Всё выглядело слишком спокойно. Словно они просто легли и не поднялись.
И именно это настораживало больше всего.
Он пытался держаться за привычный ход следствия — факты, логику, наблюдение. Но мысли снова и снова возвращались к событиям последних четырёх дней. В этом было что-то тревожно знакомое, будто происходящее здесь отзывалось эхом того, что уже случилось «там». И это сходство не давало покоя.
Доктор Милц, вызванный на место, осмотрел тела и выпрямился:
— Точнее скажу после вскрытия. Но пока…
— Отравление, — закончил за него Штольман.
Доктор посмотрел внимательно и кивнул:
— Да, Яков Платонович. Я тоже так думаю. Но чем именно — выясню позже.
— Антон Андреевич, проверьте карманы у старшего, — распорядился Штольман.
Сам он не наклонился. Стоило чуть податься вперёд — и в висках сразу отзывалась боль. Он выпрямился, не показывая этого.
Доктор тихо отвёл его в сторону:
— Яков Платонович… как ваше сердце? Вчера, по дороге «сюда», у вас был тревожный момент.
Штольман коротко усмехнулся:
— Всё в порядке. Это там… — он на миг запнулся, — оно вело себя странно. Здесь всё стало на место.
Оглянулся в сторону усадьбы, затем снова на доктора:
— Александр Францевич, что было после того, как я вошёл внутрь?
— После? — переспросил Милц. — Взрыв. Меня отбросило. И, кажется, задело Анну Викторовну…
Имя прозвучало тихо.
Штольман сразу поднял взгляд.
— …по крайней мере, мне так показалось, — уточнил доктор.
— А где вы очнулись?
— На вокзале. Почти так же, как и в прошлый раз — за час до вашего появления. А вы, как я понял, пришли в себя в купе? Пётр Иванович так сказал.
Штольман молча кивнул.
Доктор осторожно спросил:
— Яков Платонович… вы тоже думаете, что и эти люди могут быть как-то связаны с тем, что произошло с нами?
Штольман ответил сразу:
— Нет, не думаю. Это место так влияет на нас.
Но после небольшой паузы добавил уже спокойнее:
— Больше похоже на отравление — возможно, какой-то травой или водой.
Доктор снял очки и задумчиво протёр их.
— Мы ведь не можем просто сделать вид, что ничего не было?
Штольман чуть покачал головой, и тут же поморщился от боли в затылке.
— Не знаю, как вы, — тихо сказал он, — но я такое забыть не смогу. Слишком многое… осталось.
Он не стал уточнять.
— Как Миронов объяснил наше возвращение?
— Никак. Сказал: «мир нас выплюнул».
Штольман посмотрел на него с удивлением:
— Именно так?
Доктор развёл руками:
— После третьей пробирки спирта.
Между ними повисла тишина. Только птицы в лесу продолжали жить своей жизнью.
— А вы как это объясняете? — спросил Милц.
Штольман слабо усмехнулся:
— Никак. Ни сам этот… вояж, ни возвращение. Особенно моё.
Он отвёл взгляд:
— Думаю, это ближе к сфере Мироновых.
И всё-таки позволил себе короткую улыбку.
В этот момент на дороге показалась пролётка. Едва лошади остановились, как из неё уже выпрыгнул Пётр Миронов.
— Господа! Яков Платонович… доктор…
Штольман шёл к нему, не дожидаясь:
— Что-то с Анной?
— Да… — Пётр Иванович чуть замялся. — Лучше вам поехать. Мария Тимофеевна меня отправила за вами…
— За мной? — уточнил Милц.
— За... Штольманом. Но, полагаю, доктор тоже будет не лишним.
Яков уже разворачивался:
— Антон Андреевич, дальше вы сами. Я у Мироновых.
Он говорил чётко, быстро, не оставляя места вопросам.
И сразу направился к пролётке.
Доктор тем временем обратился к Коробейникову:
— Передайте фельдшеру Скрябину, чтобы начинал вскрытия. Я позже подъеду.
Затем посмотрел вслед Штольману и тихо добавил:
— Как только смогу.
* * *
Штольман первым вошёл в дом.
Виктор Иванович мягко остановил его у лестницы:
— Здесь подождите, пожалуйста.
Увидев Милца, добавил:
— Доктор, пройдёмте.
Штольман остался стоять. Он вслушивался в каждый звук сверху. Дом, ещё недавно тёплый и привычный, теперь казался напряжённым, чужим. Где-то скрипнула доска, послышались приглушённые голоса.
И вдруг — шаги.
Он даже не успел обернуться.
Анна почти слетела с лестницы — и он во второй раз за день поймал её на ходу.
Заплаканная, горячая, она сразу вцепилась в него, прижимаясь так, будто боялась, что он исчезнет, если ослабит хватку.
— Не отпускайте… — сбивчиво, сквозь слёзы. — Пожалуйста… не отпускайте…
— Никогда. Аня, моя девочка… — тихо, почти на выдохе. — Я здесь.
Он больше ничего не сказал.
Просто прижал её крепче и увёл в сторону.
Рука сама легла ей на волосы — растрёпанные, тёплые. Он медленно, почти машинально проводил по ним, успокаивая не словами — голосом.
Она дрожала всем телом.
На лестнице показались родители и доктор.
Мария Тимофеевна остановилась, увидела их — и, не говоря ни слова, мягко, но решительно увела остальных в столовую.
Только на секунду задержала взгляд на Штольмане.
Он понял. Коротко кивнул. Дверь закрылась.
Яков подхватил Анну на руки.
Она сразу обвила его шею, прижалась, уткнулась лицом в ворот сюртука. Дыхание было неровным, горячим.
— Я не могу… без вас… — шёпотом, прерываясь. — Я снова там была… или почти… я не понимаю…
— Тише… — он прижал её крепче. — Ты здесь. Со мной.
Он отнёс её к диванчику под лестницей, у окна, где было темнее и тише. Свет туда почти не доходил — и это казалось спасением.
Осторожно усадил.
Сам опустился перед ней и взял её руки.
Холодные. Почти ледяные.
Он наклонился и стал согревать их дыханием — медленно, терпеливо, будто возвращая ей ощущение реальности через тепло.
Анна постепенно затихла.
Потянулась к нему и прижалась лицом к его перевязанной голове.
— Мой Яков Платонович… вы здесь… — горячо, почти в забытьи. — Я думала… вас нет…
Её пальцы снова и снова касались его плеч, шеи, будто проверяя, удерживая, не позволяя исчезнуть.
— Я здесь, моя Анна, — тихо сказал он. — Всё хорошо. Я рядом.
Он хотел подняться — на мгновение. Но её пальцы удержали его.
Слёзы вернулись.
Он снова стал их вытирать.
И почти не осознавая — коснулся губами её глаз.
Медленно. Осторожно.
Стирая слёзы.
И только тогда её дыхание стало ровнее.
Яков сел рядом. Через несколько минут она задремала у него на груди.
Доктор Милц подошёл и проверил её состояние. Кивнул: опасности нет. Но не нарушил их близости присутствием.
Из-за его спины выглянула Мария Тимофеевна и тут же отступила — понимая, что сейчас дочери нужно только это спокойствие.
Штольман поднял взгляд:
— Я отнесу Анну Викторовну в её комнату.
— Да… конечно… — тихо ответила Миронова. — Ей лучше?
Он кивнул. Хотя сам не был в этом уверен.
Он снова взял Анну на руки.
— Яков Платонович… вам нельзя… — начал доктор.
— Нет, доктор, — спокойно ответил он, даже не оборачиваясь. — Мне это нужно.
И тише:
— Нам нужно.
Он поднимался по лестнице осторожно, но уверенно, прижимая её к себе так, будто удерживал самое хрупкое, что у него есть.
Мария Тимофеевна уже открыла дверь в комнату.
Он аккуратно положил Анну на кровать.
Но её руки не разжимались.
Они держали его за шею так крепко, что матери пришлось осторожно их размыкать.
И тогда Анна открыла глаза.
В них снова мелькнул тот самый взгляд — потерянный, чужой.
— Яков Платонович… не уходите…
Голос сорвался.
Он снова сел рядом и взял её руки. Они снова были ледяными.
— Я буду внизу. Я не уйду. Обещаю.
— Вы… подождите… меня… — с трудом произнесла она. — Я сейчас… я приведу себя в порядок…
Губы дрожали.
Он едва заметно сжал её пальцы и поцеловал их.
* * *
Штольман медленно спустился в гостиную. Его встретили три пары встревоженных глаз.
Мария Тимофеевна, подхватив юбки, быстро ушла наверх, оставив их в полумраке.
Яков сел на диван. По привычке он хотел потереть лицо, но рука наткнулась на повязку. Лёгкая боль в затылке напомнила о вчерашнем.
Слегка замутило, но он глубоко вдохнул и собрал мысли.
Мироновы сели по обе стороны от него. Все молчали, и в комнате стало особенно тихо. Только часы на каминной полке громко тикали. Их ритм отдавался в висках Якова, почти синхронно с биением сердца.
Он поднялся и подошёл к камину. Взял в руки семейное фото: Анна с родителями, улыбки, теплый свет. Он едва улыбнулся, и в душе одновременно тревожно и спокойно. Каждый взгляд на снимок — напоминание о том, за что он готов бороться, ради чего дышит, ради чего выжил.
Он чувствовал: всё, что было прежде — и всё, что случилось в последние четыре дня, — оставило след, но не способно отнять у него главное. Настоящее.
Она рядом.
И он сделает всё, чтобы так и осталось.

Мысль была ясной и простой: прошлого не исправить — ни в этом мире, ни в любом другом.
Но её жизнь, её доверие, их будущее — это то, что он ещё может удержать.
Всё остальное — ошибки, обрывки, потерянные мгновения — пройдёт, забудется и простится.
* * *
— Яков Платонович…
Тихий голос вырвал его из мыслей.
Перед ним стояла Анна.
Его Анна Викторовна.
Глаза ещё были чуть красными, но взгляд — мягкий, собранный. В нём жила тревога, доверие и тихое ожидание.
— Я приглашаю вас на прогулку перед ужином, мой Яков Платонович.
Он протянул ей руку. Она без колебаний вложила свою ладонь в его.
— Всегда рад, моя Анна Викторовна.
Они кивнули остальным и вышли в сумерки тёплого вечера. Тишина сада казалась почти осязаемой.
— Куда желаете пройтись, будущая мадам Штольман?
Они остановились у беседки.
— С вами, мой Штольман, хоть на край света. Выбирайте направление.
Ветер тронул лёгкие пряди её волос.
Яков огляделся.
Он крепче сжал её руку — не сдерживающе, а как подтверждение: здесь, рядом, не отпущу.
— Туда, — наконец сказал он, указывая на тёмную дорожку к бывшей усадьбе Разумовского.
Анна молча кивнула и прижалась к его плечу.
* * *
Далее часть «Мечта».