ДЕВЯТЬ ДНЕЙ
По православной традиции душа человека после смерти продолжает свой путь.
В первые дни она проходит испытания.
На девятый — предстаёт перед Богом.
Там не оправдываются — остаётся только то, что было сделано.
Вся тяжесть прожитой жизни.
От неё не откупиться даже молитвой.
И эта мера определяет дальнейший путь.
Человек не исчезает — он лишь лишается возможности что-либо исправить.
Но иногда отчаянно пытается… хоть так вернуть часть своей души.
* * *
Петербург
В Никольском соборе служили ночную панихиду — к девятому дню.
В тишине, без прихожан, пение псалмов звучало особенно — отражалось от высокого свода, скользило по образам, писанным братьями Колокольниковыми, и возвращалось к единственному человеку с опущенной головой.
Свеча почти догорела в его руке, воск медленно стекал, грозя коснуться рукава мундира.
Служба закончилась.
Батюшка подошёл к Ипполиту, мягко положил ладонь ему на голову:
— Иди, сын мой. С Богом и миром в сердце.
Головин вышел в предрассветный город. Вдохнул полной грудью запах воды — собор был окружён каналами и реками.
Воздух здесь всегда был особенный, живой.
Он любил это место. Хотя к флоту не имел никакого отношения, Никольский Богоявленский морской собор давно стал для него почти своим. Дом был неподалёку, и в ясную погоду доносился колокольный звон. Окна его спальни как раз выходили в эту сторону — он всегда держал их распахнутыми.
Надо бы хоть пару часов поспать, но идти домой не хотелось.
Семьи нет.
Нет рядом никого… той, за кем хочется ухаживать и ждать каждой встречи.
Он хмыкнул:
«Жизнь на закате, а всё туда же…»
Поспать можно и в министерстве — на диване в кабинете. Не велика персона.
Но пустота — и в сердце, и в доме — всё равно давила.
Там его ждал только портрет покойной супруги, написанный Анной Викторовной. В рамке. На столе.
Головин невольно улыбнулся и опустил взгляд.
Мысль о портрете почти сразу потянула за собой другую — фотографию, которую он держал в руках несколько дней назад.
Опасный снимок. Не для него — для других.
Он сжал зубы.
Чужая жена — когда-то его невеста — пару раз пыталась возобновить встречи, но теперь уехала с мужем к… сыну в Рим.
Он тысячу раз проклял себя за эту слабость.
За то, что дважды поддался, нарушив собственное табу — замужние.
Даже с той, которая в своё время сумела вытеснить темноту из его сердца.
Но так и не стала ему женой.
Второй супругой вдовца… с демонами за душой.
-------
Не заметил, как оказался на скамейке у канала. Смотрел на воду.
Ветер тихонько касался тёмных волос с редкой проседью.
Хотелось подумать о чём-то другом. Простом. Спокойном.
Надо зайти к Оленевым, проведать племянника… и всех домочадцев этого громадного особняка.
Мысль оказалась неожиданно тёплой. Почти спасительной.
Он поднялся, обернулся к собору, перекрестился.
Большой колокол отозвался под сводами.
И вдруг — вспомнил.
---------
Москва… несколько лет назад. Такой же звон у нового собора. Головин, как мальчишка, засмотрелся на птиц, взлетевших в чистое высокое небо. Стоял, придерживая шляпу, и смотрел…
Шаг назад — и он неожиданно налетел спиной на кого-то. Не успел извиниться — получил удар зонтиком по плечу…
---------
Он невольно улыбнулся.
Боже, эти глаза…
Почему эта встреча не выходит из головы столько лет?
Когда всё закончится… он поедет в Москву.
Если закончится. Не пулей, не ножом под рёбра… и не судом с каторгой.
Тогда — можно будет попытаться найти её.
* * *
— Я знал, что найду тебя здесь.
По затылку медленно пополз холод, пальцы сами сжались в кулаки.
Ипполит, не спеша, развернулся на каблуках.
Он. Один…
Нет — у ограды стояли трое.
Князь остался на месте.
Граф сам подошёл к нему, неторопливо, как будто они встретились случайно и впереди их ждал обычный разговор.
Неспешный, скользкий взгляд — от сапог вверх.
Задержался на горле со шрамом, чуть прикрытым высоким воротником.
Потом поднялся выше — к лицу.
И уже не смотрел — вглядывался, с нездоровым вниманием к семейным чертам Головиных.
Глаза Ипполита становились почти прозрачными от сдерживаемых чувств.
Далеко не родственных.
------
Пухлые губы Матвея растянулись в нечто похожее на улыбку.
Он машинально провёл по ним рукой, стирая невидимую влагу.
Блеснули перстни.
— Давно не виделись, дорогой племянник. А вот так, наедине… кажется, и вовсе очень давно.
Ипполит молчал, удерживая себя с усилием, почти физическим.
Он чувствовал, что может сорваться — слишком просто было сейчас сделать шаг вперёд и закончить всё здесь же.
Но нельзя.
Слишком быстро.
Слишком легко.
Для него. Для них обоих.
Матвей читал по лицам безошибочно.
— Ну… прости, — сказал он с той же кривой усмешкой. — Прости за то давнее, — посмаковал, — недоразумение.
Ипполит дёрнулся — не сразу понял.
Он просит прощения?
Мысль показалась настолько нелепой, что он лишь сильнее сжал челюсть и ничего не ответил.
— Не хотел напугать твоего брата, — продолжил граф, будто говорил о пустяках. — Как он? Красивый был мальчик… помню.
Кулаки сжались сильнее, но сам не двинулся.
— А племянник твой? — мягко, почти участливо. — Уже вырос? Готов к взрослой жизни?
Ипполит заметно подался вперёд — резко, почти в прыжок.
И в ту же секунду у его ног ударил выстрел.
Песок с камнями взметнулся, с деревьев сорвались вороны, закружили с криком.
Он выпрямился, возвращая себе прежнюю неподвижность.
Граф даже не шелохнулся. Или не успел понять.
— Не хочешь разговаривать? — голос Матвея стал холоднее. — Говорят, ты мне войну объявил. Армию собрал… таких, как и сам.
Короткая пауза.
— Убогих. Рыцарей…
------
Ипполит больше не реагировал.
Просто слушал.
Ждал.
Он чувствовал — тот скажет больше, чем собирался.
— И даже прихватил тех, кого я растил для себя… — продолжил граф уже тише. — Это ты за Кирюшу так стараешься? Нашего мальчика?
Имя прозвучало почти ласково.
И от этого стало только тяжелее.
— Или за себя?
Ипполит стоял неподвижно, глядя на него.
На недоразумение.
На стыд рода.
— Верни мне перстень, — вдруг сменил тот тон. — Мне сказали, твой новый друг… полковник… передал его тебе.
Брови над мутными глазами удивлённо выгнулись.
— Нет? Оставишь себе? На память? О нас… обоих? Ну… пусть.
Не память. Улика.
Матвей сделал вид, что собирается уйти. Развернулся — и, как и ожидалось, остановился.
— Очень талантливый был мальчик, — произнёс он с каким-то странным удовольствием. — Злой. Увлекающийся… Хорош…
Ипполит напрягся, не сводя с него взгляда.
— А ваша первая встреча… — продолжал граф, словно вспоминая что-то забавное. — Он тебя тогда так ловко провёл. А ты — сразу на крючок.
Что-то отозвалось внутри.
Больно.
Матвей заметил.
И задержал взгляд — чуть дольше, чем нужно.
Почти с интересом.
— И вся жизнь полетела… куда надо. Я даже передумал тебя убирать с дороги, — добавил он с лёгкой усмешкой. — Ты сам прекрасно справлялся с уничтожением себя.
Он наклонился ближе.
— До сих пор себя коришь? Грехи замаливаешь…
Глаза Ипполита непроизвольно скользнули к собору.
— Глупец, — тихо и зло добавил Матвей.
Подойдя почти вплотную, граф смотрел снизу вверх.
От него тянуло тяжёлым запахом — и Ипполит едва заметно отвернул голову.
Заодно не видеть мутных, похотливых глаз.
— Я же звал тебя к себе, — продолжил Бестужев-Головин. — А ты выбрал другой путь.
Его взгляд скользнул в сторону, будто он на мгновение потерял нить разговора — и тут же вернулся.
— Даже Кирюша к тебе уходил. Отдохнуть...
Ипполит поднял глаза.
— Как же вы похожи… — начал граф почти с восхищением.
В ту же секунду резко обернулся.
Нахмурился. Прислушался.
Вокруг было пусто. Только вода плеснула у камня, да ветер шевельнул редкие листья.
Но на мгновение стало холоднее.
Плотнее.
Словно пространство сжалось между ними.
Ипполит это почувствовал.
Не понял — но почувствовал.
А вот Матвей… заметил.
Его взгляд на секунду потемнел — не от злости.
От узнавания.
— Но возвращался ко мне, — жёстко закончил он. — Ты жив только благодаря ему.
Глаза их снова встретились.
Прозрачный лёд и мутное болото.
— А я… просто убил его.
Слова прозвучали почти буднично.
— Как и других. Слабых. Ненужных. Отработанных. Стоящих на пути.
На этот раз Ипполит всё же заговорил.
— Зачем тебе это?
Он смотрел прямо, не отводя взгляда.
— К чему тебе всё... это? Власть, деньги… титул? Ты собираешься утащить с собой?
Матвей вдруг рассмеялся — глухо, неприятно.
Рука в перстнях снова не по-графски вытерла губы.
— Я никуда не собираюсь, дорогой племянник, — сказал он заговорщицки. — У меня здесь… договорённость.
Ипполит нахмурился.
— Колдун помог? Душу продал?
Лицо Матвея мгновенно изменилось. Улыбка исчезла.
— Всё, — резко бросил он. — Хватит.
Он отступил на шаг и нервно провёл рукой по карману, словно проверяя что-то.
— Убери своих людей, — прошипел он.
В это же мгновение что-то коснулось плеча Ипполита.
Лёгкое, почти невесомое прикосновение.
Он посмотрел на мундир и медленно поднял взгляд к собору.
Светлые глаза на мгновение изменились — ледяная жёсткость отступила, уступив чему-то иному, тёплому.
Прощаясь.
И прощая.
Матвей прищурился, словно всматриваясь не в князя, а куда-то сквозь него.
Потом отвёл глаза.
Пальцы его, украшенные тяжёлыми перстнями, сжались — сильнее, чем следовало, — и тут же разжались, возвращая прежнюю небрежность жесту.
— Кстати… о людях… — произнёс он уже ровно, словно ничего не произошло.
Но голос его стал тише.
Осторожнее.
— Некоторые из них мне очень интересны.
Он сделал паузу, внимательно следя за реакцией.
— В этот раз ты не спрячешь их ни в тюрьме… нигде.
Снова ближе.
— В другом мире, например.
В глазах Ипполита мелькнуло что-то — коротко, почти незаметно.
Матвей тихо засмеялся.
— До встречи на поле боя, милый племянник. Теперь с тобой — интересно.
* * *
Сестрорецк
Яков проспал пару часов и открыл глаза. Комната гостиницы была погружена в темноту. Анна во сне обняла его, сильнее прижавшись к груди — туда, где сердце. Он поудобнее обхватил её, легко поцеловал, чтобы не разбудить.
Переложив руку за голову, Штольман стал смотреть в тёмное окно. Сна не было. Мозг начал свою работу — перебирал сновидение.
Вот уж никогда не думал, что ему приснится… Кирилл. Да так отчётливо, что это больше походило на монолог. На исповедь.
На этот раз — без смешения воспоминаний, затуманенных опиумом, как тогда в камере. Там он путал людей, события и причины всего произошедшего. И, похоже, — миры.
Теперь Яков был почти уверен: в бункере с магистром был Барынский. Не фантом. Не «аватар». Кирилл.
Но как?
Была одна версия. Абсурдная, конечно.
Впрочем… не более, чем их вояж. Миры. Сны.
Анна во сне пошевелилась, нахмурилась — он это почувствовал. Погладил её по волосам, не отрываясь от своих мыслей. Бросил взгляд в окно — прикинул, что сейчас около трёх.
Рано ещё. Обычно они будили друг друга на рассвете.
Он подтянул одеяло повыше, чтобы не отвлекаться на оголённое плечико — и тут же услышал тихое:
— Яков… ты спишь?
Так она называла его только в сладкой полудрёме. Пока.
Он улыбнулся — почти неосознанно.
— Нет, моя Аня. А ты проснулась?
Она чуть покачала головой. Волосы защекотали ему грудь, плечо.
— Это хорошо.
Он натянул одеяло на двоих.
* * *
Кавказ
Алексея из странного сна вывела… тишина. Звенящая, горная. Предрассветная.
Он накинул свой старый китель, дав знак Маркову спать дальше, и вышел из палатки.
Казак у входа отчитался, что ночь в лагере прошла спокойно, в деревне — тихо.
Полковник Оленев отошёл в сторону от лагеря.
Замер. Прислушался.
Через несколько мгновений мир проснулся.
Тысячи голосов одновременно приветствовали новый день. Гул прокатился с верхушек деревьев, эхом прошёл по ущелью, подхваченный ветром, спустился к реке и ушёл в горы.
Оленев снова, как пять лет назад, стоял, не скрывая восхищения этой природной мощью и красотой.
— Да… божественно.
Обернулся на голос.
У реки стоял священник.
Алексей подошёл ближе и стал умываться, фыркая от ледяной воды.
— Доброе утро, отец Василий. Как в деревне?
— Доброе утро, ваше высокоблагородие. Умерло двое детишек.
Алексей резко выпрямился, стряхивая воду с лица.
— Слабы были…
— Это не оправдание! Как их матери?
Священник удивился.
— Так, как и должно… убиваются. Сегодня проведу службу в часовне.
— Я приду.
— Сын мой, вы не обязаны…
— Это мой долг, — помолчал. — Если вы не против. И люди — тоже.
— А вот у них вы и спросите сами.
К ним шёл староста — хмурый, невыспавшийся. Не один.
— Ваше высокоблагородие…
— Алексей Павлович… мы вчера не представились.
Тот опешил, но пожал протянутую руку.
— Аким… А это, — кивнул на молодого мужчину, — мой племянник, Богдан.
Оленев задержал на нём взгляд. Потом собрался.
— Вы что-то хотели?
— Да… Ваше… Алексей Павлович, разрешите женщинам пройти к больным детям.
— Исключено.
Он поднял руку, останавливая поднимающееся возражение.
— Иначе заболеют и матери. Вы это понимаете? Если сляжет мать — вымрут все её дети.
— Но…
— Пять дней карантин, — уже спокойнее. — За ними ведётся уход. Среди моих людей есть фельдшер. Все наши лекарства и запасы — к вашим услугам. Как только перевал откроют, и я разрешу — отправите обоз в город. Почему, чёрт побери, вы не сообщили о холере властям?
— Мы отправили человека… Он умер по дороге. Лошадь вернулась.
Староста опустил глаза.
Оленев повернулся к священнику.
— Отец Василий, вы понимаете, что служба будет на улице? И… от некоторых обрядов придётся воздержаться.
Священник кивнул. Староста вспыхнул, но сдержался.
— Простите, батюшка, за вчерашнее. Люди испуганы.
— Ничего, сын мой…
Алексей перевёл взгляд на старосту:
— Аким, вы не против, если я приду на службу?
— Нет, конечно, ваше высокоблагородие.
Староста с племянником ушли.
Алексей задумчиво смотрел им вслед.
— Вас что-то ещё беспокоит, сын мой? — спросил священник.
— Да. Но это подождёт. Батюшка… у меня к вам личная просьба.
— Слушаю.
— Не могли бы вы провести и девятидневную?
— Конечно… Какое имя усопшего?
— Кирилл.
В это мгновение воздух словно изменился.
Холод — не от воды, не от гор — прошёлся по коже.
Священник этого не заметил.
— Это был ваш друг?
Алексей горько улыбнулся.
— Я бы сказал… враг. Мой и моего друга.
— Вот как… И что с ним случилось?
— Убили.
Эхо откликнулось неожиданно резко, почти тяжело.
Священник поднял взгляд:
— Вы?
Алексей не сразу ответил. Смотрел куда-то мимо — туда, где свет только начинал ложиться на воду.
На секунду показалось, что там… есть движение. Не волна. Не отражение.
И снова — ничего.
— Нет. Тот, кого Кирилл считал своим… другом.
Иерей покачал головой и перекрестился.
— На эту службу я не приду, — добавил Алексей и направился к лошадям.
* * *

— Доброе утро. Вы завтракали?
— Доброе, Юра. Не хочу.
Оленев стоял по щиколотку в воде и чистил коня.
— Я сейчас принесу. Алексей Павлович, вода холодная.
— Поручик! — тихо рявкнул. 
— Господин полковник...
Адъютант стоял рядом, сжав губы. Конь фыркнул и помотал головой, звякнув уздечкой.
Сверкая глазами, Алексей вышел из воды, сел на камень. Марков молча подал ему сухое и шерстяные носки.
— Так. Пока нет никого. Юра, ты мой друг, но не моя нянька. Тем более сейчас, когда мы на военном положении. Ты понял? Поручик Марков!
Тот вытянулся, взгляд — как положено по Уставу.
— Боже мой… — проворчал Алексей, натягивая сапоги.
Ноги после ледяной воды горели.
— Давай завтракать, Юра.
Марков, козырнув, ушёл. Алексей смотрел ему вслед.
Их ранговая дистанция давно сократилась — где-то после второго случая, когда они спасли друг друга. И точно после того, как поручик закрыл его собой от ножа абрека, когда вдвоём отбивали учёного недалеко от Тифлиса.
Да, коньяка они после в полку выпили знатно — и за российскую науку, и за русского солдата… и за Кавказ. И за любовь.
Но перед этим Ольга Оленева, помогавшая в госпитале, сама зашивала Маркову рану.
С тех пор он стал для семьи просто Юрой. Но стал ещё больше опекать командира.
Алексей встал и подошёл к своему боевому коню.
Тот загарцевал при его приближении. Брызги воды под копытами в утреннем свете переливались, собираясь в тонкую радугу — и тут же рассыпались.
Оленев улыбнулся — так он улыбался только ему… и ещё своей Оле.
Негромко говорил, продолжая чистить могучую шею и спину.
Белый великан косил глазом, фыркал, тёрся мордой о плечо — и вдруг насторожился.
Уши прижались.
Взгляд — в сторону реки.
Алексей это заметил и обернулся.
Никого.
Вода шла ровно. Ни ветра. Ни движения.
И всё же… будто кто-то только что вышел из неё. Или, наоборот, вошёл.
— Что, брат… показалось? — сказал коню, возвращаясь к своему делу.
Тот фыркнул, но спокойнее.
Алексей продолжал рассказывать ему — об Ольге Марковне, о детях. О найденном друге. И… о том, как сам мечтал вернуться на Кавказ.
Марков подошёл с завтраком.
Алексей вдохнул воздух:
— Кофе?
— Так точно, ваше высокоблагородие.
Алексей поморщился, но, зная Юрия, был уверен — это ненадолго.
Он снова сел на камень у ног коня. Взял кружку, блаженно сделал глоток горячего напитка на горной воде.
Толстый кусок хлеба, сало, пол-луковицы.
Конь осторожно прошёлся губами по его волосам.
Марков сел напротив, с таким же нехитрым завтраком, только с чаем. Посмотрел на поднимающийся пар.
— Алексей Павлович…
Тот поднял глаза.
— Я слышал про пять дней… здесь…
— Понял тебя. Да, нам нужно в полк.
— Иначе будут искать — и этим мы привлечём к себе внимание. Это опасно… для вас.
— Для нас всех. И для задания. Последнее — важнее наших жизней. Ты это знаешь.
Тот кивнул.
— Но… и деревню мы оставить не можем, — добавил Алексей, отдавая часть хлеба коню.
Марков нахмурился.
— Будем смотреть по обстоятельствам.
Алексей посмотрел в сторону деревни.
— Юра… ты видел племянника старосты?
— Да. Мы ночью с ним воду носили. Вам тоже… показалось?..
Оленев поднял руку, останавливая его.
— Спасибо за завтрак. За кофе — отдельно. Отдыхать, поручик. Ещё неизвестно, что нам следующая ночь принесёт.
— Так точно… Алексей Павлович.
* * *
Анна аккуратно выбралась из-под руки Якова. Тот во сне потянулся за ней, стал искать — она перехватила его ладонь и погладила, успокаивая. Легко поцеловала — и окончательно освободилась от одеяла.
Штольман уже снова крепко спал. Анна укрыла его и глянула на часы — почти девять. Накинула халат, перехватила волосы лентой.
Приоткрыла дверь — и увидела недалеко от их номера Фому. Он с мальчиком-коридорным играл в шахматы. Судя по расстановке фигур — давно.
Фома поднялся и кивнул ей. Мальчик сразу подскочил:
— Завтрак принести, барыня?
Получив указания, он быстро убежал вниз.
— Фома, всё в порядке? — уточнила она.
— Так точно, Анна Викторовна.
Анна не в первый раз ловила себя на мысли, как Фома похож на Маркова. Не внешне — образом. Как бы он ни был одет, даже в ямщицком тулупе, он оставался тем, кем был.
«Бывших офицеров не бывает», — сказал как-то отец.
Она вернулась в комнату и села на край кровати. Смотрела на спящего мужа. Тихо провела по щетинистому лицу.
Штольман сразу приоткрыл глаза, щурясь от света.
Перехватил руку и поцеловал ладонь.
— Утро?
— Да. Сейчас завтрак принесут.
Он, не открывая глаз до конца, попытался утащить её обратно под одеяло.
— Яков Платонович…
— Вас точно надо покормить, согласен.
— Позавтракаем… и можете дальше спать, — сказала она, наклоняясь и целуя его.
— Как вы себе это представляете?
Он потянулся и взглянул на часы.
— Но я подумаю. А вы где будете? Если не рядом — я заранее не согласен.
Стук в дверь сообщил, что завтрак можно забирать.
* * *
— У меня сон прошёл, — с преувеличенной жалобой заявил Штольман, наблюдая, как Анна ест. — Можете и мою порцию забрать.
Она покачала головой.
— Нет, Яков Платонович, мы не дома, где Домна всегда рада вас накормить.
Он улыбнулся, но незаметно переложил ей в тарелку несколько сырников.
— Два варенья есть — ежевичное и… брусничное. Вам какое?
Яков посмотрел на неё долгим взглядом. Она ждала. Глаза начали понимающе загораться.
— Предлагаю смешать… но оставить на десерт.
Анна кивнула.
— Десерт — самая важная часть завтрака. Безусловно.
Они рассмеялись, переглянувшись.
Яков встал и вышел в коридор переговорить с Фомой.
Вернулся. Закрыл занавески.
— Вы не забыли… у нас отпуск? Сегодня, по крайней мере… до трёх часов.
* * *
Петербург, набережная Крюкова канала.
Головин стоял неподвижно.
Пальцы медленно разжались — только сейчас он заметил, что всё это время держал напряжение.
Он не любил это состояние внутри.
Не злость.
Не ярость.
А след.
--------
Он медленно вдохнул.
Холодный воздух обжёг грудь — как после долгого погружения в воду.
---------
Матвей знал, что он не сорвётся до конца.
И всё равно давил.
Проверял не силу.
Предел терпения.
Предел боли.
Не телесной — как тогда.
Души.
--------
— Сволочь… — почти беззвучно произнёс.
--------
Он сделал едва заметный жест — и его тут же окружили люди.
— Я же не велел идти за мной.
Вперёд вышел старший.
— Ипполит Максимович, мы их заметили издалека. Они с вечера вас здесь ждали. Потом появился граф. Я взял на себя смелость подтянуть людей. Выстрел… предупредить не успели.
Он опустил голову.
Головин посмотрел на него недолго.
— Если бы меня хотели убить, вы бы ничего не успели. Не в этом дело.
Он повернулся к одному из своих.
— Ты их узнал?
— Да, ваше сиятельство. Это они. От дома Штольманов.
Короткая пауза.
— Указания, Ипполит Максимович?
— Усилить особняк Оленевых. С моего дома — всех снять. Перебросить туда.
— Но…
Ледяной взгляд оборвал возражение.
— Слушаюсь.
— Едешь к управляющему Штольмана. Снимаешь у него квартиру. Сейчас напишу записку — дворника предупредят. Двоих поселишь там. За стариком следить постоянно. Головой отвечаешь. Яков Платонович не скоро появится.
Пауза.
— Двоих — в Вышний.
Ипполит достал блокнот, размашисто написал пару записок по несколько строк.
— Троих — в Москву, к дому Арсеньевых. Там сейчас Мироновы — к ним ещё двоих. В Затонск — пока троих. Полицмейстеру тоже напишу.
Он на секунду задумался.
— К Оленеву на Кавказ — ещё группу. У него и так целый полк, но пусть будет.
Поднял глаза:
— Телеграммы больше не было?
— Никак нет. Только из Ростова. Усилить у корпуса?
— Нет. Кадетов заберу сам. Но люди пусть мельтешат. Отвлекают.
--------
Старший помедлил.
— А… Штольманы?
Едва заметно изменился взгляд.
— Я сам.
--------
Повисла тишина. Люди ждали.
— Ваше сиятельство… — тихо напомнил старший.
Он не сразу ответил.
Деревья зашумели.
Вороны снова взлетели.
— В случае приближения к любому из охраняемых ближе пистолетного выстрела — уничтожить.
Люди переглянулись.
— И… если угроза будет направлена на кого-то из вас — действовать так же.
Он обвёл их взглядом.
— На любого из моей армии.
-------
Плечи расправились. Шрамы натянулись.
— В случае моей смерти командование переходит старшему Оленеву.
Коротко:
— Всё. Исполнять.
Старший козырнул и ушёл, забрав троих.
С князем осталось двое.
— Вы — со мной.
* * *
Ольга проснулась от шума в коридоре. Рядом сопела дочь, крепко, но осторожно обняв маму.
Прибежала на рассвете — заплаканная.
Оленева тихо провела рукой по волосам Леночки и улыбнулась. Во сне — папина дочка. Сняла с шеи пухлую ручку, поцеловала и осторожно спрятала под одеяло.
Пару дней как самочувствие улучшилось, мутить перестало. Даже аппетит появился.
И всё же… наступило какое-то тревожное спокойствие.
Она накинула платье, привычно подхватила волосы и вышла из спальни — на первом этаже, как и обещала Алёше. Чтобы не рисковать на лестнице.
— Мама!
Раздался басок, и она тут же оказалась в крепких объятиях сына.
Рядом щёлкнул каблуками Иван Бенцианов.
— Вы сбежали из корпуса? — спросила Ольга, целуя сына. — Время-то… семь утра.
Мальчики рассмеялись.
— Доброе утро, Ольга Марковна. Прошу прощения за ранний визит.
— Ваше сиятельство… что-то случилось? Или вы просто к нам на завтрак?
Князь коснулся руки бестужевской внучки и спокойно заверил:
— Всё в порядке. Кадеты переходят на обучение дома — временно. От чашки чая не откажусь, благодарю.
Оленева пристально посмотрела на гостя.
— Сейчас позову Павла Петровича.
— Я уже здесь, — свёкор привычно поцеловал невестку в висок и обнялся с юношами.
Ольга уловила жест служанки: всё почти готово.
— Ипполит Максимович, Павел Петрович, мальчики — завтрак через десять минут.
— Крёстный!
По лестнице сбежал Павел Головин. Он остановился перед князем — и в тот же миг оказался в его объятиях.
Ипполит обхватил лохматую голову, прижал к груди.
Юноша поднял светлые глаза и тихо, тревожно спросил:
— Дядя… всё в порядке?
— Здравствуй, Паша. Пойдём, поговорим.
Он поднял взгляд:
— Ольга Марковна… поездка Алексея Павловича идёт по плану. Вам — привет из Ростова.
* * *

Анна спала, привычно устроившись на груди у своего Штольмана.
Сам он, собираясь отдыхать всё утро, поглаживал её волосы и смотрел на сонный профиль жены. Своей Анны.
Как она повзрослела с того дня, как он впервые увидел её, несущуюся на него на велосипеде…
Он улыбнулся и сильнее прижал её к себе, почти целиком укрыв в объятиях.
Она даже не проснулась — только уютнее устроилась, шевельнув губами во сне:
— Яков…
Он потянулся за часами — почти полдень. Можно и подремать. До встречи с курьером от князя оставалось три часа.
Снова открыл часы, провёл пальцами по гравировке двух точек — подарок Оленевых.
Как там Алёшка… Наверное, уже на пути к полку. То, что его там помнят и ждут, Яков не сомневался.
---------
Перевод полковника Оленева с Кавказа в тайную полицию так и остался без объяснений. Пришёл приказ — покинуть полк и с семьёй отправиться в Европу. Вся переписка — под запретом.
Четыре года…
Теперь появилось подозрение, что причина — Штольман. Но зачем эта игра — никто до сих пор не понимал.
И кто расставляет фигуры на этой доске?
Нынешний граф Бестужев?
Загадочную компанию он собрал — Потоцкий, Барынский, Нежинская, Разумовский… И армия головорезов…
Кирилл…
Этот странный сон нужно будет рассказать Анне и Головину. Хорошо бы и Петру.
Мысль вернула к простому: можно ещё поспать.
Он прижался щекой к её макушке и закрыл глаза.
***
— Яков… Яков Платонович… сколько можно спать…
Анна не торопилась вставать — только повернулась к нему, и каждое слово сопровождалось поцелуем.
К концу фразы она добралась от глаз до шеи.
Он окончательно проснулся.
— Утро?
— Только какого дня — не скажу. Кто-то занавески закрыл.
Приоткрыл глаза.
— Обещаете так всегда будить?
— Яков Платонович… встаём. А то мне будет несколько неловко перед человеком князя в таком виде. А вам?
Яков взглянул на часы.
— У нас ещё полчаса.
Он с довольной улыбкой кота смотрел на супругу, которая безуспешно пыталась выбраться из его рук.
— Мне нравится такой отдых.
Чуть ослабил объятия.
— Да, вы правы, Аня.
— Безусловно. А в чём именно, мой Штольман?
Закинул руки за голову, наблюдая за ней.
— Потом напомню. Будете мучиться до вечера.
— Яков Платонович, я до вечера вспомню всё, что вам наговорила за эти годы. Вы этого хотите? Я же многое припомню… Или придумаю. В ваших интересах сказать сейчас.
Он встал и что-то тихо сказал ей на ухо.
Анна чуть смутилась, прислонилась виском к его подбородку — и, для вида подумав, согласилась, что он прав.
Штольман рассмеялся, не отводя взгляда.
В дверь постучали.
Анна ушла за ширму. Яков открыл.
— Господин Штольман, к вам прибыли.
— Десять–пятнадцать минут — и мы будем готовы.
Фома оставил кувшин с горячей водой и закрыл дверь.
Штольман потянулся, провёл рукой по щетине и быстро направился к умывальнику.
Анна уже одевалась в спальне.
— Если нужна помощь с крючочками и ленточками — зовите. Хотя не обещаю, что получится застегнуть… а не наоборот.
Анна засмеялась.
— Приму к сведению, господин Штольман.
***
Через четверть часа снова постучали.
Яков, на ходу завязывая галстук, открыл дверь.
— Ваше сиятельство… вы, простите великодушно, уже у себя на службе?
Головин вошёл со смехом.
— Рад вас видеть, Яков Платонович. Анна Викторовна, прекрасно выглядите.
Он поцеловал ей руку.
— Приглашаю вас обедать. Не знаю, как вы… но я с утра ничего не ел.
* * *
— Ипполит Максимович… что-то случилось? — спросила Анна, садясь за стол в ресторане гостиницы. Яков сел рядом и тоже ждал ответа.
Князь устало откинулся на спинку стула, переводя взгляд с одного на другого. Неопределённо кивнул — и будто выдохнул, словно сбросил напряжение.
Улыбнулся им обоим.
— Давайте сперва поедим. Прошу прощения… поднимемся к вам в номер и поговорим. Не здесь.
Анна улыбнулась в ответ.
Ресторан был полупустой. У дверей за столом устроились двое «дружинников» — Фома и Игнат, спокойно обедали, не привлекая внимания. В фойе Яков заметил ещё одного и был уверен, что и на улице дежурит человек князя.
Официант уже расставлял тарелки: свежая рыба из Финского залива и Сестры, овощи, пироги. Предложили графинчик, но мужчины отказались.
— Я, пока вас ждал, решил заказать всё заранее, чтобы не терять времени. Выбирайте.
Штольман остановил официанта:
— Любезный, отчего у вас так мало посетителей? Время-то обеденное, а гостиница, знаю, полная.
— Господа офицеры на заводе, ваше высокоблагородие, — почтительно ответил тот. — У нас постояльцы в основном военные да чиновники из столицы. К ужину будет людно.
Ипполит посмотрел на часы.
— Вы на поезд спешите? — уточнила Анна.
— Нет. Я хочу здесь до завтра остаться. Игнат сказал, что вам к пяти в Белоостров нужно — вместе проедем, если вы не против.
Штольманы заверили, что нисколько.
Анна уже поела.
И посмотрела на князя.
Этот непростой немолодой мужчина с последней встречи стал… не старее, нет… Это не про Головина. Взрослее… Нет… опять не то…
В глазах появилась льдина. За время обеда она чуть подтаяла… но не исчезла.
Вот…
Князь сейчас напоминал отца большого семейства, за которое он несёт ответственность.
И кого-то из своих… не уберёг. Подвёл…
Или — наоборот.
Мысль мелькнула — и не оформляясь до конца, оставила после себя странное ощущение.
Как будто уже поздно что-то объяснять.
И остаётся только… жить дальше с тем, что есть.
Анна задержала на нём взгляд.
Головин поймал его. Бровь чуть смущённо приподнялась. В глазах засветился интерес. И ожидание.
— Ипполит Максимович… можно нескромный вопрос?
— Вам разрешаю всё. Обоим, — он чуть повеселел и расслабился.
— Вы… когда нормально спали, ваше сиятельство?
Он снова откинулся на спинку стула. Глаза на мгновение стали ледяными. Усмехнулся.
— А это необходимо?
Анна кивнула.
— Честно, не припомню. Вот сегодня как раз было в планах, Анна Викторовна.
Он подозвал официанта:
— Чай в номер господ Штольманов.
Анна с интересом рассматривала пироги, выбирая между яблоками и капустой. Или сладкий… с брусникой?
Князь заметил — и промолчал, как отдавая слово Якову.
— Пироги тоже, любезный, — сразу отозвался Штольман.
Он тоже увидел этот взгляд.
Не наелась. Хотя стол ломился от еды.
Головин из-под ресниц любовался парой. Светлые глаза теплели, улыбка едва сдерживалась.
------------
Номер уже прибрали и проветрили. Коридорный внёс самовар, чашки и большой поднос с пирогами. Анна, извинившись, ушла в спальню.
— Что-то произошло? — тихо спросил Штольман.
— Да… разведка закончилась. Будьте внимательны. Охрану усиливаю.
Яков кивнул и бросил быстрый взгляд в сторону спальни — Анна уже выходила.
— Господа… давайте пить чай.
Яков помог ей сесть, их сиятельство налил чай.
— Благодарю.
Анна улыбнулась.
— А теперь, Ипполит Максимович… рассказывайте. Чему мы обязаны, что вместо министерства вы обедаете в нашей скромной компании?
* * *

Отредактировано Taiga (15.04.2026 15:52)