КАРТИНКА ПЕРВАЯ

   2. Нежданно-негаданно

  Хочешь не хочешь, а приходится признать, что за прошедшие годы Анна разнежилась, избаловалась и перестала ждать подвохов от Унивёрсума. Иначе, отчего её нисколько не насторожила сегодняшняя нечаянная встреча с соотечественником в самом сердце Парижа? Ей бы сразу призадуматься да сообразить: мироздание предупреждает, что намерено поразвлечься. И, само собой, за их с Яковом счет.     

  Но, собственно, с чего ей было взволноваться при виде Верочки, утешающей простодушного увальня с бесхитростными, по-детски доверчивыми глазами? Эка невидаль  -  заплутал человек в чужом городе! Немудрено, в Париже-то! Егор Саушкин  -   не первый и, заведомо, не последний, кому Штольманам доводилось помогать выпутаться из лабиринта многолюдных улиц столицы. В особенности, после того, как у Якова отпала необходимость соблюдать строгое инкогнито и лишний раз не высовываться. Иностранцам в Париже порой приходится нелегко: французы не склонны проявлять снисходительность к тем, кто не знает их языка. «Коли вы сюда заявились  -  извольте говорить по-французски!»  -  неколебимо убеждены парижане. Оттого они предпочитают предоставлять бедолагам самим искать выход из затруднительного положения.

       
  Разумеется, водворяя плотника «из села Пищихи Володимирской губернии» в его парижское пристанище, Анна была готова к встрече с другими соотечественниками. Но то, что среди них окажется господин,  с которым Анна когда-то уже ненадолго пересеклась здесь же, в Париже, да ещё неподалёку от их дома, она никак не могла предвидеть. И нужды нет, что их стремительный обмен взглядами и знакомством-то не назовешь... Тем более, что тот забавный случай совсем позабылся. Разве упомнишь подобную безделицу, когда воспоследовавшие вскорости события полностью заслонили столь незначительное происшествие?   

                                                              ***

   Париж, набережная Гранд-Огюстен, апрель 1892 года.*

   … Апрельский теплый ветер тихонько трогает непослушную прядь у виска. Мягко и нежно, почти как Яков. Сена негромко плещет мелкой волной о  парапет набережной. Солнце ласково пригревает щеку. Чудесный весенний день для прогулки...  Даже просто стоять здесь, напротив дома, и ждать возвращения Якова с фиакром  -  нынче в радость.

  Дом... Их дом... Как странно! Анна всё ещё не может привыкнуть к тому, что их долгий, долгий путь от Затонска до Парижа окончен, и они сумели добраться до своей цели, Кремового города. Не нужно больше трястись целыми днями в седле. Не нужно гадать, что готовит им грядущий день, и что может случиться в любую минуту. Засыпая, можно не опасаться, что утром их палатка окажется засыпана снегом доверху, или ночью ненароком под полог заберется змея, или огромный паук вдруг выползет из вьюка в самый неподходящий момент. Жутковатые звуки больше не тревожат их по ночам. Теперь, просыпаясь, она видит за окном одну и ту же картину. Теперь можно просто жить. А как это? За два года пути она отвыкла от обыденной, не кочевой жизни, а Яков, кажется, и вовсе никогда не знал, что это такое...

  Что-то долго его нет... Видимо, как на грех, все извозчики решили разом оставить без внимания Гранд-Огюстен и её окрестности именно сейчас, когда они с Яковом в Люксембургский сад собрались. В обычное время Анна с удовольствием прогулялась бы до сада пешком, невелик путь. Но сейчас  она стала слишком неповоротлива и неуклюжа и для недолгих прогулок. И устаёт слишком быстро. Может, и к лучшему, что Яков, решительно отклонив ее робкое предложение пройтись, отправился искать извозчика?  Предварительно он долго и тщательно осматривал набережную в поисках гипотетической опасности, и успокоился, только устроив Анну в укромном и безопасном уголке. Он такой трогательный и  немножко забавный в своём старании защитить Анну от всех и вся! Ну, кто и что может им с Митей здесь угрожать? Расслабленно фланирующие, очарованные весенним днем прохожие?  Там и сям устроившиеся на набережной  художники с этюдниками, что решили воспользоваться прекрасной погодой и чудесным видом на остров Ситэ и мост Сен-Мишель? Мелкие речные чайки? Хотя, вот их-то как раз опасаться следует...

  Анна тихонько кладет руку на высокий живот под накидкой. Что-то Митя нынче расшалился. Тоже рад прогулке? Тише, сынок, тише. А то сейчас вернётся папа и сделает нам с тобой внушение за непоседливость! Пожалуй, и впрямь, усесться в коляску будет совсем не лишним. И Митя угомонится скорей, и так будет меньше заметно, какая Анна теперь толстая и некрасивая...

  Анна косится в сторону одного из уличных живописцев, который расположился  неподалёку от неё. Художник, брюнет с выразительными, острыми глазами под красиво очерченными бровями, с небрежной прической и эффектной волнистой бородкой в стиле Генриха IV, размашисто и быстро кладет крупные мазки на холст, укреплённый на подрамнике. Из кажущегося хаоса цветовых пятен постепенно возникает живая и дышащая картина, которой Анна любуется  наяву.

  -  Тимоша, друг ты мой ситный! Ты только погляди вокруг! Каков Парадиз!  - громкий весёлый голос выводит Анну из созерцательной задумчивости. Она делает над собой усилие, чтобы не обернуться и не показать виду, что понимает русскую речь. На удивление, услышать её здесь, в Париже, можно довольно часто, но привлекать к себе внимание соотечественников определённо не стОит. Хотя, вряд ли два молодых человека, остановившихся рядом с неизвестным художником, могут представлять опасность для Штольмана. По виду это обычные праздношатающиеся путешественники.

  -  Юрочка, что ж ты орешь на всю Ивановскую? Чай, не дома!  -  один из молодых людей, худой угловатый шатен, пытается призвать своего приятеля к порядку.

  -  Да будет тебе, Зануда Федотович!  -  отмахивается Юрочка, полноватый белобрысый живчик.       -  Ты гляди, гляди! Когда ещё в Париж опять попадём! Ах, какие виды, какие запахи! Кажется, я пьян без вина, одним воздухом! И влюблен во всех встречных женщин разом! Смотри, смотри, какая стоИт... Истинно французская красота... Дома таких днем с огнем не сыщешь...  Попробовать подкатить, что ли?

  -  Уймись, Казанова всея Твери! И прекрати пялиться, пока по мордасам не прилетело! - увещевает его более благоразумный приятель.  -  Нечего даму смущать. Домой вернёмся, там и любезничай с каждой встречной-поперечной Евлампией Матвевной. Забыл, какую ижицу тебе её ревнивый ухажер прописал? Напомнить?

  -  Это ещё вопрос, кто кому тогда прописал бы! Кабы не городовой, я б его... -  хорохорится белобрысый.

  -  Фу-ты, ну-ты, Аника-воин! Кабы не городовой, наваляли б тебе по первое число. Так-то все кутузкой и ограничилось. А здесь папенька далеко, из участка не вытащит!

  -  Вечно ты, Тимофей, настроение испортить норовишь. Вот зануда ты и есть! Где ж, как не здесь с красавицами любезничать? Ух, парижаночки! А что дома? Дома каждая первая  -  чистая Акулина!  -  обиженно пыхтит Юрочка.

  -  А позволь спросить, по-каковски ты даме комплименты отпускать собрался?   -  гнет свою линию Тимоша.  - Шерше ля фам да мерси боку   -  вот и весь твой французский! А я тебе более не помощник!

  И откуда только принесло эту парочку? Нет, ни развесёлый Юрочка, ни тем более сдержанный Тимоша не имеют в виду ничего худого. Разве что первый, несомненно, недавно вырвался из-под родительского крыла, вот и ошалел малость от заграницы и свободы. И всё же хорошо, что Яков их не слышит. Вдруг не сдержался бы, и обнаружил себя? Надо же землякам прямиком из Тверской губернии на Анну наткнуться! Ой, вон и экипаж из-за угла выворачивает...  Яков привстал на сиденье и тревожно высматривает её зорким взглядом... К счастью,  оба молодых человека переключают внимание на этюд художника по соседству.

  -  Смотри, какой пейзаж... Умеют эти французы  владеть колоритом!   –  с ученым видом знатока произносит Юрочка.

  И тут художник, этот яркий южный красавец, сделав кистью очередное выверенное и энергичное движение, невозмутимо отвечает с явственным московским выговором:

  -  Да. И русские не хуже,  -  а потом скашивает на Анну хитрющий цыганский глаз и исподтишка ей подмигивает. Как он догадался, что она понимает русскую речь? И как ей теперь поступить? Продолжать делать вид, что эта мимолётная интермедия её совершенно не касается? Но тут, очень кстати, подкатывает экипаж, и Яков, как обычно, выпрыгивает, не дожидаясь его остановки. На лице мужа радость и облегчение, словно после их расставания не десять минут прошло, а несколько часов. Он бережно усаживает Анну в фиакр, и они уезжают. Анна украдкой оглядывается назад и видит, что троица, оставшаяся на набережной, смотрит им вслед...

                                                      ***

  Он почти не изменился.  Та же артистическая небрежность на грани неряшливости в дорогой, модной одежде и  взлохмаченной, богатой, чёрной шевелюре, та же повадка весельчака и эпикурейца, те же безудержные радость и упоение жизнью в каждом движении и слове. Но лишь взглянув в лукавые бархатные глаза, навеки восхищённые красотой всего сущего, Анна до малейшей подробности припомнила далёкий сияющий апрельский день и курьёзную сцену, молчаливой свидетельницей которой ей довелось стать.  И так удивилась прихоти мироздания, которое вновь свело их в Париже, что выпалила без всяких церемоний:

  -  А как вы догадались, что я  -  тоже из России?

  -  Сударыня, вы так выразительно молчали, так сурово сдвигали брови,  что немудрено было смекнуть:  болтовня тех великовозрастных обалдуев понятна вам до единого словечка! Как же славно вновь увидеть вас, и уже иметь возможность свести знакомство!  -   безымянный покамест господин улыбнулся Анне столь заразительно и дружески, что она не смогла сдержать ответной улыбки. Надо же! Судя по всему, он не забыл их скоротечного рандеву за минувшие годы!

  -  Позвольте представиться: Константин Алексеевич Коровин,  -  поспешил исправить давнее несообразие господин художник. Он совершенно непритворно радовался, словно получил какой-то долгожданный подарок.  -  Здешний, с позволения сказать, Фигаро по художественной части. Прикомандирован к Генеральному Комиссариату выставки в качестве... Да в качестве кого угодно!  Я тут художник, оформитель, декоратор, эксперт по художественным вопросам... Иными словами, присматриваю за обликом нашей экспозиции, дабы превратить сию великолепную неразбериху  -  Коровин широко раскинул руки, словно разом желал обнять все постройки,  -   в нечто более стройное и гармоничное.

    Анна быстро огляделась. С тех пор, как ей довелось побывать в садах Трокадеро последний раз, площадь разительно изменилась. Дворец в мавританском стиле, построенный к предыдущей выставке, как и прежде замыкал ротондой пространство площади. Водный каскад с неподвижной сейчас водой и молчащими фонтанами простирался перед ним. В остальном же площадь походила на разворошенный муравейник. Куда ни повернись  -  везде, несмотря на воскресный день, кипела работа.  Грохотали подъёмные механизмы. Жерди, брусья, крепёж и опалубка перегораживали проходы. Деловито сновали рабочие, пробираясь меж штабелей досок, щитов, мешков с гипсом и цементом.

   Иногда препятствия оказывались довольно замысловатыми: так, неподалёку от них поперёк тротуара рядком лежали барельефы с изображением индийских богов. Скульптуры китайских львов размером едва не в человеческий рост сторожили и их бесконечный танец, и отрешённую медитацию. Невысокий смуглый человечек топтался рядом и, стоило кому-нибудь приблизиться, принимался размахивать руками шибче мельницы, оберегая от поползновений чужаков диковинный декор.

    Во всеобщем коловращении не чувствовалось суеты. Все были заняты определённым делом, и  дело у всех спорилось, но работы ещё оставался непочатый край.  Там и сям высились павильоны разной степени готовности. Иные пока представляли собой лишь скелет из несущих конструкций. У других железный или деревянный каркас покрывала обрешётка, кое-где заштукатуренная гипсом, обшитая деревом или крытая керамикой. В третьих дело уже дошло до кровли, и в них угадывались типичные формы, присущие разным архитектурным стилям. В одном из соседских будущих строений просматривались изогнутые крыши китайской пагоды, в другом  -  конусообразные шатры индийского храма. Скорее всего, для них и предназначались те удивительные скульптуры. Получается, Анна угадала, что за соседи окажутся у Русского отдела?

  На фоне всеобщего рукотворного хаоса белостенный Русский Кремль смотрелся почти завершённым, несмотря на леса, одевавшие высоченную колокольню. Толстые зубчатые крепостные стены светлого кирпича с амбразурами и бойницами охраняли затейливые пять башенок, ни одна из которых не повторяла другую в точности. Высотою они немногим уступали центральной. Белёные фасады каменных палат, примыкавших к башням, были богато украшены цветной майоликой, витыми полустолбиками, изгибистыми деталями, которым Анна и названия-то подобрать не смогла. Шатровые крыши с ажурными гребнями покрывала разноцветная глазурованная черепица.    На фризах, нарядных самих по себе, играли солнечными зайчиками изразцы. Высокие крытые крылечки с пузатыми колоннами, кружевные металлические подзоры, узорчатые ставенки, резные наличники, лепные карнизы    -  от этакого разнообразия глаза разбегались!

  Маленькая  пригожая крепость живо напомнила Анне Московский Кремль. Она вовсе не была его точной копией: скорее, можно было отследить отдалённое, но несомненное сходство, как у кровных родственников. Кремлик, как удивительную, праздничную, радостную игрушку, хотелось поставить на ладонь и долго любоваться рукотворным чудом.  Над всем этим пышным великолепием на шпилях башен гордо парили золочёные двуглавые орлы.   

  Под стеной Кремля притулилась вереница небольших деревянных построек. На первый взгляд, они выглядели гораздо скромнее блистающего светлого детинца, заслоняющего их со стороны Сены. С главной аллеи площади Трокадеро не враз и заметишь, пока не завернёшь на узкую улочку между крылом дворца и Российским павильоном. Но стоило увидеть и присмотреться  -  и неизъяснимое очарование  чего-то родного, того, что всегда остаётся в самой глубине души  -  русский дух, наверное?  -  брало в полон и более не отпускало.  Казалось, она появилась здесь прямиком из сказки  -  причудливая деревянная галерея с бревенчатой церковью, высоким теремом, переходами, навесами, сенями, палатами и светлицами.

  Нечего и говорить  -  мадемуазель Руссель и Верочка разглядывали Кремль и чудесную деревеньку во все глаза, не скрывая восторга. Впрочем, Анна прекрасно сознавала, что сама недалеко ушла бы от барышень, если бы не надобность представляться и отвечать на расспросы. А ещё её беспокоил Яков. Ой, как не нравилась Анне маска холодного бесстрастия, за которой он укрылся с первого же мгновения, стоило ей начать разговор с когда-то уже встреченным земляком! Выяснить причину  чрезмерной сдержанности мужа сию минуту   не представлялось возможным. Не хватало только объясняться при посторонних! Да еще при господине, столь щедро рассыпающемся в любезностях!   К счастью, со стороны   явилась нежданная подмога, и господину Коровину стало не до галантностей.

  -  Ну да, ну да, кому ж ещё, кроме вас, господин оформитель, с хаосом сражаться?  -  вмешался в пламенную речь Константина Алексеевича  невысокий, плотно сбитый крепыш с очень насмешливыми глазами. Будучи заметно ниже ростом, чем господин Коровин, он ухитрялся снисходительно смотреть на художника сверху вниз.  -  Ничего не запамятовали о своих широких и многообразных обязанностях,  Константин Алексеич?

  Кажется, тут, некоторым образом, не стесняются отношения выяснять? И гости им не помеха?

  -  Эх, Бондаренко, любишь ты коней попридержать на полном скаку,   -   добродушно, но не без досады проворчал Коровин.  -  Позвольте представить: Илья Евграфович Бондаренко,** архитектор-художник. Именно он  переводил неясные образы, отдалённые намёки, смутные идеи, что пришли в голову вашему покорному слуге, в реальные архитектурные формы. Результат, хоть и незавершенный покамест  -  перед вами. Наш Кустарный отдел!       

  «Какое прозаическое название для волшебной деревеньки!»  -  мельком подивилась Анна.

  От неё не укрылся затаённый ревнивый огонёк, вспыхнувший в глазах господина Коровина. По-видимому, Константин Алексеевич чрезвычайно щепетильно относился к собственным заслугам, и опасался, как бы кто  -  по неразумию, или по прямому умыслу,  -  не умалил его роль.     

  Судя по иронической усмешке господина Бондаренко, подобная повышенная мнительность приятеля не была для него в новинку.   

   -  Идея ваша, о зачинатель и вдохновитель, была воистину прекрасна,  -  примирительно, но не без подковырки отозвался Илья Евграфович.  -    А мне, персоне земной и прозаической, досталась обыденность и рутина:  чёткая намётка архитектурного выражения идеала, рабочие чертежи, проработка деталей.

«Словно капризного ребёнка утешает!  -  фыркнула про себя Анна.  -   Или наоборот, коллега вознамерился слегка пощекотать и без того задетое самолюбие господина Коровина, чтобы не потакать его тщеславию?»

  Тем не менее, незамысловатая лесть  -  а может, великодушное признание творческих достоинств  -  подействовали, и Коровин воскликнул уже вполне искренне:

  -  А недурно мы с тобой потрудились! Я выдумываю  -  ты подхватываешь и зарисовываешь! Ты на кальке чертишь  -  я крашу! И ведь с первого раза эскиз вышел до того хорош, что переделок особых не понадобилось! Стоило Елизавете Фёдоровне,***  -  это патронесса Кустарного отдела,  -  пояснил Коровин Штольманам,  -  увидать эскиз  -  тут же тебя, Бондаренко, в архитекторы нашей русской деревни она и определила.

  -  Угу, и незамедлительно, всего через неделю первое заседание состоялось. Каково, а? Имеется единственный эскиз, а вокруг уж большой комитет составляется!  -  насмешливо хмыкнул архитектор.

  Бондаренко двигался плавно, ступал тяжело и твёрдо. От него, совсем ещё молодого человека, веяло основательностью и надёжностью.

  -  А как ты хотел?  -   якобы вступился за начальство Коровин.  -  Одно дело  -  картинку нарисовать. Тут и вдвоём управиться недолго. А вот согласовать, завизировать, провести по всем инстанциям  -  тут уж без целого комитету никак! Делопроизводство, опять же. Это тебе, брат, не шутки!  Любая бумага должного порядка требует. А кто ты есть без бумаг да документов? Букашка!  -  поддел соратника художник.

  -  То-то вы их бережете, как зеницу ока, документы те! У кого папку с готовым проектом из задка пролётки на Каланчёвке спёрли? Когда вы его, да уже с подписью Елизаветы Фёдоровны, в Петербург повезли, на утверждение в Министерстве финансов? Что-то не припомню никакого фрондёрства по поводу бумажек, когда пришлось нам за ночь картоны с фасадами и планы восстанавливать, чтобы задержки не случилось!  -  проворчал Бондаренко, но как-то не всерьёз. Волей-неволей и он покорялся всепобеждающему обаянию товарища. Видно, таков был характер Коровина, лёгкий и жизнерадостный, что никогда не оставлял места для долгой обиды, каких бы неприятностей ни сулило окружающим им содеянное.

  -  Да я так, только немножко! Ну, зевнул... Со всеми случается... И потом, успели же!    -   если Коровин и смутился, то мало кому удалось это заметить. Но тему разговора под благовидным предлогом он поторопился поменять.   -   Что-то нас, Илья Евграфыч, не в ту степь унесло. Узнаем ли мы, наконец, кому нам посчастливилось стать обязанными водворением заблудшего... гм, агнца в здешние пенаты?

   -  Прежде всего  -  вот этим прекрасным барышням,  -  Анна кивнула Лилу и улыбнулась дочери.  -  Сперва мадемуазель Руссель попыталась Егору помочь, но они не сумели друг друга понять. Но потом за дело взялась Вера Яковлевна Штольман, и всё наладилось!

  Верочка, которую Яков так и не спустил с рук, вежливо кивнула обоим господам. Она внимательно вслушивалась в разговор, время от времени посматривая на Егора Саушкина, окружённого плотниками: проверяла, как там дела у её нового подопечного. Сам Штольман на протяжении всей краткой пикировки приятелей хранил невозмутимое молчание.  Его  необъяснимая ледяная отчуждённость граничила с неучтивостью.

  Странно и ничего не понятно.  Будто бы после достопамятной встречи с полковником Варфоломеевым здесь, в Париже, с соотечественниками можно общаться без опаски? Или Яков попросту не расположен нынче к новым знакомствам? Но в коляске, по пути на выставку он довольно живо беседовал и с Егором, и с мадемуазель Руссель. Правда, девушке он уделял значительно больше внимания...

  Помянутая француженка робко жалась к Штольманам, как к чему-то знакомому: островку обыденности в море неизведанного и пугающего.  Ей явно было не по себе. Теперь они с Егором поменялись местами, и она сама очутилась среди толпы экзотических персон, не отличающихся сдержанностью и громко гомонящих на чужом языке.

  Анна, досадуя на себя, недовольно  сжала губы. Опять она втихомолку, совершенно по-детски ревнует мужа к каждой встречной-поперечной особе, стоит Якову уделить ей хоть толику внимания! Благо, Анна почти научилась справляться с собой и ничем не выказывать своих глупых переживаний. Наверное... По крайней мере, она помалкивает и не докучает Якову бесконечными пустыми придирками.

  А может, дело совсем не в ревности? Или, вернее, не только в ней одной? Чем-то мадемуазель Руссель Анну тревожила. Понять бы, в чём дело... С какой стати Анне её опасаться? Положительно, сейчас девушка заслуживала сочувствия. Но отчего-то при взгляде на Лилу неуютно становилось самой Анне. Какая-то тень, старательно изгнанная из памяти, какие-то потускневшие воспоминания, в которых совсем не хотелось рыться и вытаскивать их на белый свет, смущали,  царапали, беспокоили, настораживали...  Анна постаралась отмахнуться от неприятных ощущений. Не хватало ещё предвзято отнестись к бедной девушке из-за каких-то смутных фантазий!
   

  Кстати, вот ещё одна странность вдобавок к прочим: так и тянет назвать Лилу бедняжкой. С чего бы? Верно, этот жизнерадостный, бойкий парижский воробышек не станет долго  тушеваться да конфузиться, и скоро освоится в непривычной обстановке!

   
  Тем временем господин Коровин с комичной торжественностью сперва пожал Верочкину руку, а после завладел пальчиками мадемуазель Руссель и, очаровательно улыбаясь, принялся их целовать и приговаривать:

  -  Милые барышни, примите нашу горячую благодарность! Кабы не вы  -  как знать, нашел бы наш  рассеянный друг дорогу домой?

  И  -  о чудо!  -  чары красавца-шармёра преодолели языковой барьер! Не зная ни слова по-русски, Лилу всё прекрасно поняла: она раскраснелась, засмущалась и расцвела ответной милой улыбкой. Определённо, господин Коровин умел затронуть струны женской души! Причем, в его поведении не ощущалось пошлых замашек записного сердцееда. Оттого-то так неотразима была его обворожительность, что действовал он легко и естественно, по искреннему сердечному движению. Его восторженность перед любым прекрасным жизненным явлением, в том числе, и женской привлекательностью, была  неподдельной, что не могло не пленять. 

  Бондаренко, очевидно, привычный к подобным сценам, едва заметно покачал головой, пряча ехидную усмешку.

  На помощь завороженной Лилу пришла Верочка:

  -  А вы папу и маму спросите, если кто-нибудь снова потеряется. Они всех находят,  -  с гордостью ответила она прирождённому обольстителю, отвлекая его от очередной жертвы.

  Анна едва не рассмеялась, услышав этакое бесхитростное хвастовство. Мадемуазель ШтольмАн была свято уверена, что лучше её родителей никого на свете не сыщешь. Вспомнился услышанный ненароком Верочкин разговор с соседским мальчишкой: «Моя мама така-а-а-я!...  Мой папа  -  тако-о-о-ой!» С последним Анна была согласна целиком и полностью.

  -  Непременно! Непременно спросим!  -  обрадованно подхватил Коровин и переключился на Анну.  -  Так к кому нам следует обращаться?

    Анна предусмотрительно спрятала руки за спиной. Этикет этикетом, но мужа расстраивать не хотелось. Ритуал целования Анниных рук посторонними мужчинами Штольман переносил примерно так же, как Анна  -  его внимание, проявленное к чужим дамам. Тем более, здешнее общество вряд ли придаёт особое значение формальной благопристойности и политесу...           

   Штольман опустил Верочку на брусчатку и с явственно видимой неохотой полез в карман за визитной карточкой. Анна, обрадовавшись благовидному предлогу избавиться от поползновений на неуместную сейчас любезность, поскорее взяла дочь за руку. Она мысленно попросила у Верочки прощения за  то, что этот  вполне естественный и необходимый поступок она вынуждена использовать, как нехитрую уловку.

   Мадемуазель Руссель тоже прибегла к помощи Верочки.  Она воспользовалась случаем сбросить с себя чары обольщения с простодушной непосредственностью:  присела рядом с мадемуазель ШтольмАн и что-то ей прошептала  -  едва слышно, но с горячей мольбой. Верочка кивнула и... принялась за перевод, тоже нашептывая Лилу на ушко, чтобы никому не помешать. Теперь Анна поблагодарила дочь еле заметной улыбкой. С самого нежного возраста Верочка никому не отказывает в действенной помощи!

  -  Штольман, Яков Платонович. Глава агентства «Штольман, Штольман и Ко. Сыск и розыск пропавших»,  -  отрекомендовался муж.  -  Анна Викторовна Штольман, моя супруга и незаменимый сотрудник нашего агентства,  -  представил он Анну.

   -  Повезло Саушкину! Сама судьба свела вас с ним, не иначе!  -   восхитился Коровин, взглянув на Анну весьма заинтересованно.  Надо полагать, не миновать ей поднадоевших охов и ахов: «Виданное ли дело  -  дама-сыщик?» Лишь бы не принялся за расспросы немедленно  -  это Якову не понравится совершенно точно.

  Нет, на этот раз обошлось.  Саушкин, изрядно помятый  и взъерошенный, вырвался, наконец, из толпы товарищей и, подбежав к Штольманам, пристроился к новой компании поближе к Вере Яковлевне. Отвлечённый его появлением Коровин поинтересовался:

  -  А, кстати, где вы отыскали нашего ротозея?

  -  Аккурат у того моста, где Государь-батюшка камень в воду уронить изволили, а опосля куча народу покалечилась, его доставаючи, инда один утоп,  -  выпалил вместо Штольманов запыхавшийся Егор, торопливо поправляя одежду.

 
  -  Чего?  -  оторопел Коровин.  -  Какой такой камень? Кто покалечился? Кто утоп? Что за небылицы?

  Анна переглянулась с Штольманом. От этакой баснословной истории даже каменное показное спокойствие Якова дало трещину, и он заинтересованно заломил бровь.

  - Дак...  Всё, как Василий Харитонович сказывал...   -   растерянно ответил Саушкин.

  -  Василий!  -  повысил голос Коровин.  -   А ну, поди-ка сюда, сказочник! Чего это ты, братец, про мост насочинял?

   На оклик приблизился невысокий, солидный мужичок. Выправку он имел солдатскую; лицо  -  круглое, сплошь покрытое веснушками; глаза  -  как оловянные пуговицы. Простецкая конопатая физиономия не вязалась с вполне приличным сюртуком и в особенности  -  с цилиндром, который периодически съезжал мужичку на одно ухо.

  -  Вот, прошу любить и жаловать  -   хлопнул его по плечу Коровин.  -  Василий Харитонович Белов. Маляр, старший мастер декоративной мастерской. Служит у меня с десятилетнего возраста. Уходил от меня в солдаты, воротился. Вообще-то он человек замечательный, серьёзный и положительный. Но иногда как завернет что-нибудь этакое  -  только руками разведёшь. И нипочём не сознаётся, что завирается!

   -  Вы, Кистинтин Ликсеич, никогда-то ничему не верите. А я всё в точности обсказал, что от Ильи Евграфыча слыхал,  -  ответил Белов, обиженно отворотив веснушчатый толстый нос.
 
 
  -  Ты что-то врёшь, Василий!  -  возмутился Бондаренко.

  -  Вот у вас с Кистинтин Ликсеичем Василий всё врет. Веры нету.

   -  Как раз Вера  -  Вера Яковлевна  -   у нас сейчас есть!  -  подмигнул Верочке Коровин.

   -  У вас, Кистинтин Ликсеич, один смехун в голове. Сурьёза никакого,   -   окончательно разобиделся Белов.  -  Я вру?  Давеча  Илья Ефграфыч сами барону Клодту***4 сказывали про Государя, а Василий, вишь, врёт!

  -  Я?!!  -  поразился Бондаренко, но потом призадумался.  -   А, действительно, говорили мы с Клодтом про закладку моста Александра III,  -  протянул он, и вдруг с протяжным стоном прикрыл лицо рукой: 

  -  Ва-си-лий! Закладной камень шестьдесят пудов весил! Их величества и президент Франции молоточками по нему постучали, а царь золотой лопаткой в воздухе помахал, даже без цемента! Чисто символически! Камень, конечно, приготовили отменный: кусок французского гранита, что славится крепостью и прекрасным голубоватым цветом. И мероприятие было торжественное, на высшем уровне: всё расписано, как по нотам. На набережной помост, над помостом  -  шатер, в шатре  -  стол, на столе  -  договор, специальная золотая ручка для подписи, около стола  -  самые высокопоставленные гости, оркестр и почетный караул. А вокруг помоста толпа в тридцать тысяч зевак. К воде самодержцы и близко не подходили! Кто бы их туда пустил?

  -  Вы еще скажите, что Государь не крестился и шапочку не снимал! И что музыки не было!

  -  Ну, головной убор царю действительно снять пришлось, когда  оркестр гимн Франции заиграл. Тут уж хочешь, не хочешь  -  голову обнажать дипломатический протокол требует,  -  признал Бондаренко и заметил в пространство: 

-   И вообразите казус: гимн-то у французов  -  Марсельеза!

  -  Нет, неладно,  -  поджал губы Белов.  -  Мы-то знаем, как оно было!

  -  Да ты сам подумай  -  зачем за каким-то камнем, пусть и голубого гранита, в глубокую речку нырять? Проще другой, похожий доставить!  -  горячился архитектор.

  -  Так ведь хранцузы! Народ такой, бестолковый! Где уж им о запасе-то скумекать!  -  настаивал Белов.

  -  А утопленник у тебя откуда взялся?  -  Коровину с трудом удавалось сохранять серьёзность. Он губы кусал, чтобы не расхохотаться во весь голос.

   -  Кажется, я знаю,  -  ответил Бондаренко вместо Белова.  -  Мы с Клодтом обсуждали технические решения французских инженеров. Видите ли, арочный мост создаёт огромную нагрузку на берега. При его строительстве для укрепления в месте опоры были залиты тонны бетона. Для подводных работ пришлось использовать специальную технологию опускного колодца со сжатым воздухом. К величайшему сожалению, без несчастных случаев не обошлось. Погиб один работник, а у трех десятков человек приключилась кессонная болезнь.

  Белов слушал, кивал, но на лице его явно читалось: «Мели, Емеля, твоя неделя! Уж мы-то знаем, как оно всё было!» В общем, каждый остался при своих.

 
  Господин Коровин откровенно забавлялся. Посмеиваясь, он наблюдал за Беловым и не пытался помочь Бондаренко разубедить упрямца. Вместо этого Константин Алексеевич, видно, решил устроить личный бенефис неуступчивому помощнику и представить его  в полном блеске. Коварно сверкнув глазами, он вдруг спросил, скроив грозную мину:
   

  -  Что же ты, Василий, за Саушкиным не уследил? Кое-как его товарищи уговорили Париж посмотреть, а ты, старшой, взял и потерял? Как же вы его, такого приметного, прошляпили?

  -  Так ить народищщу за воротами  -  ни стать, ни сесть! А он ровно дитё малое, на кажном шагу застревает! Уставится на диковину какую, и не дозовёшься его!

  -  Вы уж не серчайте, Кистинтин Ликсеич, Илья Евграфыч, что я этак опростоволосился... Беспокойства наделал, опять же...  -  покаянно снял шапку Егор.

  -  Хорошо то, что хорошо кончается!  -  Бондаренко, и не думал бранить Саушкина и улыбался вполне сочувственно. Но насмешливый нрав сказался, и без подтрунивания не обошлось и тут: 

  -   Что, Егор, пойдешь ещё по Парижу гулять?  -  спросил он оробевшего плотника с озорной усмешкой.

  -  Не...  -  замялся Саушкин.  -  Мы уж туточки побудем...

 
  -  А что так? Неужто испугался?  -  подначил Коровин.

 

  -  Ну, не без того. Покуда от барышня со мной не заговорили, думал  -  пропал. Все чужие. Мимо идут. Глаза пялят. Чегой-то смеются. Противно. Скоморох я им, что ль?

   -  И-эх, Егорша,  -  покачал головой Белов.  -  Пенёк ты деревенский. Так в тулупе всё лето тута и просидишь.

  -  А нам так сподручнее. Пар  -  он костей не ломит! Нешто лучше в пинжаке ёжиться?  -  отбрил Саушкин.

  -  А сам-то ты, столичный житель,  -  встрял Коровин, обращаясь к Белову,  -  по Парижу в цилиндре гуляешь, а руки синие, не отмыл!

  -  Синие,  -  снисходительно пояснил Белов,  -  потому анилин этакий въедущий. Ничего его не берёт. Когда ещё небо в Рейморду***5 писали...  С тех пор и осталось. А надысь добавил, когда вам краски составлял. А цилиндра  -  чегой ей? И ну её вообще, сниму. А то барышни вконец одолели.

  Василий важно всем кивнул, попрощался и ушёл, полный степенного достоинства.

  Коровин глядел ему вслед едва ли не с умилением, посмеиваясь и любуясь этакой колоритной персоной.

  -  Ничего с ним не поделаешь,  -  поведал он Штольманам.  -  На всё у него свой взгляд, не сдвинешь. Не стоит и пытаться! Свойство у Василья Харитоныча такое, особенное. Всё он путает. И слова переделывает. А мне без него никак. Цвета составляет по моим эскизам, краски готовит. Колорист он  -  каких мало. А уж память у него... Бывало, скажешь ему: «Василий, составь-ка тон, который, помнишь, в «Лакме»***6 на пальмах был». А писали-то Бог весть сколько лет назад! Василий руки фартуком утрёт, подумает, и подмастерьям уверенно так приказывает: «Жёлтый хром, крап роза, браншвейх»,  -  Белова Коровин изобразил мастерски. Даже голос сделался похож!  -  И что же? Тон готов, в точности! Верите ли, сам поражаюсь. И его слушаюсь. У него не забалуешь! Вот он как меня держит, в строгости!  -  и Коровин крепко сжал кулак и энергично им потряс. 

  Пока Коровин разглагольствовал, расписывая таланты своего помощника, Саушкин оставил свой пост подле Верочки, тихонечко подобрался к Бондаренко и и принялся неуверенно топтаться рядом. Что-то мучило его, какие-то сомнения. Помявшись с минуту, он всё же решился и вытащил из кармана смятый газетный листок.

   -  Илья Евграфыч, от мне малец тамошний,  -  он двинул подбородком в сторону ворот,  -   гостинчик преподнёс. Опасаюсь я  -  а ну, как там непотребствие какое? За ради какого рожна им нам подарки дарить?

   Бондаренко ничуть не удивился. Он взял газету, бегло просмотрел желтоватый потрёпанный листок и успокоил плотника:

  -  Это тебе, братец, ещё не повезло. У мальчишек и подношения невеликие. Вот взрослые наших рабочих коньяком угощают. А те и рады  -  повернулся он к Штольману. Неужто намётанным глазом определил в нём ценителя коньяка?   -    Пивными кружками его дуют, к изумлению всей честной компании!

  Штольман снова отмолчался, а вот господин Коровин мечтательно протянул:

  -  Недурно бы как-нибудь с ребятами прогуляться... 

  -  А что, в клубе коньяк нехорош сделался?  -  саркастически осведомился Бондаренко.  -  Или на дармовщинку забористей? Вы бы лучше, Константин Алексеич, чем о выпивке дармовой мечтать, господам Штольманам наши павильоны показали.

  -  И то верно!  -  легко и с величайшим энтузиазмом согласился художник.  -  Хоть как-то вас отблагодарить. Выставка когда ещё откроется, а у нас, поверьте, уже есть, на что посмотреть.     

   -  Боюсь, мы не сможем принять ваше великодушное предложение,  -    воспротивилась  Анна, мельком глянув на дочь. Та держалась по-прежнему бодро. Интересного вокруг происходило более, чем достаточно, чтобы обращать внимание на усталость. И всё же силы маленькой девочки не беспредельны.   -  Мы почти с утра на ногах, а уже вечер близится. Нам домой пора.

  Сказала, и увидела, как опечалилась Верочка. Капризов от дочери ждать не приходилось. Сызмальства Верочка относилась ко всему очень рассудительно и всегда признавала необходимость тех или иных поступков, если они были разумны. Но Анне и самой до ужаса хотелось бы прогуляться по прекрасным палатам и рассмотреть их получше! Она утешающе сжала Верочкины пальчики.

  Верочкино огорчение не укрылось от Саушкина. Он и сам расстроился было, но тут же просиял от пришедшей в голову идеи:

-   Барышня, а вы приходите в гости сызнова! Уговорите папашеньку с мамашенькой, и милости просим  в следующее воскресенье! А уж я тут вам все покажу да обскажу, честь по чести!     

  Верочкины глаза загорелись надеждой и радостью. Расстраивать дочь совершенно не хотелось, но всё-таки Анна попыталась избежать нового посещения. Что-то было не так со Штольманом, и проявилось это по приходу на выставку. Значит, прежде, чем опять отправляться в гости, следовало выяснить причину недоразумения и устранить её.     

  -  Это было бы замечательно, но мы наверняка кому-нибудь помешаем. И Верочку не затолкали бы в неразберихе...  -  нерешительно произнесла Анна, но робкое возражение ничуть не остудило воодушевления Саушкина.

  -   Знамо дело, дитю в сутолоке не место,  -  согласился он, но тут же добавил;

-  Дак по воскресеньям тут, почитай, народу втрое меньше против будней-то. И мы не работаем, и начальство наше отдыхает. Это нонеча я тута всех перебаламутил, вот они и собрались...  Верно я говорю, Кистинтин Ликсеич?

  -  Верно,  -  слегка скиснув, ответил господин Коровин. Неужели его так огорчила невозможность самолично устроить экскурсию?  -  Обязательно приходите! Пропуска мы вам выправим и пришлем с посыльным.

     -  Не трудитесь,  -  во второй раз разомкнул губы Штольман. Неужели откажется? Но Анна не успела испугаться неловкой сцены, которая непременно бы воспоследовала, когда Яков добавил:

  -  У нас имеются собственные ресурсы. Как бы мы иначе попали на территорию выставки?

  Все принялись прощаться

  -  Век не забуду,  -  твердил Егор и кланялся, кланялся, кланялся.

  -  Спасибо вам!  -  не отставали от него Коровин и Бондаренко.

  Насилу распрощались, и Анна вздохнула с облегчением. Теперь можно и к мужу подступиться, чтобы выяснить, что за муха его укусила? Пока они неспешно бредут до ворот, подстраиваясь к маленьким Верочкиным шагам, а мадемуазель Руссель держится поодаль, хорошо бы попытаться улучить момент...

   Но объясниться им было не суждено. Неподалёку от китайских львов навстречу им попалась небольшая процессия. Трое смуглых людей неевропейской внешности тащили  громоздкую кладь. Не успели Штольманы с ними разминуться, как у одного из носильщиков лопнула верёвка, которой был обвязан приличного размера чемодан. Обречённо лязгнули замки, и на тротуар хлынул поток разнообразнейших фотографий. Судя по изображениям, их несли в Индийский павильон.

   Первой на помощь нескладёхе пришла Верочка, затем к ней присоединились Яков и Анна. Мадемуазель Руссель, изумлённо похлопав ресницами, тоже принялась собирать рамки со снимками. Некоторые фотографии защищало стекло, другие были обернуты в папиросную бумагу.

   Яков действовал рационально и сосредоточенно, но как-то нерасторопно. Он двигался медленней и медленней, наконец и вовсе замер. Анна заглянула ему через плечо. Неподвижный Штольман держал в руках фотографию, которой не повезло больше иных. От удара о мостовую стекло треснуло и частью осыпалось. Обычно ловкий Яков взялся за рамку так неудачно, что порезался. Да что с ним такое? 

   Один-единственный взгляд на пострадавший снимок объяснил   причину странной заторможенности Штольмана. Коварное Мироздание и впрямь решило  потешиться, Анне на беду. И она угодила прямиком под его шаловливую, но тяжелую руку.
     

    Примечания:

  *  Если кто-то из уважаемых читателей уже знаком с повестью «Служитель Аполлона», действие которой происходит в 1906-м году, через шесть лет после текущего момента,  -  прошу вас, не негодуйте, увидев в нынешней повести (время действия  -  1900 год) старую сцену! Дело в том, что замысел текущей повести родился как раз при написании предыдущей, и этому кусочку по сюжету и хронологии самое место здесь. В общем, не нашла я иного способа, как выпутаться из временной и сюжетной петли, чем прибегнуть к самоповтору((. 

  **   Илья Евграфович Бондаренко (1870-1947), русский и советский архитектор, реставратор, теоретик архитектуры и искусствовед.

  *** Елизавета Фёдоровна  -  Великая княгиня, супруга Сергея Александровича Романова, брата Александра III, сестра жены Николая II. Широко занималась благотворительностью в различных областях культуры: была попечительницей филармонического общества, учредительницей приюта для престарелых театральных деятелей, покровительницей Строгановского училища и др. Покровительствовала также развитию кустарных промыслов. Задумка устроить на Всемирной парижской выставке кроме Отдела Русских Окраин еще и Кустарный отдел принадлежала ей. Она же стала его патронессой.

  ***4  Барон Клодт  -  Николай Александрович Клодт (1865 — 1918), российский живописец-пейзажист, график, театральный художник и сценограф, один из учредителей Союза русских художников.

  ***5  «Рейморда» — балет А. К. Глазунова «Раймонда», хореография М. Петипа; премьера балета состоялась 19 января 1898 г. в Мариинском театре.

  ***6  «Лакмэ» —  премьера оперы Л. Делиба «Лакмэ» (1883) в декорациях и костюмах К. А. Коровина состоялась в Частной опере С. И. Мамонтова в 1885 г.