-->
КАРТИНКА ПЕРВАЯ
3. Я тайно и горько ревную...
Кто мог знать наперёд, что окаянному мирозданию вновь заблагорассудится попробовать Штольмана на зубок? Определённо, не Яков Платонович. И день начинался так славно...
Сегодняшнее утро заведомо не сулило никаких сюрпризов. Разве что традиционная воскресная прогулка, которую они нынче совершали втроём, несколько затянулась. Одно непонятно - с какой стати их на другой берег Сены понесло? Не мудрствуя лукаво, они взяли, да отправились по довольно сомнительному маршруту: по мосту Сен-Мишель в сад Тюильри, а затем - в сквер Нювель де Франс. Надо полагать, поближе к дому парка бы не нашлось...
Если говорить начистоту, то Штольман подозревал, что резоны - и Анны Викторовны, и его собственные - были просты и незатейливы. Как видно, и их чету не миновала бацилла любопытства, заразившая, кажется, всех парижан поголовно. Источником сих непобедимых флюидов стала будущая Всемирная выставка рубежа веков. Место ей отвели в самом сердце Парижа, обустройством занялись едва ли не сразу после окончания предыдущей, 1889-го года. И чем ближе маячило начало грандиозной ярмарки рукотворных чудес и достижений, тем сильнее возрастал интерес к предстоящему мероприятию.
И вот теперь, когда до открытия выставки оставалось всего ничего, день за днём, несмотря на дурную февральскую погоду, густые людские толпы месят уличную грязь в настойчивых попытках хоть издали, хоть одним глазком, хоть через изгородь, но взглянуть: что делается на огромной строительной площадке, в которую превратились набережные Сены на протяжении более двух вёрст?
С настойчивостью, достойной, по мнению Штольмана, лучшего применения, и искушенные горожане, и приезжие простодушные провинциалы пытаются любыми способами проникнуть на запретную территорию. Путь туда праздным зевакам по решению предусмотрительной администрации категорически перекрыт. И тем не менее, они ухитряются осмотреть будущую выставку - так или иначе. Они катаются на трамваях и, вытягивая шеи, таращатся на крыши строящихся зданий. Они поднимаются на Эйфелеву башню, штурмуют минареты дворца Трокадеро и оттуда обозревают великолепную панораму строительного хаоса с высоты птичьего полёта. Они просачиваются сквозь любые щели, подобно котам, а после слоняются среди незавершённых павильонов и путаются под ногами у тех, кто занят делом.
Ни в коей мере Штольманы не желали присоединяться к предприимчивым бездельникам. Тем более, что для Якова Платоновича сей соблазнительный плод запретным не являлся. Так уж обстоятельства сложились.
Дело в том, что парижская администрация подходила к тратам на обустройство и содержание выставки с чисто французской расчётливостью, экономя каждый франк. В том числе, и в вопросах охраны. Предполагалось, что местные караульщики станут наблюдать за общим периметром, а впоследствии - за теми зданиями и помещениями, где предстояло разместиться французским экспонатам. Чужеземным участникам предоставлялось выкручиваться самостоятельно.
Как впоследствии выяснилось, для Комиссариата Русского отдела этот вопрос поначалу стал сущей головной болью. Прикинув так и этак, установили, что выписывать из России собственную охрану окажется чересчур накладно. Кроме того, очевидно, что гостям Парижа будут невдомёк тонкости местных реалий. Следовательно, мелкие инциденты и недоразумения станут неизбежными, а их разрешение - весьма затруднительным.
В конце концов постановили: набрать охрану из бывших французских полицейских чинов-пенсионеров - тех, кого порекомендует для временной службы управление префекта парижской полиции. Все они подчинялись господину Дюпонуа, отставному полицейскому комиссару и, по совместительству, давнему коллеге комиссара Лекока.* Самому Лекоку, в силу расположения подчинённого ему округа, тоже не пришлось остался в стороне. В дальнейшем ему предстояло множество довольно обременительных дополнительных обязанностей и хлопот по охране порядка на выставке.
Однажды, встретившись с Лекоком за вечерним аперитивом, месье Дюпонуа посетовал на неизбежные проблемы со взаимопониманием: основная масса работников, занятых на обустройстве Русских отделов, совершенно не владела французским. «О, Паскаль, эти русские дикари с их невозможным языком! Одни их имена чего стоят!» - ужасался Дюпонуа. И Лекок проникся горестями бывшего коллеги: представил ему Якова Платоновича в качестве персоны, удачно совмещающей в себе как знание обоих языков, так и необходимые профессиональные навыки полицейского. Стоит ли говорить, что Дюпонуа ухватился за месье ШтольмАна обеими руками?
Штольману совершенно не улыбалось становиться привлечённым сотрудником при охране Русских отделов. Хоть и невелик пост, но вероятность столкновения и знакомства с некоторыми представителями Комиссариата - весьма высокопоставленными персонами Российской Империи - он не исключал. Лишний раз напоминать о своём существовании официальным лицам было совсем ни к чему, но и Лекока подводить не хотелось. В конце концов сошлись на том, что общение с русским начальством возьмёт на себя месье Дюпонуа. Якову Платоновичу предстояла работа по взаимодействию персонала разных наций «в поле».
Хотя пропуском на выставку, к которому прилагались достаточно обширные полномочия, Штольмана снабдили первым делом, побывать на месте будущей службы ему до сих пор не довелось. Его непосредственная работа должна была начаться с завершением строительства, а покамест до этого было далеко. Собственно, Яков Платонович туда не особенно рвался - за миновавшие годы привычка сторониться соотечественников въелась в плоть и кровь. Кто же мог предположить, что в нынешнее воскресенье работа на новом поприще сама найдет сыщика?
В принципе, Штольман не имел ничего против того, чтобы доставить заблудившегося в Париже мОлодца туда, где ему и дОлжно пребывать. Заодно, раз выпала такая оказия, познакомиться, наконец, с местом будущей работы. К тому же, зная своих любимых барышень, не приходилось сомневаться: кто бы ему позволил увильнуть от «спасения утопающих»? И что греха таить - Штольману хотелось порадовать жену и дочь. Что одна, что другая, подобно главе семейства, были чрезвычайно любознательны. Как не потешить столь неодолимую и искреннюю исследовательскую страсть? И отчего бы не совместить полезное с приятным - изучить выпавший расклад и диспозицию, в которой предстояло, некоторым образом, потрудиться на благо Отчизны, в самой лучшей на свете компании?
Пока они кружили в фиакре по узким улицам, Штольман позволил себе слегка развлечься, расспрашивая их новую знакомицу мадемуазель Руссель и попутно обдумывая незатейливую загадку, с нею связанную.
Отчего вдруг эта девица решила примерить на себя роль доброй самаритянки? Во Франции вообще и в Париже в частности, как правило, руководствуются одним неизменным принципом: «Каждый сам за себя». Кроме того, гордые галлы неколебимо уверены в своём интеллектуальном превосходстве, преимуществах своего уклада и образа жизни. Невежественные, беспомощные варвары-чужаки их попросту раздражают. А эта барышня вдруг кинулась на помощь незнакомому «русскому медведю»... Нетипичный случай, не укладывается в обычную схему поведения истого француза... Должно быть девушка, как и многие парижане, донельзя падка на всё небывалое и непривычное. Любопытно, надолго ли хватит её интереса? Столичные жители быстро увлекаются всяческими диковинами, и так же быстро к ним охладевают.
А может, молодой парижанкой движут совсем иные мотивы? Недаром Аня посматривает на неё внимательно и чуть сочувственно. Надобно заметить, взгляды, которые достаются Якову, значительно суровей. Госпожа Штольман, как у них водится, с лёгкостью проникла в его мысли мужа и готова рассердиться на его привычный скепсис в отношении человеческой природы? Не хмурьтесь, Анна Викторовна, черного кобеля не отмоешь добела. Видеть хорошее во всех и вся - в нашей семье по вашей части!
Признаться, Штольман втайне забавлялся, поглядывая на своих визави по коляске. Саушкина можно было заслуженно назвать доподлинным русским богатырём. Мадемуазель Руссель - типичной парижанкой. Двух более непохожих людей мудрено вообразить рядом! Вместе они смотрелись малость комично: он - рослый, широкий - косая сажень в плечах, - немного неуклюжий, очень смирный и застенчивый. Его добротная крестьянская одежда на столичной улице выделялась красочным пятном и казалась настоящей экзотикой. Она - невысокая, тоненькая, одетая скромно, но не без изящества и претензии на истинно парижский шик. Несмотря на некоторую скованность, вполне понятную при незнакомых ранее людях, чувствовалось, что обычно девушка за словом в карман не лезет и спуску никому не даёт. Подлинное дитя большого города! Кого-то она смутно ему напоминала...
Мадемуазель Руссель охотно болтала с Аней и Верочкой. Саушкин порядком дичился и в основном помалкивал, но иногда, побуждаемый мадам и мадемуазель ШтольмАн, тоже вступал в разговор. Ну, удивляться не приходится - любимые барышни Якова неизменно располагают к себе любого мало-мальски приличного человека. Штольману отчего-то мнилось, что молчаливый плотник из села Пищихи человек неплохой, и строить каверзы вряд ли способен. Возможно, Яков Платонович проникся к Саушкину несвойственной для себя симпатией от того, что видел, как тот смотрит на Верочку и Аню: будто на святыню, с трепетным восторгом и чуть ли не с благоговением.
Как ни странно, сыщику виделось нечто общее в обстоятельствах, сложившихся для его семьи и для крестьянина Владимирской губернии. Может, то, что все они в Париже - в какой-то мере чужестранцы? Даже если учесть тот факт, что Штольманы покинули Россию вынужденно и навсегда, а Саушкин - своей волей и ненадолго. И, напротив, Яков и Анна в столице Франции вполне освоились, и для их детей эта страна и вовсе стала Родиной, а Саушкину тут явно неуютно и тягостно.
Яков лишь втихомолку дивился очередной прихоти мироздания, столкнувшей их в Париже с земляком, к которому сыщик испытывал невольное сочувствие. «Эк тебя, братец, угораздило - потеряться! Да не где-нибудь, а в самом средоточии столпотворения чужого города... В этакой ситуации деревенскому жителю и на Родине непросто пришлось бы... Ну, да ничего. Сейчас мы тебя отвезем, а там и самим домой пора. Нагулялись уже».
Нет, положительно, ничего не предвещало, что ехали они прямиком навстречу новому злоключению... Тем внезапней и болезненней оказалась затрещина, ни с того, ни с сего прилетевшая Якову Платоновичу от унивёрсума.
Всё благостное воскресное настроение мгновенно слетело со Штольмана, едва он услышал: «Моя!» - из уст какого-то незнакомого смазливого молодчика. Моя? Моя?!! Пусть бы дальше прозвучало благопристойно-корректное «соотечественница»... Но как смеет этот тип говорить про Анну, его, Штольмана, Анну - «Моя!»?!!! Кровь вскипела мгновенно.
Когда и где они встречались? Отчего Анна утаила от него это знакомство? Нет-нет... Подозревать её в чем-то - непорядочно и недостойно. Надобно приструнить разбушевавшееся воображение. Позабыли, господин бывший надворный советник, чем не единожды обернулись ваши домыслы в отношении чувств и поступков Анны Викторовны в тот памятный год в Затонске? Память освежить требуется? Нет? Ну, так будьте любезны, держите себя в рамочках! Не сметь срываться и закатывать скандал, что бы вам там ни примерещилось!
Чего Якову стоило промолчать, знает только преисподня, куда он мысленно послал этого субъекта. Всплеск испепеляющей ярости совсем не соответствовал обстоятельствам. С чего бы Штольману вот этак, под собою ног не чуя, пойти вразнос? Но был бы псом - рычал бы сейчас и ярился, как цепной сторож при виде вора...
Правду сказать, формально господину Коровину предъявить было нечего: он вел себя без излишней церемонности, но безукоризненно вежливо, любезно и приветливо. Заразительно смеялся, беззаботно и оживлённо болтал, с охотой веселил и занимал разговорами всю компанию, слегка при этом рисуясь. Воистину, ему было не впервой красоваться в центре внимания в роли всеобщего любимца и баловня. Благодарное общество ничего не имело против, и Коровин с видимым удовольствием и не без покоряющей даровитости давал свою искромётную гастроль.
Но взгляд... За один взгляд лукавых тёмных глаз, от которого наверняка сходили с ума дамы, Штольману отчаянно захотелось с размаху зарядить красавцу в зубы. Чтобы неповадно было так глядеть на Анну Викторовну!
Казалось бы, Штольману давно следовало смириться с тем, какое действие оказывает его Аня на всех, у кого имеются глаза. И это при том, что за прошедшие годы в играх, коие испокон веков ведутся между мужчинами и женщинами, его жена так и не преуспела. Флирт, жеманство, лёгкая фривольность, двусмысленное лукавство на грани - это всё не про Анну Викторовну. Нет, Аня в своей пленительной женственности вовсе не была лишена очаровательного кокетства. Но оно было, скорее, стихийным, чем осознанным, и прорывалось совершенно непроизвольно. Намеренно и расчётливо обвораживать и покорять кого-то ради очередной победы Ане и в голову бы не пришло. И тем вернее она околдовывала и притягивала любого, кто мог хоть отчасти оценить и прочувствовать не только внешнюю красоту этой самой прекрасной, самой удивительной на свете женщины.
Не вдруг научился Штольман стоически воспринимать восхищение, которое Анна вызывала во всех встречных-поперечных. Да и научился ли? Память услужливо развернула нескончаемую вереницу портретов мужчин разнообразнейших возрастов и народностей, ставших причиной многократных потерь душевного равновесия сыщиком. Кого в ней только не было: от безымянных приказчиков в лавках транзитных городов до экзотических персон, облечённых властью, вроде раджи Калидаса... Себя-то, сударь, не обманывайте: ревновали и до сих пор ревнуете даже к самым близким ныне людям. Кто до сих пор втихомолку злобствует и негодует, стоит Коробейникову, давно и счастливо женатому, без всякой задней мысли повести себя с Анной чуть более непринуждённо, чем вам хотелось бы? И иных ваших подвигов предостаточно. Помнится, другу их дома, Этьену Марселю изрядно досталось при знакомстве, когда сыщик решил, что журналист проявляет излишне восторженное внимание к мадам ШтольмАн.
Положим, тот же Саушкин Анной тоже восхищается. Но его почтительное поклонение совершенно детское. Он смотрит на Анну Викторовну, как ребёнок на чудо, с простодушным восторгом. У Коровина же восхищение круто замешано на откровенном мужском интересе. Прежде всего он видит в госпоже Штольман прекрасную, манящую Женщину. И он совершенно не собирается скрывать, насколько его к Анне влечет! Ишь, расплылся в предвкушающей улыбке, и глазами Анну пожирает! Взять бы его за ухо полицейским хватом, чтобы чуток пыл остудить, да объективного повода нет... Хотя, тот же Марсель претерпел за гораздо меньшее...
Нечаянный знакомец Анны Викторовны оказался художником. Ещё того не легче! До сей поры персоны, пробавлявшиеся подобными занятиями, возникали на пути сыщика исключительно в связи с неприятностями.
Ко всему прочему выяснилось, что господин Коровин - протеже Великой Княгини Елизаветы Федоровны. Ещё одно обстоятельство в копилку пакостей от унивёрсума за сегодняшний день. Дивны дела Твои, Господи! По странной иронии судьбы самая влиятельная персона английской партии при дворе покровительствует обустройству Кустарной, исконно русской деревни на выставке во Франции, способствуя таким образом укреплению «Сердечного согласия»!
От нежданного привета из прошлого кошки, что и без того скребли на душе, взвыли дурными голосами. Впору вновь отчаяться от тщеты всех усилий, непоправимости напрасных потерь, невосполнимости загубленных жизней... Сам Штольман жив и благополучен до сих пор только благодаря чуду по имени Анна Викторовна. А вот полковнику Варфоломееву, видно, не посчастливилось заполучить этакий подарок судьбы - личного Ангела-Хранителя. Как серьёзная, влиятельная фигура, он сошел с политической доски со смертью Александра III. А его главные противники - Великие Князья Елизавета Федоровна и Сергей Александрович, по совместительству заклятый враг Штольмана, - живее всех живых и в прежней, если не большей силе.
Нерадостные для Штольманов известия всколыхнули горькие воспоминания о собственном поражении десятилетней давности... Тем нестерпимее стало сдерживаться и помалкивать при виде манёвров молодчика, твёрдо вознамерившегося очаровать госпожу Штольман.
Разумеется, ничего лишнего Коровин себе не позволял. И каких-либо неподобающих поступков или замашек от этого безусловно неглупого человека ожидать не приходилось. Не станет он действовать нахрапом, а пустит в ход своё неотразимое обаяние и непосредственность. Штольману ли не знать, как трудно - да что там, невозможно! - им противостоять! Правда, в этом отношении с Анной Викторовной Коровину не равняться. И всё же... Кажется, кроме обаяния есть у них ещё кое-что общее: отношение ко всему сущему. Они оба принимают жизнь с открытой душой во всех её проявлениях: Анна - со спокойной, уверенной, всеобъемлющей любовью; Коровин - с брызжущим радостью восторгом. Чем не благодатная почва для сближения?
Господину живописцу и изображать из себя ничего не требуется - обо всём сама природа позаботилась, наградив его лёгким нравом. И вряд ли он собирается вести тонкую долгую игру или интриговать. Несомненно, он привык, что очарованные дамы сами слетаются к нему, как бабочки на огонь. Пара сияющих, ласковых улыбок, пара полных искреннего восхищения взглядов - и созревший плод сам валится ему в руки. Мягкая повадка уверенного в конечной победе селадона говорила о многом... Этакие типы всегда находят путь к сердцу женщины и добиваются своего, не прилагая особых усилий, исключительно за счет собственного шарма. И то сказать - любезное, жизнерадостное, остроумное обращение действует куда вернее, чем чьи-то полные желчи колкости!
Словно подтверждая выводы Штольмана о его характере, Коровин щедро оделял вниманием всех присутствующих дам, никем не пренебрегая. В этаком виртуозном умении пленять всех подряд чувствовался немалый опыт. Ни на мгновения не упуская Анну из виду, он мимоходом обворожил мадемуазель Руссель. Вон, та уже поплыла совсем, зарделась, как маков цвет, глазки долу опустила...
Экий папильон! Наверняка так же легко и жизнерадостно он срывает подвернувшиеся под руку «цветы удовольствия», а после с той же естественностью и непринуждённостью упархивает прочь! А там - хоть трава не расти!
Впрочем, отчего Штольман вдруг вообразил, что его Анна поддастся обаянию старого знакомца, явившегося, ровно чёрт из табакерки? Она всего лишь вежлива и приветлива с ним, и, по своему обыкновению, сразу взяла дружеский тон. В точности так, как при общении с любым другим представителем мужеска пола, кто ей более-менее симпатичен...
Вот именно. Симпатичен. Далеко ли от простой симпатии до...
Стоп. Этакие мысли до добра не доведут... Анна всегда очень искренна и притворяться совершенно не умеет. Заметно, что общаться с этим типом ей приятно, как может быть приятно беседовать с любой интересной, неординарной персоной. Благо, что этаких персон нынче вокруг - глаза разбегаются... Думается, точно так жена держалась бы с каждым из этих, с позволения сказать, уникумов. У неё даже румянца смущения не наблюдается, как у той же Лилу. Причем, Аня как-то умудрилась очень естественным образом избежать ритуала целования рук. А Коровин-то было разлетелся, прикрываясь этикетом...
Так отчего ж вы, господин сыщик, взбеленились до красной пелены в глазах? Это попросту низко! Нельзя обижать Анну подозрениями, пусть бы и мысленными, но абсолютно беспочвенными! Да вот только сердце ноет, будто в предчувствии будущей потери...
Чёртов этикет! Послать бы в бездну вежливость вместе с учтивостью, воспитанием и правилами приличия! Вместо того, чтобы примерно окоротить Коровина, схватить в охапку своих драгоценных барышень и распрощаться, сохранив инкогнито, пришлось самолично представляться и представлять жену в качестве сотрудника их агентства! Штольман едва зубы не искрошил от едкой злости. Сам того отчаянно не желая, он дал дополнительный повод местному сердцееду заинтересоваться Анной Викторовной ещё сильнее. Хотя, куда уж больше-то... Благо, появление Саушкина немного отвлекло здешнего Казанову от Анны.
Тёплые пальчики сжали его ладонь. Штольман опустил глаза и встретился с удивлённым взглядом маленькой Аниной копии. «Папа, что?» - вопрошали синие очи дочери. Верочка держала родителей за руки, и для завершения картины не хватало только Мити. Штольман разглядел живую цепочку, в которую сейчас безотчётно составилась их семья, - и дурное помрачение немного отступило. Попустило настолько, что Яков сумел выдохнуть, оглядеться и оценить обстановку в целом.
Кажется, здесь имеются внимательные наблюдатели и без пришлого сыщика. Господин Бондаренко примечает происходящее не менее зорко. Сдаётся, он персона совсем иного склада, чем его богемный коллега, и, на удивление, не испытывает перед Коровиным особого пиетета. Он с саркастической ухмылкой встретил очередную победу приятеля над парижской модисткой, а вот на Анну поглядывает с немалым уважением. Хоть на ком-то глаз отдыхает...
И вообще, действо, которое вокруг разворачивается, достаточно занимательно, а местами и познавательно. В иных обстоятельствах и Штольман получил бы немалое удовольствие от подобного представления, а кое-что намотал бы на ус. Местные легенды, во всяком случае, довольно любопытны. И совсем не исключено, что даже столь специфический фольклор когда-нибудь, да пригодится. В богатой практике их агентства чего только ни приключалось. Кто знает, как это все повернётся и отзовется... Но сейчас Штольману было совсем не до того, чтобы всё подмечать и копить сведения про запас.
Отказ жены от осмотра здешних достопримечательностей пролился ворванью на бушующие штормовые волны. Но эффект оказался столь же кратковременным, как и в бурю на море. Тут же Штольману захотелось прибить Саушкина за его неуместную предприимчивость и безудержное гостеприимство. «Эх, братец, до чего же некстати ты встрял!» - рыкнул сыщик про себя, но тут же устыдился и мысленно попросил прощения у дочери. Хорош папенька! А ведь если бы не Аня и не на редкость здравомыслящий Верочкин характер, Штольман, должно быть, давно разбаловал бы дочь до безобразия! Но в отличие от отца семейства это Саушкин - простая душа, - думает именно о том, как Верочку порадовать, а не потакает собственным демонам. Немного же понадобилось, чтобы они пробудились во всем своём неприглядном безобразии...
Штольман уже не чаял вырваться из изощрённой западни, в которую загнало его треклятое мироздание, когда, наконец, Анна Викторовна ненавязчиво подвела всех к мысли, что гостям пора и честь знать. Все принялись прощаться. Самообладание Штольмана трещало по всем швам, покуда Коровин с Саушкиным нескончаемо состязались в уверениях в вечной признательности. Но и после долгожданного расставания, уже уходя, Штольман затылком чувствовал взгляд Коровина, которым тот провожал Анну. Как только выдержки достало не оглянуться и не окинуть господина живописца свирепым взглядом? Если бы не ладошка дочери в руке Якова, вряд ли он сдержался и не выказал бы себя ревнивым идиотом. Коровин - художник. Он достаточно проницателен и внимателен, чтобы разгадать выражение физиономии Штольмана, какой бы непроницаемой она ни казалась самому сыщику.
Верочка, словно что-то почувствовав, так и не выпустила рук родителей и даже прокатиться верхом на плечах отца отказалась. Так они и брели потихоньку, пока водопад фотографий не преградил им путь. Дамы немедленно принялись помогать собирать рассыпавшиеся снимки. Штольман последовал их примеру.
Машинально подбирая рамки и складывая их в раззявленный чемодан, Яков предавался мрачным размышлениям.
Дело повернулось так, что одним сегодняшним визитом Анны Викторовны и Верочки на выставку никак не обойтись. А Штольману пришлось упомянуть о своих возможностях и признаться, что путь к Русским отделам для них открыт в любое время. Не свалял ли он дурака? Своими руками мостить дорожку, по которой Коровину будет проще подобраться к Анне - сущий идиотизм. А как иначе-то? Запереть Анну Викторовну дома и никуда не отпускать? Аня и спорить не станет, Штольмана жалеючи. Слишком она печётся о его душевном благополучии. И кто вы, сударь, будете после этакого? Может, заодно и в паранджу её пожелаете обрядить, для пущей верности, чтобы не пялились, все, кому не лень? Мысль чрезвычайно соблазнительная, конечно, но жаль - сему подвигу случиться не суждено.
Если поразмыслить трезво, придётся признать, что это так бесящее Штольмана знакомство было вопросом времени. С Коровиным он познакомился бы неизбежно, а Анна, несомненно, не осталась бы в стороне и от новой работы сыщика. А уж если Якову вдруг понадобилась бы какая-либо помощь... Его Барышня на Колёсиках примчалась бы немедленно. Судьбу на кривой не объедешь. Штольману ли в этого не знать?
Как же поступить? Как бы там ни было, допустить, чтобы собственные истинные чувства проявились во всей своей красе на белый свет, нельзя ни в коем случае. Прорвавшуюся ревность Анна расценит, как оскорбительное недоверие, и будет абсолютно права. После всего, что им довелось пережить вместе, после того, как Аня неоднократно спасала Якову жизнь, после бессчетного количества раз, когда Штольман с потрясённым удивлением убеждался, что его любят, такого, каков он есть... Это было бы неблагодарно, жалко, глупо... И ладно бы только глупо - рядом с Аней он частенько и выглядит, и ведёт себя, как полный идиот... Но вновь нанести ей обиду?
И дело-то совсем не в недоверии! Этот вопрос - верить ли Ане, что в жизни обыденной, что в той, за чертой - Яков давно и бесповоротно решил для себя раз и навсегда. Но ведь не расскажешь, что не Ане он не верит! Сейчас он не верит в себя. Остаётся терпеть, молчать и не подавать виду. Если на то пошло, он даже расспрашивать Анну не станет, когда и как они увиделись с Коровиным впервые.
Штольман настолько погрузился в раздумья, что невольно вздрогнул от неожиданности, услышав тихий голос жены:
- Яков, у тебя кровь, - негромко и очень напряженно произнесла Анна, подавая ему чистый носовой платок.
Кровь? Да, действительно. Задумавшись непозволительно глубоко, он умудрился порезаться. Но стоит ли банальная царапина столь сильного волнения?
Он перевёл взгляд на снимок и едва не застонал от бессильной досады - так неожиданно пришло подтверждение, что чёртов унивёрсум очень последователен в своём намерении сыграть с ними злую шутку.
С фотографии, сквозь окровавленные осколки, ему кокетливо улыбалась госпожа Нежинская. С той самой фотографии, дубликат которой он собственноручно сжег в первый же день пребывания в Затонске более десяти лет назад!
По большей части госпожа Нежинская - во плоти, или в виде напоминания, - возникала в жизни Штольмана в наиболее отчаянные, муторные моменты. Разумеется, как же и нынче без Нины Аркадьевны обойтись? Без неё сегодняшние хождения по мукам стали бы и вполовину не столь увлекательны! Только напоминания Ане о всех минувших грехах Штольмана сейчас не хватало для полного счастья!
А ведь с утра день был так хорош...
Примечания:
* Комиссар Лекок - герой РЗВ. Впервые появляется в повести Atenae “Сердечное согласие”.
