ИНТЕРМЕДИЯ

  О вкусах не спорят?

  Дом на набережной Гранд Огюстен. Несколько дней спустя.

   

  Александр Францевич Милц отвлёкся от чтения весьма занятной статьи и выглянул из-за развёрнутой газеты: резкий звук раздражённого фырканья и на редкость шумное шуршание бумаги неважного качества нарушили мирную тишину гостиной. Доктор поверх пенсне внимательно оглядел домочадцев, сидевших за обеденным столом, и остановил испытующий взор на рассерженной физиономии Петра Ивановича. Внимательно изучив пребывавшего в изрядной ажитации господина Миронова, Милц перевёл взгляд на скомканный и отброшенный прочь газетный лист и в завершение задал свой коронный профессиональный вопрос:

  -  Голубчик, Вас что-то беспокоит? На что жалуетесь?

  -  И впрямь, я уже созрел, чтобы пожаловаться...  -  буркнул Пётр Иванович, но тут же успокаивающе улыбнулся и поднёс к губам руку встревожившейся супруги:

  -  Сашенька, пустяки, сущие пустяки! Дорогие мои, не обращайте внимание на брюзжание старого, безнадёжного романтика.

  -  Дядя, и чего это тебе вздумалось брюзжать? Что так задело твою романтическую душу?  -  заботливо, но не без затаённой смешинки  спросила голубушка Анна Викторовна.

  Милц мимоходом порадовался этому скрытому веселью: последние дни Анна Викторовна пребывала в нехарактерной для неё печальной задумчивости. Признаться, доктора это начинало тревожить.

  -  Аннетт, вот ты забавляешься, а моя душа и впрямь страдает!  -  с неподдельным трагизмом в голосе заявил Миронов.

  -  Ну, что ты, милый мой дядюшка! Разве я могу? Да и все мы внимание: поведай нам, что тебя опечалило?  -  что бы там ни тяготило Анну Викторовну, её участие к  затруднениям и горестям  иных денно и нощно оставалось неизменным.

   Пётр Иванович в свою очередь обвел глазами домочадцев, выдержал театральную паузу и в итоге объявил:

  -  Дух тщеславия, суетности, верхоглядства,  мишурности, мелочности и прочих неприглядных качеств, обуявший  решительно весь Париж!     

  -  Прямо скажем, дух злокозненный, но  -  не по части Анны Викторовны. Не соизволите ли, любезный Пётр Иванович, снизойти до более подробного объяснения?  -  заломил бровь ЯкПлатоныч. Кстати, не менее сумрачный и молчаливый, нежели его супруга. Как еще уста разомкнуть сподобился? Уж который день и он пребывал в настроении ещё более необщительном противу обыкновения.

  -  Соизволю,  -  милостиво кивнул Миронов.

  Чего-чего, а выступить на публике милейший Пётр Иванович всегда не прочь! Лишь бы в раж через меру не вошёл  -  неполезно непосредственно после обеда.

  -  Дорогие мои,  -  начал свой обличительный спич Пётр Иванович,  -  неужели вы, как парижане  -  если позволите выразиться,  -  с выслугой лет, не ощущаете неумолимой поступи изменений, что неизбежно принесёт нам грядущее общественное бедствие  -  Всемирная Выставка рубежа веков?

   -  Ну, голубчик, эк вы хватили!  -  воспротивился Александр Францевич. Возражать и без того раззадоренному Миронову было, конечно, не самой лучшей идеей, но истины ради доктор не сумел смолчать.  -  Назвать общественным бедствием квинтэссенцию материально-технического прогресса  -  это, право, чересчур! Где, как не на подобных выставках, можно выяснить, в какой степени и в чём именно народы нужны друг другу? Понять и взаимно оценить свои производительные силы и потребности? Так сказать, выполнить мудрый завет древней философии: «Cognosce te ipsum». А в нашем случае, накрепко с ним связанное  -  «Venha conhecernos».* Культура, цивилизация  -  тот связующий людей цемент, который зиждется на этом познании!

  -  Доктор, доктор,  философия  -  это прекрасно, но не слишком ли кудряво сказано о тщеславном желании «людей посмотреть и себя показать»?  -  предсказуемо запротестовал Миронов.

  -  А хоть бы и так!  -  согласился Милц.  -  Что в этом дурного? Встретиться, а заодно  -  опытом обменяться, представить технические и научные новинки,  новые технологии. Полагаю, подобные грандиозные встречи двигают прогресс!

  - Ах, доктор!  -  Миронов драматически заломил руки и едва не сшиб чашку со стола.  -   Мы живём в такое время, когда всякая новость в любой области человеческой деятельности немедленно становится общим достоянием! О каждой новой машине  -  фонографе, микрофоне, телефоне, автомобиле   -   где бы они ни появились, тут же прокричат все газеты! Машину зарисуют, опишут, взвесят и измерят, и через месяц-другой каждый  -  я подчёркиваю, каждый!  -  может её увидеть воочию и приобрести в личное пользование. Ну, конечно, если собственный карман позволит. Полноте, Александр Францевич! Какая поучительность новизны? Какая поступь прогресса? Базар, всего лишь чудовищный базар! Место паломничества к товарному фетишу! Место, где можно решительно всё забыть  -  и отца, и мать, и род, и племя! Нечто ужасное по своей бесконечности, огромности  -  строительство уже раскинулось на много вёрст! Я предвижу невообразимое скопление богатства, труда, культуры, гения, таланта. И это непременно должно ужасать, ибо куда же идти дальше? А люди  -  пойдут! И это уже совсем страшно!

  -  Вас послушать, так обыкновенная ярмарка  -  пусть и огромная,  -  чуть ли не одушевлённый монстр или, напротив, какая-то слепая стихия, бессмысленная и беспощадная,  -  проворчал ЯкПлатоныч. Видно, страстные речи Петра Ивановича расшевелили в нём дух противоречия и вновь пробудили привычку к пикировкам с задиристым дядюшкой.

  - А ведь по сути  -  верно сказано, о ехиднейший мой племянник!  -  Пётр Иванович азартно подался вперёд, нимало не обескураженный численным превосходством оппонентов.

  -  И тем не менее, многие общественные деятели, учёные, писатели с вами не согласны,  -  Штольман подобрал скомканную газету, расправил, нашёл статью, столь возмутившую дядюшку, и прочёл нарочито невыразительным голосом:

  - «Выставка 1900-го года определит философию и выразит суть XIX века  -  великого века, который, завершившись, открыл новую эру в истории человечества.  Выставка, всемирная и универсальная, станет великолепным результатом, неслыханным итогом целого столетия, наиболее обильного изобретениями, больше всего изобилующего науками, которые произвели революцию в экономике Вселенной».

  -  Каково, а? Вселенной! Ни больше, ни меньше! Чёрт бы побрал это пустословие!  -   вскричал в досаде Пётр Иванович.

  -  «Кроме этого,  -  бесстрастно зачитывал ЯкПлатоныч,  -  с каждым новым мероприятием масштаб и значимость выставок возрастает, что позволяет нам называть всемирные выставки инструментом для диалога между странами, а также возможностью для решения внешнеполитических проблем. Пусть все народы работают совместно над великим делом  -  совершенствованием человечества. Да здравствует грядущий международный праздник труда, прогресса и цивилизации!»

  Штольман отложил газету и пробормотал с кривой усмешкой:

  - Спешите видеть! Парад-алле искусства, науки и техники!

   Интересно, это только мерещится Александру Францевичу, или ЯкПлатоныч над самим собой как будто издевается?

  -  Слова, одни слова! Сколько трескучих, пустых фраз! Чего только не напишешь, лишь бы пыль в глаза пустить!  -  пренебрежительно фыркнул Пётр Иванович.  -  При чём здесь совершенствование человечества и прочие благоглупости? Для любой мало-мальски думающей  персоны истинные намерения властей Франции  -  секрет Полишинеля! Каждому ясно, что будущая Всемирная Выставка создалась вследствие политических побуждений совсем не альтруистического разбора. Сколько поражений и неудач на поле боя потерпела Франция ближе к концу века, а?** Вот то-то и оно! Этой стране жизненно необходимо показать иностранцам, что она стОит больше, чем о ней думают.  Успехи в других областях должны затмить прошлые провалы!

  -  Пожалуй, ваши рассуждения в чём-то небезосновательны,  -  с некоторым сомнением протянул Штольман.  -  Во всяком случае, что касается выставки 1878-го года  -  так даже в точку. Тогда Франции надо было показать, что она вовсе не погибла от удара, нанесённого ей немцами во франко-прусской войне. Хорошая причина, не поспоришь. Выставка 1889-го года имела уже более сомнительный резон для устройства: столетие Великой французской  -  и верно, как же без величия-то?  -  революции 1789-го года. И более  -  ничего. Зачем же устраивается нынешняя выставка? Просто ради календарного числа, ради наступления нового столетия? Вот уж, воистину, пыль в глаза.
 
  ЯкПлатоныч, как обычно, зрил в корень!

  -  Элементарно, Ватсон  -  как говаривал наш общий друг, мистер Шерлок Холмс,   -  снисходительно, как несмышлёнышу, пояснил Пётр Иванович.  -  Чем пафосней и пышнее окажется выставка, тем больше новой славы прибудет у Франции. Ловкие галлы в качестве хозяев торжества уже обеспечили себе выигрышную роль крайне необходимого посредника между иными державами. Оглянуться не успеете, как на шею остальным сядут с превеликой для себя выгодой. На русской шее так уже с комфортом устроились.

  -  Будет вам, голубчик! Везде-то вам скверное мерещится!   -  увещевающе произнёс Милц.  -  Хозяева не жалеют ни трудов, ни расходов. Выставка будет стоить Франции не менее пятидесяти миллионов франков!

  -  Берите выше, Александр Францевич! Как минимум, в два раза больше!  -  подтвердил ЯкПлатоныч.

  -  Вот именно!  -  благодарно кивнул Штольману доктор.  -  А чем вам, Пётр Иванович, Entente cordiale  нехорош? Послушайте, ну разве не впечатляющ нынешний союз Франции и России? Каково! Монархическая империя и республика бросились друг другу в объятия к вящему изумлению всей Западной Европы! Нынче в Париже малейшее соприкосновение французского с русским пропитано духом того аllіапсе'а, что оставил России в наследство Александр III-й.

  -  И не только духом,  -  поморщился ЯкПлатоныч.  -   Чувства претворились во вполне монументальные сооружения. А среди новых бульваров нашлось место и аллее Николая II.

  -  Ты мост  Александра III имеешь в виду?  -  подняла голову Александра Андревна.     

  -  И его, и российские павильоны,  -  пояснил Штольман.  -  В прошлое воскресенье нам с Анной Викторовной довелось побывать и на мосту, и на строительстве Русского отдела. На той самой Выставке, против которой вы, Пётр Иванович, столь рьяно ратуете. Должен отметить, что сооружения впечатляют, а участок под строительство весьма велик. Не поскупились французы на квадратные метры.

  -  Должно быть, за каждый квадратный метр до сих пор идёт ожесточённая борьба,  -  поддержал Штольмана Александр Францевич.  -  Попадалось мне несколько бюллетеней, где иные комиссары чуть не хвастались тем, что удалось вырвать у комитета выставки несколько лишних клочочков дополнительного места. А у России участок самый большой!***

  - Марианна***4 всего-навсего заигрывает и раздаёт авансы  -  отмахнулся Пётр Иванович.  -   Отчего бы не сделать реверанс в сторону того, кому предстоит стать твоей дойной коровой?       Демонстрация хорошего отношения  стоит так мало, если есть перспектива подзаработать! А русский медведь оглянуться не успеет, как его шкура на плечах ветреной кокетки окажется!

  -  Кстати, газеты, что вы критикуете, уже полны хвалебных статей о Русском отделе,  -  вклинился Милц в обвинительную филиппику Петра Ивановича.  -  И вообще, обе страны всячески демонстрируют дружбу и согласие. А что до выгоды  -  так и мы тут не без прибытка! Наши коммерсанты определённо своего не упустят!

  -  Не обольщайтесь! Мы для них  -   варвары и дикари, во веки веков. Ну, если угодно, чрезвычайно экзотичные варвары и дикари. Вот приятель мой побывал на прошлой парижской выставке. По сю пору кипятится! Была там так называемая «Русская изба XV века». Держал её некий Дмитрий Филимонович  -  уфимский купец. Ну-с, обустроил он заведение, как тут говорят, в стиле «a la russe». Снаружи  -  черный хлеб, калачи, баранки. Внутри  -  кумачом обтянуто, деревянная русская посуда на полках, на столе  -  огромный кипящий самовар. Угощали традиционными блюдами  -  щами, кашей, чаем. А вы сами знаете, мои дорогие, что в Париже хорошего чаю  -  днём с огнем не отыскать. Не любят французы чай. «Так вот,  -  рассказывал приятель,  -  публика здешняя прогуливается, любопытствует, пальчиками на «жилище дикарей» указывает, ужасается  -  что, мол, за азиатчина? Как этакое употреблять возможно? И  -  верите ли?  -  такое зло меня взяло! «Ах вы,  -  думаю,  -  канальи спесивые! Сейчас я вам покажу, как в России чай пьют!» Взял, да преспокойно выпил пять стаканов чая подряд  -  зеваки аж глаза выкатили. А я ушел, как ни в чём не бывало. Знай наших!»

  -  Ну, по крайней мере, ваш приятель чаю всласть напился,  -  заключил ЯкПлатонович под общий смех.

  -  Но, Пётр, Яков, согласитесь: устроить грандиозный смотр достижений многих стран и предоставить для этой цели собственную столицу  -  не самый худший способ заработать.  -  спокойно и рассудительно вступила в спор прекрасная госпожа Миронова. Кажется, нынче и Александра Андревна взяла сторону оппонентов супруга, оставив его в гордом одиночестве.  -  Брать не силой, а обаянием привлекательности  -  это ли не искусство?

  -  Ну да, ну да,  -  покивал Пётр Иванович, заметно сбавив тон и посылая жене извиняющуюся улыбку. Что, впрочем, не меняло сути его выступления.  -  Очаровать, обольстить, загипнотизировать  -  и употребить по назначению!

  -  Страсти какие!  -  пряча улыбку, проговорила Анна Викторовна.  -  Дядя, по-моему, вы с Верочкой Киплинга начитались. Вот тебе вместо Парижа удав и примерещился! Право слово, не стоит преувеличивать! Да и россияне  -  не безголовые мартышки!

  -  К тому ж, где ж ещё встречаться, как не в Париже?  -  подхватила Александра Андревна.  -   Здесь скопилось немало богатств, культурных и художественных. А по части развлечений и гастрономических изысков Париж и вовсе  держит пальму первенства. Пожалуй, ни в одном городе Европы нет таких благоприятных условий для взаимного сближения. Уж то, что всех влечёт в Париж, ты, Пётр, отрицать не станешь?

  -  Разумеется, не стану! Именно, что влечёт!  -  Пётр Иванович приподнялся, выдернул злосчастную газету из рук Штольмана и поспешно её развернул.  -   Сашенька, прости великодушно, один момент... Сейчас... где же это... А, вот, нашёл! «Всемирное движение сил  -  восклицает один из парижских публицистов,  -  сходится к Парижу, как меридианы к полюсу!» Вот! И захочешь позабыть  -  так не позволят! А по мне, так Париж самочинно провозгласил себя столицей мира! И всех заморочил своим самомнением!  -  Пётр Иванович вновь закусил удила и повысил голос.

  -  Господи, дядя, а Париж-то тебе чем не угодил?  -  изумилась Анна Викторовна.  -  Я думала, ты его обожаешь!

  -  Верно, обожаю, ещё как обожаю! И всем он мне угодил, всем! Оттого и жаль мне его.

  -  Париж нуждается в жалости? За что же его жалеть?  -  подняла в удивлении соболиные брови Александра Андреевна.

  -  А вы оглянитесь вокруг, когда в следующий раз на улицу выйдете. Оглянитесь, и увидите: город уже понемногу наполняется громадной наплывною толпою чужаков. Покамест это французы из провинций   -  в сущности, те же праздные бездельники, жадные до развлечений. А что будет дальше  -  и подумать страшно! Наплыв увеличится. Он уже производит заметное повышение цен на помещения, продовольствие, предметы первой необходимости. Толкотня там, где на достопримечательности глазеют, возрастёт многократно. Добраться куда-либо станет затруднительно. Дороговизна и сутолока наезжего люда сделают жизнь в городе невыносимой на продолжительное время. Самый характер города переменится  -  он уже меняется!

  Пётр Иванович бросил свёрнутую в трубку газету, которой он дирижировал собственную речь, схватил со стола чудом уцелевшую чашку и залпом проглотил остатки остывшего кофе. Но их явно было недостаточно, чтобы притушить разгоравшийся пожар красноречия:

  -  Вы не могли не ощутить этой перемены! Прежде жизнь городских улиц была полна не только искромётным смехом, колким остроумием, весельем и жизнерадостностью. Но вдосталь было и труда, и строгой размеренности, дисциплины. Что же нас теперь ожидает? А я вам скажу, что! Сборище публики, слетевшейся на приманку рекламы и курьёза, падкой до сомнительных развлечений! Попомните мои слова  -  подобное не может не сказаться на общественном порядке и морали. Выставка соберёт в себе все пороки, всю безнравственность Земного шара, и всё это рано или поздно обернётся вспышкой преступности, а после расползётся из Парижа по провинциям.

  - А вдобавок к тому  -  десять казней египетских,  -  подхватил насмешливо Штольман.  -  В особенности гром, молнии и огненный град.

  Александр Францевич не мог не отметить, что прозвучало это довольно натужно, словно ЯкПлатонович возражал не столько Петру Ивановичу, сколько самому себе.

  -  Тебе, племянничек, всё бы язвить,  -  а вот Пётр Иванович сомнений сыщика не уловил.  -  Нет, чтобы вспомнить прошлую осеннюю непогоду! А ураган в начале нынешнего февраля вы уже позабыли? Град, не град  -  а ветер был яростный, беспощадный! Между прочим, из всех выставочных построек больше всего досталось павильону города Парижа. Его разметало до основания! Это ли не перст судьбы? Кара небесная, как она есть!

  -  Пётр Иванович, вы нашу гостиную с амвоном не перепутали часом?  -  осведомился ЯкПлатоныч, и на скулах его заходили желваки.

   Но Миронову в горячке спора было не до того, чтобы различать настроения собеседника:

  -  Веселишься? Э-э-э, да что с тебя, материалиста, взять? Где тебе прочувствовать напряжение астральных струн твоей душой, закрытой от тонкого мира...

  -  Вынужден признать: что не дано, то не дано,   -  неохотно проговорил сыщик, заметно помрачнев.   -  Как и то, что некоторые ваши выкладки вполне логичны,

  -  Где бы записать, что Штольман со мной согласился?  -  возопил Пётр Иванович.

  -  Дядя, не перегибай палку!  -  возмутилась Анна Викторовна. Не бывало этакого, чтобы она не бросилась ЯкПлатонычу на помощь, вне зависимости, в ссоре они, или нет! Во всяком случае, на памяти Милца. А отчего бы Александру Францевичу об их ссорах поминать вздумалось?   

  От грозной выволочки племянницы Пётр Иванович моментально остыл и раскаялся.

  -  Гм, да, увлёкся. Яков, покорнейше прошу меня простить. И впрямь, перегнул. Хорошо, оставим слишком тонкие материи. Вернёмся к прозе жизни. Что вы скажете об огромных издержках, которые Всемирная Выставка уже поглощает десятками миллионов? И куда же идут эти средства? Годы подряд люди тратят безумные деньги и расточают неимоверное количество рабочего времени. Для чего? Да лишь затем, чтобы блеснуть на краткий срок! Произвести впечатление! Вы только вдумайтесь: пройдет каких-то полгода, и все плоды колоссального труда безжалостно пойдут на слом. Растрачивать столько сил, времени, ресурсов  -  ради чего? Ради фикции? Миража? Фаты Морганы?

  -  Голубчик, как-то совсем безнадёжно у вас выходит,  -  сострадательно вздохнул доктор. Пётр Иванович столь искренне сокрушался о несовершенствах Унивёрсума, что нельзя было ему не посочувствовать.   

  - Пожалуй, тут я с тобой соглашусь,  -  нахмурилась Анна Викторовна.  -  Уже сейчас Русский отдел выглядит очень основательно. Труда и фантазии в него вложено  -  и вообразить невозможно, сколько! Мы в этом в прошлое воскресенье убедились. Действительно, будет очень жаль, когда придётся убирать этакую красоту...

  -  То-то и оно!  -  поднял палец вверх Пётр Иванович.  -  Что, ну что осталось в Париже после прошлой выставки?

  -  Ну, что-то, да осталось?  -  примирительно произнёс Милц.  -  Дворец Трокадеро, например. И башня! Неужто вы забыли об Эйфелевой башне?

  Александр Францевич тут же пожалел о своих, казалось бы, вполне резонных аргументах. Он-то хотел успокоить Петра Ивановича, а получилось, будто масла в костёр плеснул!

  - Эйфелевой башне?  -  взвился Миронов.  -  Этом красном чудовище?***5 Этой вычурной, мелочно-расчётливой конструкции, плоде скудной фантазии проектировщика? Этом позоре Парижа, подавляющем окружающий ландшафт, как великан малых ребят? Этом намозолившем глаза ржавом гвозде? 

  -  Собственно, что Вы, голубчик, против башни имеете? Как-никак  -  символ достижений французской науки и техники!  -  искренне удивился Милц. Вот уж не подозревал он в Петре Ивановиче столь радикального ненавистника воплощённой в реальность сказки Жюля Верна! 

  - Александр Францевич, уж от вас-то не ожидал подобной слепоты!  -  обрушился на Милца Миронов.  -  Неужто вы даже краем уха не слыхали,  сколько самоубийц приходится на тысячу посетителей башни? Семнадцать человек! Удивительно, как  ещё вся эта публика не осаждает Аннетт днём и ночью?

  Доктор хмыкнул в бороду. Да кто бы им позволил нарушить покой госпожи Штольман? ЯкПлатонович как-то поведал Милцу об интереснейшем феномене, который выяснился в процессе... эм... совместных спиритических практик супругов. Объятия Штольмана успешно снимают часть весьма неприятного воздействия потусторонних сущностей на его жену. Доктору и самому довелось наблюдать это явление, и с ЯкПлатонычем вдвоём за рюмкой коньяка они неоднократно о нём судили да рядили, но  приемлемого  объяснения так и не нашли. ЯкПлатоныч и сейчас готов отстаивать здравие и благополучие супруги, вон, как глазами сверкает на не в меру разболтавшегося дядюшку, затронувшего провокационную тему!

  Пётр Иванович, несмотря на горячность, немедленно впечатлился безмолвной выволочкой, осознал, что был неправ, и зачастил, отвлекая: 

  - И ничего удивительного, ничего удивительного! Видели бы вы, как устрашающе полыхали в ночи багровые огни на её площадках  -  не факт, что сами в уме остались бы! Не передать, какая тоска меня охватывала, когда доводилось мне смотреть на это зловещее свечение!

  Когда это Пётр Иванович успел побывать на предыдущей выставке? Помнится, в 89-м он пребывал в Затонске вплоть до ноября... До того мрачного ноября, когда события пустились вскачь и принялись стремительно закручиваться чёрной воронкой, которая едва их всех не поглотила. Каналья Ребушинский, вракам коего, к своему стыду, Александр Францевич едва не поддался, в чём-то описал ситуацию верно. Но за неимением информации об источнике страшных бед всю вину борзописец возложил на Петра Ивановича с Анной Викторовной. Прямо скажем: что господин Миронов-младший, что сам Милц повели себя не лучшим образом. Дядюшка  -  сбежав за границу  -  как впоследствии выяснилось, в Париж,  -  и оставив племянницу почти в отчаянном положении; доктор  -  впечатлившись россказнями Ребушинского настолько, что поверил в пресловутую Черную Воронку.

  А если впечатления, доставшиеся Петру Ивановичу на излёте Выставки  -  стремительно последовавшее воздаяние за трусливый проступок? И доктора возмездие в виде кулаков уваковского громилы настигло очень скоро... «Что-то вас, батенька, не в ту степь понесло,  -  строго укорил себя самого Александр Францевич.  -  Видно, сказывается многолетняя близость к непознанному и трансцендентальному. Этакое любого материалиста укатает! ЯкПлатоныч  -  и тот не устоял!»

  -  Лучше бы этого монстра тоже разобрали сразу, как и намеревались!  -  продолжал тем временем бушевать Пётр Иванович.  -  Так нет же  -  отложили демонтаж на двадцать лет! Слишком выгодным предприятием для города оказалась башня, изволите видеть! И мы будем вынуждены еще добрых десять лет созерцать отвратительную тень ненавистной колонны из железа и винтов!

  Доктор краем глаза приметил, как переглянулись Анна Викторовна и Яков Платонович.  Они-то никак не могли видеть осенью 1889 года сию апокалиптическую картину, ибо ровно тогда сами переживали свой личный Апокалипсис в Затонске.

  -  Петруша, что уж в ней такого отвратительного?    -   увещевающе обратилась к мужу Александра Андревна.  -  Стоит себе сооружение, туристов привлекает. Множество людей желают засвидетельствовать своё почтение этой трехсотметровой железной даме! Насколько я знаю, всего за год удалось практически полностью возместить затраты на строительство башни!

  -  Сашенька, всё, всё во мне протестует при взгляде на эту чернильную кляксу в небе Парижа!

  -  Так чернильная клякса или ржавый гвоздь?  -   ЯкПлатоныча, как обычно, экзальтированными речами было не пронять, и он не скрывал своего скептицизма.  -  Вы бы определились, Пётр Иванович!

  Петр Иванович надулся было, замкнувшись в обидчивом молчании, но тут же его и прорвало:

  -  Могу ещё добавить: старая дымовая труба!

  -  А я бы не отказалась подняться наверх  -  мечтательно протянула Анна Викторовна.  -  Посмотреть на Париж с высоты птичьего полёта. До сих пор как-то не довелось.

  -  Учтите, Анна Викторовна, лифты на башне заработают только с началом Выставки,  -  предупредил  ЯкПлатоныч.

  -  А я бы и пешком прогулялась!  -  решительно тряхнула головой госпожа Штольман.

  -  Но милая, это же больше полутора тысяч ступенек!  -  ужаснулась Александра Андревна.

  -  Если уж так подмывает ощутить себя птицей, предпочтительней за ту же цену в 5 франков на воздушном шаре подняться,  -  пристукнул по столу ладонью Миронов.  -  Опять-таки, на десяток аршин выше башни будет, а к тому ж диплом выдадут. Ситуаэн***5 такой-то, летал, мол, собственной своей особой на 400 метров от земли... Право, Аннетт, ты меня фраппируешь! Уделять время и внимание этому выкидышу технического прогресса?!! Тебя извиняет только то, что ты впервые увидала  Париж, когда это недоразумение уже испортило его лик! 

  В гостиную заглянула Жаннетт, нашла глазами Анну Викторовну и сделала ей какой-то знак. Та в ответ поманила её к себе. Вслед за госпожой Сакен в комнату степенно прошествовал  Граф Рыгайлов, неслышно приблизился  к Александре Андреевне, уселся у её ног и положил голову ей на колени. Та рассеянно потрепала его за длинные шелковистые уши. Пёс удовлетворенно вздохнул и прикрыл глаза.

  -  Дядя, милый, да что же ты ополчился на эту несчастную конструкцию? Всё-то в ней тебе нехорошо: и вид, и форма, и положение, и освещение... В конце концов, не одному Затонску выступать во главе прогресса! И Париж к электричеству приучать пора! -  Анна Викторовна, следя глазами за приближающейся Жаннетт, не оставляла попыток остудить буйную головушку расходившегося родственника.

  -  Начали приучать, а как же!  -  не унимался Пётр Иванович.  -  И ладно бы люди оценили преимущества электрического освещения там, где оно необходимо. Они же радуются тому, что теперь можно развлекаться всю ночь напролет!

   -  Когда это отсутствие достаточного освещения мешало гулякам и бездельникам?  -  хмыкнул Штольман.  -   Скорее, свечи, керосиновая лампа, газовый рожок  -  для ночных забав, законных и, тем более, незаконных  -   преимущество. Тёмные делишки проще обстряпывать в темноте.           

  -  Да, но люди  электричество не как техническое достижение воспринимают, а как невероятное чудо!

  -  Пё-ё-ё-ётр Иванович! А когда бывало иначе? Любое незнакомое и непонятное переводится в разряд чудес, и начинается мифотворчество!  -  не удержался Александр Францевич, чтобы не вставить свои пять копеек.

  -  Вы не представляете, доктор, как вы правы!  -  оживился Миронов.  -  Не приходилось ли вам слышать нынешние страшилки и побасёнки? Вот, Жаннетт не даст соврать!

   Жаннетт, склонившаяся было над ушком Анны Викторовны, едва не вздрогнула. Она распрямилась и, робко улыбнувшись, поведала тихонечко:

  -  Говорят, что по ночам на безлюдные улицы выходит Фея Электричества. Она бродит по городу, и горе тем, кого она встретит. Она забирает несчастных с собой, и больше их не увидит никто и никогда!

  Сказала, и страшно смутилась, услышав общий смех. Анна Викторовна строго погрозила весельчакам пальцем и ласково взяла Жаннетт за руку:

  - Ты что-то хотела мне сказать?

  -  К вам там пришли. Просят мадам ШтольмАн принять... Одна дама...

  - Дама?  -  удивилась Анна Викторовна.  -  Хорошо, я сейчас спущусь.

   За полуприкрытыми дверями гостиной послышалась какая-то возня и пыхтение. Пока Александр Францевич сообразил, что в коридоре, скорее всего, затевается очередная детская шалость, он отвлёкся и потерял нить беседы. Когда Милц включился в разговор вновь, Пётр Иванович продолжал разносить в пух и прах всё, что связано с грядущей выставкой:

  -  Ноги моей не будет на этом чудовищном базаре! А ты, племянник, тоже собираешься поспособствовать этому делу без начала и конца! Вот тебе уже и жетон вручили! Как раз впору будет Графу на ошейник прицепить!

  По-видимому, он имел в виду пропуск на строительную площадку, которым снабдил Штольмана месье Дюпонуа.

  -  Пётр, ну что ты, право! Брелок смотрится вполне изящно!  -  укоряюще вздохнула Александра Андревна. Она, слушая супруга, гладила пса по голове, задумчиво и ласково улыбалась, и от этой улыбки все громы и молнии господина Миронова теряли большую часть своего накала и беспощадности.  Как бы ни изображал Пётр Иванович Зевса-громовержца, доктору было совершенно ясно: пожелай госпожа Миронова посетить выставку немедленно, её супруг тут же покорится, и не без удовольствия.

  Граф Рыгайлов поднял голову с пригретого места, встал и потрусил к Петру Ивановичу. Добрался, поставил лапу ему на колено и проникновенно заглянул в глаза.

  -  Один ты меня понимаешь, брат,  -   пробормотал Миронов, ероша шерсть пса.

  -  Вам, Пётр Иванович, неплохо бы пустырнику принять. Или валерьянки. Что-то у вас нервишки пошаливают,  -  вынес свой вердикт Александр Францевич.

  -  Я не трепетная барышня, чтобы меня валерьянкой пользовать!  -  проворчал Миронов, но без прежнего запала.

  -  Приличный пациент должен соответствовать поставленному диагнозу,  -  не преминул подначить ЯкПлатоныч, но тоже как-то не всерьёз, по инерции.

  -  Дядя, да что с тобой? Отчего ты нынче рвёшь и мечешь? Ты что-то видел?  -  спросила Анна Викторовна, поднимаясь из-за стола.

  -  Нет, нет...   -  замахал руками Пётр Иванович.  - И предчувствий никаких... Всего-навсего здравый смысл и логика.

   Анна Викторовна кивнула Жаннетт и утешающе погладила дядюшку по плечу. А ЯкПлатоныч не стал опровергать этакую сентенцию родственника вслух,  за что доктор был ему весьма признателен. И хорошо, что Штольман всего лишь бровь круче заломил. Очень уж Пётр Иванович разгорячился. Увлекающаяся он персона всё-таки!

  Впрочем, Штольману было не до колкостей. Он провожал глазами жену, уходившую из гостиной. И отчего-то Александру Францевичу вновь вспомнился Затонск.

                                                                   ***

  Выходя из гостиной, Анна едва не ушибла дверью носы неразлучной троице. Дети  -  Верочка, Митя и Максим,  -  чинные послеобеденные посиделки взрослых не жаловали. Вот и сегодня они ускакали от стола при первой же возможности. Так-так-так... И что же заставило их вернуться и притаиться у выхода? Какое очередное грандиозное начинание?

  -  Не получилось,  -  шепотом горячился Максим.  -  Граф возле аташки Пети сидит.

  -  Ну, восемь раз из девяти  -  очень неплохой результат,  -  рассудительно возражал Митя.

   -  Эх, вы!  -  укоряла Верочка.  -  Пока вы Графа догоняли, я тут ждала. Я видела, как он сперва к бабушке Саше подошел!

   Порядком замусоленный носовой платок Александры Андревны, примеченный в руках сына, разъяснил ситуацию целиком и полностью. Дети снова тренируют Графа брать след! Уж полгода, как Митя с Максимом загорелись этой идеей  -  воспитать из собаки помощника для розысков. Митя подошел к делу основательно: обсудил вопрос с отцом,  посетил вместе с ним библиотеку, где они разыскали подходящее пособие, и вот теперь методично и  -  признаем!  -  вполне успешно приучал пса к новым обязанностям: разыскивать всех членов семейства, где бы они ни обретались. Граф, кажется, совершенно не возражал. Напротив, был в полном восторге от увлекательной игры!

   - Девять из девяти,  -  подтвердила Анна слова дочери.  -  Молодые люди, не забудьте вернуть платок Александре Андревне. И желательно сперва его постирать. Очень желательно!  -  подчеркнула она голосом.

  Мальчишки переглянулись, потом одновременно посмотрели на Верочку.

  -  Даже не думайте!  -  со всей возможной строгостью заявила Анна.

  Две чернявые головы  -  одна кудрявая, другая  -  с прямыми блестящими волосами цвета воронова крыла  -  дружно опустились. Раздалось удручённое сопение.

  Пожалуй, несчастный платок ждёт незавидная судьба. Вряд ли он переживёт эту стирку. Но педагогика, как любое искусство, требует жертв, не так ли?

  С чувством исполненного родительского и воспитательского долга Анна направилась к лестнице на первый этаж. Жаркая дискуссия в гостиной и происшествие у дверей привели её в неожиданно умиротворённое настроение. Казалось бы, очередной искромётный концерт, устроенный дядюшкой, должен был расшевелить и подстрекнуть мучавшие Анну страхи и тягостные предчувствия. Но, как ни странно, ей стало легче. О чём тревожиться, если всё идёт, как обычно? Вернее всего, она и уцепилась за эту обыденность, чтобы найти в ней утешение и успокоение. Теперь, когда возникла угроза её утраты, она стала вдвойне дорогой и милой сердцу.

  Любой способ хорош, чтобы убедить себя: ничего-то не изменилось. Ну, в самом деле! Мало ли, что Мирозданию вздумалось позабавиться, подкинув Якову напоминание об его прошлом? С чего Анна вообразила,  что Яков непременно начнет сожалеть о былом, а то и попытается его вернуть? Он ведь здесь, с ней, он никуда не делся. Сидит сейчас в гостиной и, наверно, продолжает с дядей препираться. Анна давно заметила, что её любимые мужчины получают истинное удовольствие от пикировок, только оба тщательно это скрывают. И задирают друг друга  -  ну, ровно два подростка! И сегодняшняя перепалка мало чем от иных отличается!

  И, может, то, что Яков изменился, мерещится Анне от страха его потерять? Как бы то ни было, у него и раньше случались приступы молчаливости. И совсем не обязательно, что причиной нынешнему стало напоминание о госпоже Нежинской! Или Анна просто-напросто обманывает себя самоё, предаваясь напрасным надеждам? 

   Довольно себя накручивать. Тем более, что её ожидает какая-то дама. Ну, и где она?

     Анна ступила на лестничную площадку и увидела в сумрачной прихожей невысокую женскую фигуру. Чувство дежа вю, обрушившееся на Анну, было столь острым, что она едва не задохнулась. Вот так же медленно спускалась она когда-то по ступенькам под сухой стук собственных каблуков. Так же пребывала в растрёпанных чувствах, разве что противу нынешнего  -  в полнейшей уверенности, что жизнь её кончена. Так же стояла к ней спиной темноволосая женщина, делая вид что рассматривает картину на стене. Так же завивались короткие тёмные прядки, продуманно выпущенные из изысканной причёски на на длинную обнажённую шею, оттеняя её белизну. Так же не спеша поворачивалась она к Анне, шелестя черным платьем...

  Вот сейчас она развернётся, и Анна увидит достопамятное большеглазое лицо с узким подбородком и большим чувственным ртом. На пухлых губах порхает лёгчайшая светская улыбка. Как ни вглядывайся в эти карие очи  -  ничего не различишь за непроницаемым покровом высокомерного апломба. Красивое, исполненное самообладания, лживое лицо, в котором упорно видится нечто змеиное. Ещё мгновение  -  и вкрадчивый, негромкий голос веско произнесёт: «Простите за столь поздний визит, но у меня к вам неотложный разговор. Вы не должны никуда уезжать. Вы должны остаться».

  Она обернулась  -  и наваждение сгинуло. Навстречу Анне робко улыбалась их недавняя случайная знакомица, мадемуазель Руссель.

  Так вот кого она с первого взгляда напомнила Анне! И понятно, отчего Анна не тотчас это осознала. Она слишком долго старалась оставить боль и ревность прошлому, изгнать из памяти ту особу, забыть её, как тягостный сон. К тому же, не настолько и велико это сходство, показавшееся ошеломляющим минуту назад. Совпадение обстоятельств встречи и неяркое освещение прихожей сыграли с Анной недобрую шутку. Хрупкая, невысокая, изящная фигура, тёмные кудрявые волосы, удлинённое лицо с большими карими глазами, лёгкая схожесть черт   -  вот, пожалуй, и всё подобие двух очень разных женщин, Впрочем, этого хватило, чтобы давеча пробудить у Анны смутные опасения...

  Сейчас, когда Анна глядела на посетительницу вблизи, даже та малая похожесть стала почти незаметной. У мадемуазель Руссель было очень выразительное лицо, на котором можно было читать все её чувства, как в открытой книге. Девушка явно ощущала себя не в своей тарелке. Ей понадобилось немало мужества, чтобы решиться сюда прийти. Анна немедля отодвинула на потом мучительные самокопания и постаралась улыбнуться гостье как можно приветливей. Что ни говори, бедная девочка не виновата, что некая неприятная персона из прошлого слегка схожа с ней внешне.

  -  О, мадам ШтольмАн, я прошу прощения за то, что насмелилась к Вам обратиться со своими затруднениями...  -  неуверенно начала мадемуазель Руссель. Нервничала она ужасно. Сама того не замечая, она теребила сумочку, сжимая её с такой силой, что пальцы побелели.  -  Но мне отчего-то показалось, что Вы не откажете мне в помощи...

  -  И Вы совершенно правильно поступили,  -  Анна ободряюще положила ладонь на вздрагивающие пальцы, которые оказались ледяными.  -  Прошу Вас, не волнуйтесь так. Давайте пройдем в наше агентство. Нам принесут чай, и Вы расскажете, что у Вас стряслось.

  Анна жестом пригласила молодую француженку следовать за собой и направилась в контору.

  -  О, благодарю, благодарю Вас! Я сразу поняла, что Вы очень добры!  -  смущённо бормотала мадемуазель Руссель, поспешая за Анной.

   От чая она отказалась, предпочтя перейти к делу не откладывая. Но сразу изложить свою проблему у неё не получилось: усевшись у стола, покрытого зелёным сукном, она, кажется, растеряла последние остатки смелости. Анна снова ободряюще ей улыбнулась и, вспомнив сегодняшнюю содержательную послеобеденную беседу и приемы Александра Францевича, произнесла с его «докторской» интонацией:

  -  Расскажите, голубушка, что Вас беспокоит?

   -  Я... Я пришла к Вам с огромной просьбой,  -  решилась, наконец, мадемуазель Руссель.  -  Возможно, она покажется Вам странной или глупой, но из всех моих знакомых только Вы могли бы мне помочь. Мне очень нужно научиться говорить по-русски.

  Сказать, что Анна удивилась  -  ничего не сказать. Она едва удержалась от не больно-то тактичного вопроса: «А Вам зачем?» И без того высказать вслух свою просьбу далось мадемуазель Руссель очень нелегко. Со стороны Анны допытываться  -  зачем, да отчего,  -  было бы совсем немилосердно. Лучше прикинуть, чем она может помочь молодой модистке.

  В принципе, Анне не впервой давать уроки языка.  Ещё в Затонске неё были ученики, и в Париже она занимается с мальчиками, а теперь и с Верочкой потихоньку начали учить буквы. Но в России она давала уроки английского  -  чужого языка и для учительницы, и для учеников, а во Франции они с детьми учились читать и писать по-русски и по-французски, на тех языках, которые были для них родными изначально. Но преподавать русский иностранцу Анне не приходилось. Надо будет с Ирен***7 посоветоваться: она после знакомства с обитателями дома на Гранд Огюстен преисполнилась решимости изучить русский и достигла впечатляющих успехов. Главное  -  понять, с чего начать. А там уже будет проще. Вряд ли подобное преподавание кардинально отличается от того, что Анна практиковала  ранее.

  Пока Анна размышляла, как взяться за дело, мадемуазель Руссель вообразила, что продолжительное молчание означает безоговорочный отказ. Мадам Штольман медлит, подыскивая вежливые выражения, чтобы отклонить её невообразимую просьбу!   

  -  Мадам, вы не подумайте, разумеется я буду платить за уроки!  -  взмолилась она голосом, в котором звенели слёзы.

   Анна поспешила уверить нежданную гостью, что нет ничего неосуществимого в её прожекте. Ну, разве что отсутствие должного опыта у предполагаемой преподавательницы, о чём Анна не преминула предупредить будущую ученицу.

  -  Как только я  подготовлюсь, я извещу Вас и мы начнем занятия.

   Противу ожидания, Лилу нисколько не успокоило увенчавшееся успехом завершение её миссии. Похоже, у неё имелось на душе что-то ещё.

  -  А нельзя ли...  Не будет ли это дерзостью с моей стороны...  -  мялась француженка, не в силах вымолвить вслух новую просьбу. Наконец, она глубоко вздохнула и решилась: 

  -  Мадемуазель Веруш рассказала мне, что вас снова пригласили посмотреть, как обустраивают  удивительные русские павильоны.

  Мадемуазель Веруш? Как забавно Лилу окрестила Верочку! Анна с трудом сдержала улыбку. Совсем не хотелось, чтобы робкая посетительница подумала, что Анна над ней насмехается. Вон, и без того вновь запнулась и замолкла.

  И тут Лилу выпалила с решимостью человека, которому нечего больше терять:

  -  Я знаю, моему поведению нет извинения! И пусть вы сочтёте меня навязчивой, бесцеремонной, неучтивой  -  какой угодно! Но... Нельзя ли и мне пойти с вами?  -  пролепетала мадемуазель Руссель и отчаянно, мучительно покраснела.

  Вот оно что... Теперь понятно, зачем ей понадобилось русский изучать... Бедная девочка не осталась безучастной к чарам великолепного Константина Алексеевича. И теперь ей хочется снова увидеть красавца-художника. Как же быть? Думается, объяснять ей неразумность этакого поступка бесполезно. Чтобы это понять, всего-то и нужно, что на неё сейчас посмотреть. И уж точно не Анне вставать на пути чьего-то чувства и решать за девушку, что для неё благо, а что нет...

  С одной стороны, не стоило бы способствовать новой встрече с поразившим воображение Лилу художником. С другой стороны, если позволить ей снова посетить выставку в их компании, она хотя бы будет у них на глазах. Анна за ней присмотрит и постарается, чтобы не случилось ничего непоправимого. К тому ж, чтобы пообщаться с Константином Алексеевичем, мадемуазель Лилу никак не обойтись без посредника. Уж при Анне, а особенно Верочке, Коровин вряд ли станет откровенно завлекать Лилу напролом. И, кажется, в воскресенье у художника выходной? Тогда и вовсе всё складывается неплохо.
   
  Неплохо для кого? Поистине: для кого угодно, но только не для Анны. Её бы воля  -  ноги их на выставке не было бы! И вовсе не по тем причинам, о которых переживает дядя! Причём, заяви Анна родным, что не хочет туда идти, возражать ей никто не станет. Даже Верочка не будет ни требовать, ни выпрашивать. Огорчится очень, конечно. И Егор Саушкин будет их ждать... Вот оттого-то невозможно отделаться от пугающего Анну нового визита.

  Кто же знал, что там встречается всякое... Совершенно ненужное! Да, но ненужное Анне! Насчет Якова она сейчас ни в чём не уверена. Но что поделать: раз он обещался  -  надобно служить. Откладывай следующий визит, не откладывай  -  он всё одно неизбежен. А, значит, неизбежны и иные случайности. Прячься от них, не прячься  -  с ними не разминёшься, коли Унивёрсуму втемяшилось в голову  -  или что там у него?  -  порезвиться. Прятать собственную голову в песок бесполезно.

  Над конторскими дверьми звякнул колокольчик: в агентство пожаловал его глава. Яков с удивлением воззрился на посетительницу, хотя изумление не помешало ему поприветствовать её с безупречной вежливостью. Лишь теперь Анне стало понятно, отчего в прошлое воскресенье его заинтересовала парижская модистка... Интересно, он сам-то это осознал? Скорее всего, да. Молчаливость его одолела задолго до того, как он взял в руки ту проклятую фотографию...

  -  Мадемуазель Руссель будет брать у меня уроки русского языка,  -  по-французски объявила Анна мужу.  -  В качестве первого занятия в воскресенье она пойдёт с нами на выставку.

  Почудилось Анне, или в глазах Якова промелькнуло некоторое облегчение?

   А мадемуазель Руссель, услышав Аннины слова, вся засветилась, прижала руки к груди и произнесла по слогам:

  -  Спа-си-бо!

  По-русски произнесла. И чисто так, почти без акцента. Что ж, в усердии и прилежании новой ученицы сомневаться не приходится.

  Примечания:

  * Cognosce te ipsum (лат.)  -  Познай самого себя. Латинский перевод греческого изречения, начертанного на храме Аполлона в Дельфах. Venha conhecernos (лат.)  -  познай других.

  ** Пётр Иванович имеет в виду франко-прусскую, или франко-германскую войну 1870-1871 годов. Война началась, как конфликт между империей Наполеона III и германскими государствами во главе с Пруссией, добивавшейся европейской гегемонии, и окончившаяся, как война между Французской республикой и объединённой Германской империей. Франция, бросившая вызов Пруссии, потерпела полный крах, в результате чего Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единое Германское государство под своим контролем, приобрести Эльзас и Лотарингию, а так же получить контрибуцию от агрессора. Память о разгроме немцами жила во Франции долгие годы.

  *** У России действительно была самая самая большая экспозиционная площадь — 24 000 м2.

  ***4 Марианна — это символ первой французской республики, а также прозвище Франции с 1792 года (времён Великой французской революции). Имя символа образовалось то ли из простого сложения двух популярных женских имён французского простонародья — Марии и Анны, то ли благодаря песне на стихи Гийома Лавабра под названием «Исцеление Марианны», появившейся в том же 1792 году. Марианна является олицетворением национального девиза Франции «Свобода, равенство, братство». Скульптурные изображения Марианны являются обязательным атрибутом учреждений органов власти, судов, муниципалитетов и так далее. Её профиль размещён на государственной печати Франции; она изображена на французских стандартных почтовых марках. Изображения Марианны размещались на французских монетах — сантимах и франках, а позднее на евроцентах французской чеканки малых номиналов.

  ***5 Первоначально Эйфелева башня была покрашена в красный цвет.

  ***6 ситуаэн   -  citoyen  (фр.) — гражданин.

  ***7 Ирен Лепелетье, ныне  -  мадам Корбей, супруга Антона Андреевича Коробейникова. Героиня повести Atenae “Провинциальный детектив” и других последующих повестей РЗВ.