КАРТИНКА ВТОРАЯ

  Париж, русский Кустарный павильон, начало марта 1900 г. Неделю спустя после знакомства.

1. Наши знакомые

  Илья Евграфович Бондаренко аккуратно прикрыл дверь, с наслаждением предвкушая, как спустится сейчас с крыльца деревянной церковки, отойдёт шагов на десять и раскурит сигару. Что и говорить, куда как неподходящая привычка, приставшая более сибариту-аристократу, нежели отпрыску уфимского мещанина  -  купца второй гильдии, хозяина небольшой лавчонки, открытой всем ветрам!

  Батюшка Бондаренки с утра до вечера пребывая в трудах, собственноручно гнул и рубил железо, изготовлял лопаты, грабли, вёдра. Силён был необыкновенно: в ладони сгибал подковы, пальцами  -  серебряные рубли. Детей держал в строгости: требовал чистоты и порядка, воспитывал по-спартански, с малых лет приучал спать на полу на одной кошме, обливаться холодной водой, бегать босиком по снегу и довольствоваться малым. А вот поди ж ты  -  сын  в студенческие годы умудрился пристраститься к несообразному, дурному излишеству, от привычки к которому не сумел избавится и по сей день.     

  Совсем не разудалая студенческая вольница посодействовала тому, что Бондаренко уподобился своим немногочисленным приятелям из обеспеченных семей. Среди обширного круга соучеников, новых друзей и знакомцев имелись у небогатого провинциала и этакие...

  В те поры, когда у Ильи подходил к концу третий год обучения в  Московском Училище живописи, ваяния и зодчества, где Бондаренко учился на архитектора, в Москве разразились студенческие волнения. Непосредственно в сходках и политических протестах Илья не участвовал по своей вечной загруженности. Не больно-то побегаешь по собраниям, когда приходится совмещать учёбу и самообразование с жизненно необходимой постоянной подработкой!

   Батюшка Ильи чрезмерное, как он полагал, образование сына категорически не одобрял. «Грамоту разумеешь? Счёту научен? Чего ж тебе ещё надобно? Изволь встать за прилавок, а не по ндраву  -  за конторские книги садись!» С превеликим скрипом Илью отпустили в гимназию. К окончанию гимназического курса отец махнул на сына рукой  -  уверился, что толку из Ильи не выйдет.* «Всё б ему книжки читать, картинки рисовать, да шляться где ни попадя, разговоры разговаривая!»  -  ворчал он, отчаявшись пристроить сына к семейному делу. А Илье становилось тесно в сонном захолустье. Хотелось в тот, огромный мир, знакомый только по книгам да рассказам приезжих и ссыльных поселенцев. Хотелось учиться, хотелось рисовать... Его разношёрстные наставники  -  родственники, учителя, старшие друзья и товарищи  -  всемерно поддерживали его устремления, подталкивая на путь истинный и единственно верный. 

  Под их-то общим напором отец в конце-концов сдался. Илья уехал в Москву, где и поступил в училище. В денежной помощи, несмотря на недовольство сыном, отец не отказывал, но шибко не баловал: хватало её в обрез. Бывали у Ильи и суровые времена, когда приходилось питаться лишь дрянным чаем да черным хлебом  -  фунт за две копейки,  -  и жить на чердаке дома в Косом переулке, где обитали почти нищие. Но Илья за компанию с товарищем не унывали  -  вдвоём снимали комнатушку за два рубля в месяц, учились, не смущаясь нуждой, сносили невзгоды бодро, не упускали ни одного случая приобщиться к культурной жизни Москвы, дружили, спорили, веселились  -  студенческая жизнь кипела! Разумеется, Бондаренко хватался за любую возможность подзаработать. К третьему году обучения ремесло, которое он постигал, уже начинало его кормить. 

   В сущности, вся бунтарская деятельность Ильи заключалась в печатании на гектографе вполне невинного «Систематического указателя для чтения», «Крейцеровой сонаты» Льва Толстого да нескольких воззваний к рабочим.

  Но как было не возмущаться, как не сочувствовать товарищам, когда студенческие сходки нагайками разгоняли конные казаки? Тем более, что многие студиозузы из Петровско-Разумовской академии**  -  знакомые Бондаренки,  -  изрядно пострадали при «наведении порядка».

  За волнениями неизбежно последовали аресты и высылки.  Гребли всех подряд, не разбирая, кто истинный зачинщик и бунтовщик а кто  -  примкнул к приятелям из солидарности. Пришлось Илье оставить училище и безотлагательно уносить из Первопрестольной ноги со всей возможной поспешностью. Спасаясь от ареста, Бондаренко первым подвернувшимся поездом вернулся в Уфу. В смрадном, дымном от печурки вагоне третьего класса долго тащился он через Тулу, Пензу, Сызрань, и, насилу добравшись до Уфы, свалился в сыпном тифе.

  Кабы не болезнь, не миновать бы Илье тюрьмы. И бегство из Москвы не спасло бы. Но когда уфимский жандарм явился за Бондаренкой, тот пребывал в жару и в беспамятстве. О том, чтобы доставить смутьяна в управление, не могло быть и речи.   

  Долго болел Илья и всё никак не мог подняться на ноги. Однажды доктор, лечивший Бондаренку холодными обтираниями и ледяными ваннами, принёс ему сигару. И странным образом соблазн попробовать чего-то запретного подхлестнул и приободрил обессиленный организм, напомнил о радостях жизни, заставил к ней потянуться. Так с тех пор эта слабость с Ильёй и осталась вместе с воспоминаниями об удивительных ощущениях выздоровления: ясной, лёгкой до звона головы, хрустальной хрупкости в теле и робкой надежды на возвращение к полноценной жизни.           

  Здесь, на выставке, пристрастие к курению было совсем некстати. Дело даже не в том, что французы, хозяева площадки, панически боялись пожара, в связи с чем пускали в ход совершенно драконовские противопожарные меры. Обычный здравый смысл не позволял курить среди стен, спряденных из сухого леса. Мало ли, где можно оплошать и невзначай обронить тлеющий окурок? Ни к чему создавать дополнительную опасность для собственного детища, в котором Бондаренко знал наперечёт каждое бревно, каждый брус, каждую балку. Кстати, о конструкциях... Как там идут дела у Саушкина? Готова ли замена? Вот заодно и поглядим.   

  Вчера, к немалой своей досаде, Бондаренко обнаружил трещину в уже установленной распорке. Заменить повреждённую конструкцию следовало непременно, и Илья Евграфович поручил Саушкину вытесать распорку заново. На добросовестного Егора можно было всецело положиться. Обещался справиться к полудню  -  значит, выполнит непременно.       

  Не вполне благие намерения мигом вылетели у Ильи Евграфовича из головы, когда на подходе к терему, завершающему ряд деревянных построек Кустарного отдела, перед его глазами предстала презанятнейшая картина. Возле крытого резного крыльца бодро помахивал топориком Егор. А за Саушкиным зачарованно наблюдала та самая компания, которая в прошлое воскресенье вернула заплутавшего в Париже плотника в здешние пенаты. Ну, по крайней мере, у трёх дам  -  и самой маленькой, и у тех, что повзрослее,  -   лица были одинаково восторженными. Единственный среди них господин был не столь откровенен в выражении чувств, но и он посматривал на Егора с явственным одобрением.

  Да и то сказать  -  было на что поглядеть! Расчетливо-экономные движения Егора, подчинённые внутреннему ритму, и впрямь завораживали. Казалось, он никуда не торопится, но дело шло споро, ловко и красиво. На работу русских плотников заглядывался каждый, мало-мальски знавший толк в этом непростом ремесле. Похоже, эта славная компания не избежала всеобщей участи.                   

  Плотник, полностью погруженный в работу, старался не за страх, а за совесть. Да так, что не заметил появившихся зрителей. Верно, попривык за прошедшие месяцы к зевакам и научился их игнорировать с завидной невозмутимостью.

  Саушкин отложил топорик и взялся за рубанок. Из-под язычка полились легкие медовые завитки стружек. Они закручивались спиралями и лепестками диковинных цветов опадали  с бревна на землю. Маленькая барышня восхищенно вздохнула. Ей вторило такое же восторженное восклицание прибившейся к семейству Штольман француженки. Егор услышал, очнулся от подобия медитации, обернулся и и расцвёл радостной улыбкой:

  -  Барышня! Пришли! Здравы будьте, барин, барыня! И тебе, мамзель, не хворать! Илья Евграфыч, гляньте, какие гости к нам пожаловали!

  И архитектор был рад видеть их вновь, но к радости примешивалось невольное удивление. В прошлое воскресенье и он, и Саушкин, и Коровин  -  тот так в особенности!  -  наперебой зазывали семейство Штольман в гости с непритворным жаром. Но Бондаренко сильно сомневался, что они тут опять появятся. Он  не мог не заметить необычайно сильного впечатления, произведённого на Константина Алексеевича госпожой Штольман.  Не укрылось от Ильи Евграфовича и то, что сей несомненный факт не остался тайной и для отца семейства. И тем не менее, они снова здесь!

  Сколько Бондаренко знал Коровина, тот всегда был готов увлечься. Не раз Илья Евграфович слышал от него: «Влюбляйтесь! Кто не умеет любить, истинным художником быть не может!» И впрямь, коровинский несравненный  талант живописца зачинался от любви  -  любви к жизни. Кажется, Константин Алексеевич не умел существовать иначе: его живая, подвижная, податливая, артистичная натура была необыкновенно восприимчива к красоте во всех её проявлениях, а душа постоянно открыта настежь для радостной влюблённости.

Это стремление к отрадному, блеск таланта и редкостное обаяние никого не могли оставить равнодушным. Коровин с лёгкостью пленял всех вокруг  -  мужчин, женщин, чопорных старух и юных хористок, наставников и товарищей по учёбе, коллег по цеху и сторонних господ и дам... Кажется, невозможно было не заинтересоваться этим человеком, восхитительно талантливым не только в живописи, но и всей своей оригинальной личностью, неразрывно связанной с его прекрасным искусством.

   И дамы души не чаяли во всеобщем баловне  -  у Коровина отбоя не было от обожательниц. Романы художника протекали так же легко, открыто и весело, как и вся его манера быть. Побед было несчетно, давались они играючи.  Как правило, стоило Коровину посмотреть на женщину своим смеющимися, лукавыми глазами, улыбнуться ей с неприкрытым, горячим восхищением  -   и готово! Сердце дамы таяло, голова шла кругом, благоразумие куда-то улетучивалось... Закономерный финал следовал очень быстро  -  дама бывала покорена.

  Мало кто мог устоять перед этим безграничным, всеобъемлющим обаянием. Та же жена Ильи Евграфовича, хоть и относилась к Коровину без излишней восторженности, считала своим долгом о нём заботиться и слегка его опекать. В Париже случаев для этого ей представилось предостаточно:  супруги Бондаренко делили с Константином Алексеевичем подготовленную для них съемную квартиру на улице Бассано. Волей-неволей, пересекаясь с Коровиным в общей столовой, и Елизавете Александровне*** довелось узнать, насколько он беспорядочен и неряшлив в обыденной жизни, но даже это не отвратило её от богемного художника.               

  Но, как выяснилось, из самых непреложных, безусловных правил тоже случаются исключения. Именно таким исключением и оказалась госпожа Штольман.

  Странно было бы, если бы Коровина к ней не потянуло. Мало того, что Анна Викторовна была щедро наделена сияющей, победительной женственностью, которая делает неотразимой любую дурнушку  -  она и внешне была по-настоящему хороша греющей душу красотой. На Анну Викторовну хотелось смотреть, ею хотелось любоваться. Бесхитростный Саушкин необыкновенно точно уловил суть этого притяжения: «Краса ненаглядная! Добрая, весёлая, да приветливая!»

  За прошедшую неделю Бондаренко вдоволь наслушался его россказней о семействе Штольман: и барышня-то маленькая умница-разумница, и барин  -  молодец, каких поискать, а уж барыня  -  ни в сказке сказать, ни пером описать! Впрочем, слова Егора только подтвердили впечатления самого Бондаренки после несколько сумбурной первой встречи.

  С первого взгляда было ясно: Анна Викторовна была не из тех красавиц, что, сознавая свою красоту, гордо несут её, одаривая мир своей дивной особой. Не из тех, что позволяют собой восхищаться и умело пользуются значительным преимуществом, дарованным природой. Кажется, она и не замечала своей привлекательности, не кокетничала, не пыталась блистать, завлекать и завладевать сердцами. И тем вернее она их покоряла. Она просто была  -  такая, как есть. И рядом с ней становилось тепло и хорошо на сердце.

  По собственному впечатлению Бондаренки в обаянии и способности очаровывать людей Анна Викторовна ничуть не уступала шармёру Коровину. В умении восхищаться красотой и радоваться жизни  -  тоже была ему под стать. В этом их натуры имели несомненное сходство. А вот что касаемо различий...

  Каким бы кратким ни было их знакомство, Бондаренко успел всецело увериться в правоте Саушкина. Недаром первым делом чуткий Егор завёл речь о доброте госпожи Штольман.  Главная притягательная сила Анны Викторовны заключалась именно в несуетной, деятельной доброте и приятии всего сущего. И, несомненно, те же замечательные черты характера унаследовала и барышня Штольман... Вот уж, воистину, маленькая, да удаленькая!     

  Нелепо сравнивать притягательность тихого, теплого света доброты и яркого блеска брызжущего радостью таланта. Но, кажется, последний нуждается в первом не меньше, нежели любой обычный человек. И невольно к нему тянется.

  Немудрено, что Коровин расстарался пуще прежнего, закатив большой концерт в честь прекрасной дамы. И что же? Впечатление он произвел, безусловно. Анна Викторовна слушала его с доброжелательным, неподдельным  вниманием, дружески и не чинясь отвечала на весёлые реплики, но не спешила таять от жарких взглядов. Она словно не замечала откровенного интереса Коровина, или, скорее, воспринимала его, как обычную манеру общения нового знакомого. Если она и восхищалась, то отнюдь не его великолепной персоной, а тем, что их окружало, тем, что успела сотворить их пёстрая строительно-артистическая артель на выставочной площадке.

  Правду сказать, госпожа Штольман никого не выделяла из новых знакомцев, и отнеслась ко всем с одинаковой приязнью. А ещё Бондаренке показалось, что интересуясь всем окружающим с нескрываемым воодушевлением, Анна Викторовна о чем-то подспудно тревожилась. Чаще всего её взгляд останавливался на собственном супруге, который отчего-то избегал смотреть ей в глаза.
     

  Бондаренко и сам без конца на него посматривал. Как бы тот ни изображал из себя каменное, молчаливое изваяние,  не вызывало сомнения то, что господин Штольман  -  человек хоть и недюжинный, но характера далеко не ангельского, от смирения весьма и весьма далёкого. Тем более, что выказать полнейшую невозмутимость у него не особенно получалось. 

Как бы то ни было, внешне лицо господина Штольмана с чеканными, скульптурными чертами хранило непроницаемое выражение. Как раз тогда-то и промелькнула у Бондаренки непрошенная мысль: «Савва Иванович,***4 увидав этакую великолепную модель, непременно загорелся бы и немедля взялся за лепку!» Воспоминание о дорогом человеке заставило сердце сжаться от сожаления и взглянуть на господина Штольмана ещё пристальнее.

  Отчего-то Бондаренко испытывал к господину сыщику безотчётную симпатию, несмотря на то, что перипетии не слишком благонадёжной юности наложили свой отпечаток на отношение Ильи Евграфовича ко всем персонам, имевшим отношение к охране закона и порядка. Не сопоставлялся у него в голове сложившийся образ российского полицейского с обличьем и повадками нового знакомца. И, в особенности,  интуиция вкупе с тем фактом, что семейство Штольманов пребывает в Париже уж лет десять как, твердили Бондаренке, что к этой персоне не стоит подходить с привычными мерками. 

  Не составило труда разглядеть, что внешняя бесстрастность господина Штольмана была напускной. Якова Платоновича выдавали глаза. Он совершенно точно не испытывал ни малейшего восторга  -  да и с чего бы ему ликовать-то?  -  от нового знакомства. Тем более, что он видел Коровина насквозь. Он смотрел на фонтанирующего остроумием и весельем художника с затаённой яростью и ревностью, что совсем не удивительно. И, положительно, его самообладанию можно было позавидовать! Но, стоило ему перевести взгляд на жену, выражение его глаз менялось. И больше не было в них ни гнева, ни подозрения, но появлялась какая-то непонятная, неожиданная тоска... Тоска и обречённость.

  Многое можно понять о мужчине, посмотрев на его женщину и приглядевшись к их взаимоотношениям. И уже после первого краткого визита четы Штольман Бондаренко пребывал в полной уверенности, что нечасто встретишь людей, столь крепко и неразрывно связанных меж собой. Каждый взгляд, каждый жест, вольный или невольный, говорил об этой связи, явственно видимой любому мало-мальски внимательному наблюдателю. Как и об их глубокой, взаимной любви, безграничном уважении и доверии.   

  Впору было посочувствовать влюбчивому Коровину, щедро рассыпавшему богатства собственной натуры у ног Анны Викторовны. К гадалке не ходи, ничего-то ему не перепадёт и прямо в руки, как обычно, не свалится, хоть вывернись он наизнанку.

  Так откуда бы взяться безнадёжности в глазах господина Штольмана? Как всё странно...

  Хорошо, что Коровина сегодня здесь нет. Наверняка вчера в клуб играть отправился, явился на квартиру заполночь, а сейчас дрыхнет без задних ног, как у него частенько водится. Ну, авось и проспит долгожданную встречу...  Лишь бы, сохрани, Господи, не принесло его сюда, на выставку! 

  Всю неделю, стоило Саушкину заговорить при художнике о своих спасителях  -  а трещал он о них беспрестанно,  -  на лице Константина Алексеевича появлялось мечтательно-предвкушающее выражение, слишком хорошо знакомое Бондаренке. Коровин жаждал нового свидания с очаровавшей его женщиной. Всё же удивительно, что сегодня он не заявился в Кустарный отдел с утра пораньше. Знать, горбатого могила исправит. Как бы ни увлёкся Коровин, пренебрегать ради  прекрасной дамы иными радостями жизни он не собирался.                 

  Дверь терема скрипнула, и наружу выглянула Мария Васильевна.***5 Как, и она в воскресный день на выставке? Надо думать, тоже тревожится из-за непредвиденной помехи? Панно, о котором она так хлопочет, предполагалось крепить именно на треснувшую распорку. Сломавшись, окаянная конструкция могла нарушить планы художницы и сбить график работ. Значит, и Мария Васильевна не собиралась пускать дело на самотёк, хоть и полагалась на Саушкина целиком и полностью.   

  Должно быть, суета и гомон, неизбежные при встрече даже небольшой компании, донеслись до её слуха, и она решила выяснить, что случилось. Спускаясь с высокого крыльца, она смотрела на гостей без улыбки, с обычной для неё некоторой отстранённостью и со спокойной приветливостью.

  -  Полагаю, это Вы помогли нашему Егору не пропасть в страшном, чужом городе?  -  поздоровавшись, спросила она Анну Викторовну, безошибочно выбрав её в собеседницы.

  -  Добро пожаловать в нашу парижскую деревню!  -  поддержал товарищей Бондаренко.  -  Ну, с Егором вы, разумеется, уже познакомились. Позвольте  представить вам Марию Васильевну Якунчикову-Вебер. Её вклад и поддержка в устроительстве Кустарного отдела неоценимы. Через её руки прошла львиная часть сокровищ этого терема. Мария Васильевна и собирала всякую всячину -  утварь, набойки, ткани, вышивку; и эскизы мебели, игрушек, посуды разрабатывала; и композицию обстановки зала выстраивала. А её панно! Редкие по мастерству работы, уникальная техника! Впрочем, довольно болтовни  -  лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. 

  Славословия Ильи Евграфовича  -  заметить попутно, совершенно заслуженные,  -  были выслушаны Марией Васильевной со спокойным достоинством персоны, всё о себе сознающей. Со стороны могло показаться, что она соглашается с Бондаренкой, снисходительно принимая его слова, как нечто само собой разумеющееся. Но архитектор знал, что первое впечатление обманчиво. Хоть их знакомство было не слишком продолжительным, он льстил себя надеждой, что уже сумел разобраться в её характере.

  Не сразу, далеко не сразу это ему удалось: Мария Васильевна была человеком закрытым, спрятанным в себе. Занятно, что вовсе не общая стезя  -  они оба не мыслили жизни без изобразительного искусства  -  позволила Бондаренке растопить ледок отчуждения, первоначально сковывавший их общение.

  Несмотря на то, что Бондаренко сразу после знакомства с работами художницы отдавал должное творчеству Марии Васильевны и был щедр на искренние лестные отзывы, это мало её трогало. Может, оттого, что она чувствовала, а, вернее, знала, что её талант заслуживает признания. Похвалы своим картинам ей нравились, но относилась она к комплиментам критически. Считая Бондаренку знатоком, она всегда расспрашивала, что именно он хвалит, и что ему не по душе. А в дифирамбах персон, чуждых живописи, Мария Васильевна в точности умела отделять лесть от по-настоящему хорошего впечатления.

  Покойно-гордая уверенность человека с большим талантом не нуждалась в нарочитом искательстве рукоплесканий и превознесений.

  Их сблизила не живопись, а музыка.

  Сколько Бондаренко себя помнил, он заслушивался гармоническими звуками. И чем старше он становился, тем больше влекло его это упоительное занятие. Потребность в музыке росла, переходя в неудержимую страсть. Там, где звучала музыка, Илья пристраивался цепко, и оторвать его от источника райского наслаждения мало кому было под силу.

  В гимназические годы  Илья начинал учиться играть на пианино, но занятия оборвались с переездом в Москву. Как он об этом жалел! Позже Илья пытался брать уроки музыки, но времени катастрофически не хватало. Увы, и искусство, и его изучение, действительно требуют жертв. Пришлось и Илье принести в жертву пластическим художествам своё страстное увлечение. Но при любой маломальской оказии он посещал концерты, театры, музыкальные вечера   -  словом, те места, где мог погрузиться в волшебную стихию. Он ею упивался, и везде искал её приметы и следы.

  Впервые увидев работы Якунчиковой, Бондаренко был очарован музыкальной певучестью её картин. Он смотрел, и не только видел тона, светотень, красочные пятна, но и слышал, как они звучат. Чаще мелодия была печальна или задумчиво-светла. Пространство картин изливалось внутренней музыкой души художницы, становившейся видимой под её кистью. Иногда Бондаренке мерещилось, что он в состоянии угадать ту или иную музыкальную пьесу, связанную с картиной.

  Однажды архитектор насмелился рассказать Марии Васильевне о своих впечатлениях. Он признался, что вглядываясь в её картину, писаную в Медоне,***6 он чувствует себя, как на концерте произведений Эдварда Гига. Пораженная Якунчикова ответила ему, что именно его сочинения она слушала, когда писала!

  Так и выяснилось, что живопись и музыка для Марии Васильевны неразрывны. Она считала, что они связаны и равнозначны, потому что могут передавать тональности и оттенки, настроения и чувства с одинаковой силой. «Ошибка глубокая  -  делилась Якунчикова плодами долгих размышлений,  -   думать, что художники видят лишь глазами! У иного уши вместо глаз, чтобы нужное уловить. А после оно уже действует на главное  -  мысли и чувства. И что, как не музыка, способно на них повлиять сильнее?» 

  На этой эфемерной основе они и сошлись. И теперь Бондаренко был твёрдо уверен, что за молчаливостью, некоторой внешней неуклюжестью и отчуждённостью,  выглядевшей несколько высокомерно, скрывается тонкая, меланхоличная, но удивительно глубокая, чуткая и привлекательная натура.             

  Даже её отделённость от всего происходящего и погружённость в себя объяснялась беспрерывной работой мысли и чувства. Её беспокойная душа, понуждаемая талантом редкой силы и поэтичности, вечно искала художественной и нравственной истины.

  Бондаренко порой диву давался прихоти судьбы, которая свела на строительстве временных по сути сооружений таких больших  художников, как Мария Васильевна и Константин Алексеевич, несхожих, как день и ночь. Лёгкий, быстро восприимчивый, блестящий Коровин работал темпераментно, сплеча, с налёта, с росчерка, ловя и останавливая мимолётное прекрасное мгновенье. Глубокая, серьёзная, вдумчивая, склонная к философии Якунчикова постигала самую суть того, что собиралась запечатлеть.   

  Ни в чем-то не было меж ними сходства: ни во взгляде на жизнь: всегда задумчиво-печальном, всегда с вопросом у Марии Васильевны  -  и безудержным коровинским  всеприятием праздника бытия; ни в стиле этой жизни: упорядоченного, подчинённого строгой дисциплине у художницы  -  и разброшистого, широкого существования нараспашку     у живописца.
 

  Пожалуй, главным, что их объединяло кроме общего прошлого и близкого круга дорогих людей, была их верная, глубокая любовь к родной земле и восхищение поэзией русской природы.  Правда, и это сложилось по-разному: восторги первых детских впечатлений Коровина были связаны с лесом, полем, лугом, речкой, деревней; а в душе, сердце, уме Марии Васильевны навсегда поселились подмосковная природа и дух старой дворянской усадьбы.

  И всё же оба художника по-разному, но страстно любили Россию, впитав эту любовь с молоком матери, напитываясь ею, срастаясь с нею сызмальства. Так что, скорее, не прихоть судьбы, а её перст и простая закономерность стали причиной того, что на выставке собралась столь блестящая компания.   

   В силу застенчивого и замкнутого характера Мария Васильевна сложно сходилась с новыми людьми. Её отделённость от окружающего многие воспринимали как презрительное безразличие ко всем и вся. Ничуть не походила она на светскую даму и не умела не то что очаровывать, а просто быть хотя бы любезной. Никогда не давала она себе труд кем-то казаться, всегда оставалась сама собой. Любое притворство и нарочитость были ей чужды. Тем удивительней для Бондаренко стал ясный, теплый взгляд, адресованный родителям, и сдержанная улыбка, с которой Мария Васильевна обратилась к маленькой барышне Штольман:             

  -  Так это о Вас, сударыня, мне Егор все уши прожужжал? Необыкновенно приятно с Вами познакомиться!

  Барышня Штольман степенно пожала руку Марии Васильевне и учтиво с ней поздоровалась, но было заметно, что больше всего девочку заинтересовал рубанок. Саушкин тоже это смекнул. Он вопросительно взглянул на господина Штольмана, получил его молчаливое дозволение и принялся медленно и аккуратно демонстрировать барышне  возможности инструмента.  Кончилось тем, что девочку подсадили на бревно, и она принялась старательно возить по нему рубанком. Саушкин незаметно направлял инструмент и оберегал детские руки от неприятностей вроде заноз и повреждений. Сдаётся, оба «работника» испытывали совершенно одинаковое удовольствие!  Мадемуазель Руссель немедленно пристроилась рядом и, кажется, тоже была бы не прочь  потрудиться на незнакомом поприще. Чисто дети, все трое!

  Улучив минутку, Егор шепнул Бондаренке:

  -  Не извольте беспокоиться, распорка почти готова! Будет лучше прежней!

   -  Отлично!   -  обрадовался Бондаренко.  -  Но, Егор, ты её сделал, тебе и резьбой её покрывать.       

  -  Мне?  -  Егор аж рубанок из рук выпустил. Верочка инструмент не удержала, и тот бултыхнулся в опилочный сугроб.  -  Да как же? Да что же Лександр Яковлич***7 скажут?

  -  А господин Головин давно к твоим поделкам присматривается,  -  сообщил Бондаренко радостно изумлённому Саушкину.  -  Он мне и присоветовал тебя привлечь. И Мария Васильевна не против!

  -  Да я...  -  задохнулся Саушкин,  -  Илья Евграфыч, будьте благонадёжны! Уж я расстараюсь!

  -  У этого мОлодца,  -  пояснил Бондаренко гостям,  -  изрядный талант резчика по дереву имеется. Случайно обнаружили. Увидели, чем он на досуге балуется  -  ахнули!

  -  Да то так, истинно баловство,  -  отнекивался Саушкин, сияя, как медный самовар.

  -  Видите ли,  -  Бондаренко с удовольствием взялся за обязанности чичероне,  -  Кустарный наш отдел мы построили вчерне еще в Москве. Срубы павильонов заготавливали коренные владимирские плотники, отборные мастера.

  -  Угу, из села Пищихи,  -  иронически пробормотал себе под нос господин Штольман, на что Анна Викторовна укоризненно покачала головой.

  -  Что?  -  остановился с разлёту Бондаренко.  -  А, да, но не только. В Кремле другая бригада работает, они раньше нас приехали.

  Штольман, как будто извиняясь,  жестом попросил оратора продолжить свою речь.

  -  Так вот,  -  с готовностью подчинился Бондаренко,  -  все главные части зданий были выстроены без гвоздей, в технике чисто северного зодчества. Резные детали делали кустари из Сергиева Посада. Ну-с, построили, пронумеровали каждую деталь, разобрали и отправили из Петербурга в Париж морем. Русский пароход с нашей деревенькой поднимался по Сене от Гавра и застрял, не дойдя до Руана. Вот там-то, считай, в чистом поле, пришлось перегружать отдел на баржи. Пока грузились, пока тащились баржи до Парижа, как ни береглись  -  многое побили да потеряли. Теперь вот, когда снова собрали нашу Берендеевку, повреждения и вылезают. Кроме мелкой окончательной отделки и росписи, приходится кое-что восстанавливать.

  -  Вы знаете, смотрю я на на эти терема да церковку, и в изумление прихожу  -  они все разные! А крыши какие  -  переходы, уступы. Ни одна не повторяется! Они будто сами по себе выросли на этом склоне, как деревья в лесу!  -  восхищение в голосе Анны Викторовны немало польстило Бондаренке.

  -  А я Вам так скажу, Анна Викторовна: Ваши слова нам, как бальзам на раны сомнений! Право слово, иногда руки опускаются...

  При этих словах бровь Якова Платоновича поползла вверх, а его выразительная физиономия приняла преехиднейшее выражение. Кажется, сегодня он не собирался прятать свои чувства. Не видел в том надобности? 

   Бондаренко снова сбился. И впрямь, что это его на высокий штиль да жалостный тон  потянуло?

  -  Опасения грызут,  -  смущённо пояснил он,  -  поймут ли нас иностранцы? Вот, например, здешний инспектор нашего отдела, архитектор Леблан  -  милейший старичок, надобно признать,  -   наши плотницкие работы, наши щепки и огрызки понять никак не может. Архитектуру нашу и вовсе называет дикой и доисторической!

  -  Насколько могу судить, непростая площадка Вам для строительства досталась,  -  ответил  Яков Платонович уже без усмешки.  -  Участок узкий и длинный, и уклон заметный. Но вы нашли очень остроумное решение!

  -  Благодарю Вас,  -  поклонился Бондаренко.  -  Да, архитектор, некоторым образом, и занимается тем, что ставит воздушные замки на землю.  Грешную землю, оттого и без огрехов не обойдёшься. Удача, что среди наших плотников ещё один талантливый резчик обнаружился!   

  Егор слушал и краснел, словно красна девица.

  -  Ладно, Егор, делу время, потехе час! Принимай своих гостей!  -  Бондаренко хлопнул плотника по плечу.

   Саушкину явно не терпелось поскорее распотешить своих спасителей.

  -  Надо бы доделать,  -   протянул он, разрываясь между желанием немедленно представить Кустарный отдел   во всей красе и чувством долга, которое требовало довести работу до конца.  -  Совсем чуток остался, работы той!

  -  А мы не предполагали, что и в воскресенье здесь работа кипит,  -  огорчилась Анна Викторовна.  -  Совсем не хотелось бы вам мешать. Хуже нет ничего, чем отвлекать людей, делом занятых.

  -  Полно Вам переживать, работа на стройплощадке никогда не кончается. Здесь, на Трокадеро, только наш отдел в сроки укладывается, оттого и можем себе вполне выходные  позволить. А от неожиданностей, вроде вчерашней, никто не застрахован.

  -  Может, я вам вместо Егора наш павильон покажу?  -  предложила Мария Васильевна.  -  А он закончит  -  и к нам присоединится!
 

  Егор истово закивал, обрадованный, что затруднения удачно разрешились, и с удвоенным рвением взялся за рубанок. Мария Васильевна подала руку Верочке и повела их с Анной Викторовной и мадемуазель Руссель в терем.

  -  Анна Викторовна,  -   негромко окликнул жену Яков Платонович. 

  -  Да?  -  обернулась она на его голос.

  -  Я тут осмотрюсь покамест.

   Фраза, казалось бы, совершенно обыденная, оказала на Анну Викторовну неожиданное действие. Сначала в глазах её возник вопрос, тут же сменившийся грустным пониманием. Молодую женщину словно принакрыло облаком печали.   Она молча кивнула и скрылась за дверью, поманив за собой отчего-то замешкавшуюся мадемуазель Руссель и пропустив её вперёд.

  Штольман постоял с минуту, глядя жене вслед. Определённо, нынче он не пытался держать лицо во что бы то ни стало, и чего только на нём не было... Бондаренко смотрел во все глаза, но понять, что происходит, был не в силах. Шумно выдохнув, Штольман развернулся спиной к терему и  поведал Бондаренке  о дополнительной причине своего появления на выставке. Как оказалось, Яков Платонович тоже имеет некоторое отношение к устроительству Русских отделов! Бондаренко с удовольствием вызвался ввести его в курс дела и показать все ходы и выходы, явные и скрытые. В конце-концов, необходимость присматривать за павильонами никто не отменял.

  Откровенно говоря, Илья Евграфович и сам был не прочь прогуляться по строительной площадке. Совсем не помешает оценить общую картину: сколько уже сделано, сколько ещё предстоит, как обстоят дела у соседей. В горячке трудовых будней было не до подобных прогулок: насущные текущие мелочи забирали внимание полностью. Чем не подходящий случай исправить досадное упущение?

  Бондаренко  был готов начать экскурсию не мешкая. Но не тут-то было! Из-за угла деревянной церкви вывернула парочка персон, в появлении которых в общем-то не было ничего неожиданного. Саушкина решили проведать по-воскресному нарядный Василий Белов, коровинский помощник-маляр, и чернобородый Трифон, самый нелюдимый из плотницкой братии.

   -  Эй, Егорша, обыскались тебя! Пройтись по городу не желаешь? Чегой тебе тута киснуть?  -   осведомился Белов. Своё намерение избавиться от цилиндра он выполнил, и сейчас щеголял напомаженным пробором.

  -  Да чего я там забыл-то?  -  отозвался Егор, непроизвольно передёрнувшись. -  Я и с того раза накушамшись, премного благодарен! Ну, вы, Василь Харитоныч, и сказанули  -  киснуть!  Вишь, дело само себя не сделает. Опять же, гости у меня нынче!

  Василий в ответ только сокрушённо головой покачал, не пытаясь больше соблазнять упрямого Саушкина воскресной прогулкой, а Трифон заявил:

  -  Вот ин ладно! Пущай энтот малахольный тута сидит, целее будет!

  Увлеченные разговором, мужики не сразу заметили, как один из болтавшихся неподалёку французов-работников, фланировавший мимо, вдруг остановился. Его чрезвычайно заинтересовал приличный обрубок комля дерева, невзначай откатившийся от верстака.  Он проворно подхватил его с земли и, насвистывая, зашагал прочь.

  Далеко отойти он не успел. Мужики, видно, наученные предыдущим горьким опытом, если и теряли бдительность, то ненадолго.

  -  Нет, ну ты глянь!  - от подобной наглости проняло даже флегматичного Белова.  -   Не успеешь рот разинуть  -  а у тебя уж подмётки упёрли! От народец, до чего вороватый!

  Трифон на сетования размениваться не стал.

  -  Эй! Тудыть твою в качель! А ну стой, сквернавец!  -  гаркнул он, воинственно встопорщив бороду.

  Рабочий не торопясь удалялся, напрочь игнорируя оклики.

  -  Чего ж ты орёшь, дура! Он же ж, басурманин, не понимает ни бельмеса! Плевать он хотел на твое срамословие с высокой горы!  -  снисходительно попенял товарищу Белов.

  -  Не понимает  он! Дам по щам -  живо понималка наладится!  -  засучивая рукава, посулил мрачный плотник.

  -  А ну, погодь, счас я его вразумлю,  -  обнадёжил Белов, вытаскивая из кармана порядком замусоленную тетрадку. 

  Бондаренко тотчас её признал. В эту потрёпанную книжицу Василий старательно записывал   -  само собой, буквами кириллицы,  -  звучание некоторых французских слов и выражений, от обыденных, до в корне сомнительных. Собирал он небесспорные знания где попало. Он и за Бондаренкой по пятам ходил, цепляясь к нему почище репья и целеустремлённо вызнавая то, что считал жизненно необходимым на чужбине. Отвертеться от него он не предоставлял ни единого шанса.   

  Белов был прекрасно осведомлен, что Илье Евграфовичу пришлось заканчивать обучение на архитектора в Цюрихе  -  таким прихотливым образом Бондаренке аукнулись московские студенческие волнения. «Вы, Илья Евграфыч, в заграницах-то навострились по-ихнему гуторить!»  -  уважительно приговаривал Василий Харитонович и донимал архитектора пуще прежнего.  Илья Евграфович, как мог, старался не слишком обогащать словарный запас маляра неподобающими выражениями на французском  -  во избежание. Но, похоже, преуспел он не особенно. Тяга к знаниям не позволяла Василию ограничиваться одним-единственным источником. Мало ли, чего он почерпнул из иных козьих копытцев?

  -  Сейчас, где это...   -  Василий торопливо перелистывал свой кондуит.  -  Слышь, ты, морда хранцузская, фил де гарс! Инобел жердин! Вот, жердяй ты и есть... Бастар! Прости, Господи, ибецил! Зут!***8  -  выкрикивал он вслед рабочему, подглядывая в книжице. Но загадочной русской душе явно негде было развернуться в столь скудных угодьях, и Белов перешел на язык родных осин.  -   А ну, стой, поганец! Держите вора!     

  Бондаренко схватился за голову, не зная, что с ним сейчас станется: сгорит ли он со стыда или лопнет от рвущегося наружу смеха.

  -  Ишь ты, ядрёна кочерыжка, прям по тетрадке кроет!  -  восхитился звероватый Трифон, хлопнув себя по ляжкам.  -  Умник! Толку с твоих вразумлений    -   вона, пятки так и сверкают! Айда догонять!  -  и припустил за не в меру рачительным аборигеном.   

  -  Они, сволочи, всё готовы тащить, а у нас каждая щепка на счету. Поди-ка, достань здесь нужное-то!  -  негодовал Василий и, словно желая добить Бондаренко, завопил вслед воришке:

  -  Мерд!

  Илья Евграфович со стоном закрыл лицо руками, а Белов со своей всегдашней солидностью и сознанием собственной правоты направился на подмогу товарищу.

  Бондаренко со Штольманом переглянулись, дружно вздохнули. Яков Платонович сардонически хмыкнул:

  -  Достойные плоды просвещения! Анны Викторовны на него нет!

  «При чём тут Анна Викторовна?»  -  удивился Бондаренко, но выяснять было недосуг. Незадачливого воришку надобно было спасать от излишне ретивых сторожей российского добра: у мужиков явно кулаки чесались навалять ему по первое число.

  Штольман и Бондаренко снова переглянулись и, не сговариваясь, вместе отправились предотвращать разгорающийся международный скандал.

  Примечания:

  * Отец Ильи Евграфовича совершенно не допускал возможности того, что сын добьётся успеха на поприще архитектора. За труды по устройству Кустарного отдела на Парижской Всемирной выставке 1900 г.  К. А. Коровину и И. Е. Бондаренко были пожалованы ордена св. Станислава 3-й степени, о чём было напечатано в «Правительственном вестнике» - ежедневной газете при Главном управлении по делам печати. Когда городской голова явился к отцу с поздравлением и с газетой, в которой было пропечатано о «монаршьей милости», Бондаренко-старший заявил: «Да это не он! Это ещё какой-нибудь Илья Бондаренко. Куда нашему Илье награды получать, что вы!» И даже взяв в руки орден сына, продолжал твердить: «Вот уж не ожидал от тебя. Нет, что-то тут не так!»

  ** Студенческие выступления стали обычным явлением русской жизни с начала 1860-х годов. В 1880 — 1890-х годах студенческое движение развивалось на почве борьбы против реакционной политики царского правительства в постановке высшего образования (университетский устав 1884 г.) и было направлено на завоевание академических корпоративных прав и свобод. Весной 1890-го года произошли волнения в Петровской сельскохозяйственной академии против этой реформы по уставу 1884 г., приобретшие в дальнейшем политическую окраску.

  *** Венчание И. Е. Бондаренко с Елизаветой Александровной Собиновой (1864-1921), кузиной тенора Леонида В. Собинова, состоялось 14 февраля 1899 г. в Покровском соборе Иваново-Вознесенска. Архитектору было 28 лет, его невесте  -  34 года.

  ***4 Речь идет о Савве Ивановиче Мамонтове. И. Е. Бондаренко вошел в мамонтовский круг в 1898 году, и всю оставшуюся жизнь находился под обаянием личности С. И.  Мамонтова, очень высоко ценил и любил этого человека. Одним из многочисленных талантов Саввы Ивановича были незаурядные способности скульптора.

  ***5   Мария Васильевна Якунчикова-Вебер (1870-1902), русский живописец и график, яркая представительница эпохи модерн. 

  ***6  Медон  -  один из пригородов Парижа.

  ***7  Александр Яковлевич Головин (1863-1930)  -  русский советский художник, сценограф, декоратор, народный артист Республики (1928), действительный член Академии художеств (1912). На Всемирной Выставке 1900 года Головин занимался внутренней отделкой Кустарного павильона.

  ***8  Василий Харитонович полагает, что он ругается по-французски: fils de garce (сукин сын), bastard (ублюдок), ignoble gredin (подлый негодяй), imbécile (дурак), zut (чёрт). Ну, а последнее словцо, полагаю, все узнали!))