-->
КАРТИНКА ВТОРАЯ
2. Тени прошлого
Прикрыв дверь, Анна обмякла и привалилась к ней спиной. У неё есть несколько мгновений, пока троица, ушедшая вперёд, сообразит, что она слишком задержалась в сумрачных сенях. Положительно, Анне необходима передышка, пусть бы и крохотная. Что-то сил совсем нет. А надобно улыбаться, поддерживать приятную беседу, делать вид, что всё идет прежним порядком.
Всю прошедшую неделю Анна уговаривала себя, что шарахается от собственной тени. И вот только что одна-единственная фраза Якова всколыхнула Аннины страхи и сорвала покров успокоительного самообмана - как камень, кинутый в заросший пруд, заодно разбивает тонкий слой ряски...
Как же сложно разобраться, где истина, а где домыслы, когда дело касается госпожи Нежинской... Может, Анна снова себя накручивает? У страха глаза велики, вот она и напридумывала себе небылиц с перепуга! Что, если бояться-то и нечего? Раз Яков сказал, что хочет осмотреться - значит, он действительно отправился осматривать окрестности русских павильонов, а вовсе не выяснять, откуда здесь взялась та окаянная фотография! Мало ли, что минуту назад его намерение казалось Анне совершенно очевидным? Когда, как не сейчас, разведывать обстановку и условия нежданно-негаданно свалившейся на голову работы? Яков никогда не станет Анну обманывать.
И может быть, вполне естественно, что Штольману захотелось узнать, какими неисповедимыми путями снимок занесло на выставку? Совсем не удивительно, если принять во внимание неистребимое любопытство Якова и его обыкновение докапываться до сути...
Разве что так и можно себя утешить да успокоить...
Но нет... Не затянется так скоро зияющая прореха на зелёном ковре на поверхности темной воды... И всплывает в этом чёрном, потревоженном окне то, что не оставляет камня на камне от утешительных иллюзий... Не отмахнуться больше от непреложного факта: умолчание - не то, чтобы откровенная ложь. А отмалчиваться, если речь идет о госпоже Нежинской, для Якова вообще в порядке вещей. К тому же, за десять миновавших лет Яков прекрасно изучил, как Анна вспыхивает соломой при любом намёке на бывшую императорскую фрейлину.
Одно дело, когда в первые годы их брака Анна в сердцах сама поминала о сопернице, рассердясь за что-то на мужа. Или случалось - подступала к горлу необходимость узнать хоть что-то о былой жизни Якова до Анны. Слишком свежи и живы были в памяти недавно пережитые события, в коих никак не получалось разобраться окончательно. Недомолвки же давали простор воображению и ощущение какой-то незавершённости: действительно ли всё, связанное с «той дамой» осталось для Штольмана позади?
Но совсем иное дело, если Яков примется ворошить их с Ниной Аркадьевной общее петербургское прошлое по собственному почину! Разве что нынче инициативу проявил Унивёрсум, спровоцировав тот самый случай, когда лучше не будить лихо, пока оно тихо!
Анна зябко передёрнула плечами. Откуда, собственно говоря, взялась неколебимая уверенность в придвинувшейся вплотную беде? Но всё выглядит до отвращения логично. Сперва мадемуазель Руссель въяве напомнила Штольману о Нежинской своей еле уловимой схожестью с Ниной Аркадьевной - недаром Яков столь живо заинтересовался случайной знакомицей и дотошно расспрашивал её, пока они добирались в коляске до выставки... А следом, чтобы уж наверняка расшевелить задремавшую было память Штольмана, Мироздание по какой-то непостижимой прихоти подкинуло фотопортрет одной незабываемой особы! И что-то Анне подсказывает - непростая это фотография, и связано с нею предостаточно... Иначе не стал бы Яков добрых пять минут смотреть на снимок, застыв в долгой неподвижности...
Пожалуй, что Яков, как и Анна, не сразу осознал, на кого похожа молоденькая модистка. Может быть, всё и ограничилось бы смутным интересом и неутолённым любопытством, если бы не та злосчастная фотография... И если Унивёрсум вознамерился напомнить Якову о его прошлом, то напоминание получилось - радикальней некуда!
Не то, чтобы Анна панически боялась бередить собственные старые раны. За миновавшие годы она убедилась, что прятаться от прошлого бесполезно. Да и странно было бы пытаться убежать от того, что составляет часть тебя. Нет, её пугало прошлое Якова, о котором ей почти ничего неизвестно толком. Как бы ни было оно убаюкано, как бы ни таилось там, в глубине памяти, в один далеко не прекрасный день может произойти нечто этакое, от чего былое просыпается, поднимается кракеном из тёмной пучины, непроницаемой для пытливого взора, и предъявляет свои права. В особенности, когда этого меньше всего ожидаешь. Что, собственно, и произошло неделю назад. Как знать, какого обитателя непроглядного омута растревожил нечаянный случай?
Откуда здесь взялась старая фотография? Случайно сохранившийся архив Нежинской прихватили в Калькутте с другими карточками, которые везли в Индийский павильон, расположенный буквально дверь в дверь с русским Кремлём? В том, что снимки прибыли из Индии, сомневаться не приходится. На одном из тех, что подобрала Анна, она заприметила знакомый купол Тадж-Махала.
Впрочем, какое это имеет значение? Главное уже произошло. Яков держал в руках снимок, бесцеремонно напомнивший ему о прошлом и о «той даме» не намёком, как мадемуазель Руссель, а без околичностей - прямёхонько в лоб. И стоит Анне закрыть глаза - перед её внутренним взором встаёт закаменевшее лицо мужа, его горящий пристальный взгляд, полный муки, тоски, жгучего сожаления, и скованная от долгой неподвижности поза. По опыту прошедших лет Анна знала - подступаться к нему с расспросами в подобные минуты бесполезно. Оставалось только строить предположения... Что и как перебирает в памяти Штольман? Какие чувства испытывает? Что собирается предпринять?
Анне мучительно захотелось обхватить себя за плечи, чтобы хоть отчасти унять бьющую её мелкую, противную дрожь. Да что ж она трясётся-то, как заячий хвост? Право слово, хочется, как в детстве, залезть под одеяло с головой и уверить себя самоё: «Я в домике! У зла нет власти надо мной!» Она, в отличие от Якова, никогда не боялась задавать ему вопросы о личном, нарушая все мыслимые и немыслимые границы дозволенного! Но сейчас при одном намерении поговорить она видит, как наяву, напряжённый, обжигающий взгляд мужа, сосредоточенный на фотографии, - и у неё отнимается язык... Если страхи Анны имеют под собой почву, ей предстоит потерять катастрофически много. Но пока не прозвучали роковые слова подтверждения катастрофы, надежда на благополучный исход продолжает теплиться...
Анне сделалось чуть ли не дурно. Это неправильно, некрасиво, скверно - в чём-то Якова подозревать! Но и избавиться от собственных домыслов не выходит... А что, если всё-таки насмелиться, и спросить прямо, что Яков обо всём этом думает? Но тогда они непременно повздорят. Прежде они всегда ссорились, стоило Анне начать расспросы об отношениях Штольмана с Нежинской, а тем более, попытаться выяснить, кем она была для Якова. Тот или отвечал до обидного коротко, или уходил от ответа, или привычно отмалчивался. И если он уже впал в каменную немоту, то и этот раз не станет отступлением от правила. И никто не гарантирует, что их раздор не окажется столь же тяжким и долгим, как после дела с инженером Буссе... Причем, именно благодаря стараниям Нины Аркадьевны, тогдашняя размолвка Анны и Якова едва не превратилась в окончательный разрыв.
Господи, десять лет миновало, а стоит подумать о том визите императорской фрейлины, становится нестерпимо больно... Словно Анна сию минуту выходит после их беседы, далёкой от светскости, из гостиной затонского особняка Мироновых, из последних сил пытаясь сохранить остатки достоинства и не разрыдаться от беспредельной, какой-то вселенской обиды и горя от того, что её мир разлетелся вдребезги. И эхом в ушах звучит ответ Нежинской на глупый - вот уж, воистину, нашла что и у кого спрашивать! - Аннин вопрос:
«А ВАМ это зачем? Отчего ВЫ хлопочете, чтобы я не уезжала?» - срывается с непослушных губ.
Отчего-то Нежинская, представляющая собой образчик самообладания, на мгновение сбивается. На какой-то миг великосветская маска невозмутимости пополам с вкрадчивостью даёт трещину. Глаза её широко открываются от... от изумления? В прорвавшемся ошеломлении Анне даже чудится толика неподдельного испуга. Странно... Что бы могло удивить или испугать эту насквозь фальшивую лгунью до потери завидного присутствия духа? Но Нежинская тотчас берет себя в руки и произносит со снисходительным превосходством и непрошибаемым апломбом умудрённой жизнью женщины:
«Поверьте, мне не доставляет ни малейшего восторга вас уговаривать. Будь моя воля - сама с превеликим удовольствием отправила бы вас куда угодно, лишь бы с глаз долой. Но мне, как истинной женщине, в первую очередь пристало думать о Якобе, а не о собственных желаниях. Видите ли, вы далеко не первая юная, невинная барышня, которой Якоб слегка увлёкся. Ему, как и всем мужчинам, время от времени хочется свежести чувств, новых впечатлений, разнообразия. Нет-нет, ничего неподобающего! Всего-навсего ухаживание и лёгкий флирт, не более. Но увлечения приходят и уходят. Иногда легко и естественно, иногда - не без прискорбных огорчений. И тем превыше ценится потом давний, добрый друг, с кем можно утешиться в горести и вновь обрести душевное равновесие. Друг, который прощает маленькие слабости и принимает обратно без всяких условий. Якобу потребуется совсем немного времени, чтобы остыть. Страсти быстро улягутся. Но сейчас Якоб вне себя, и, если вы его не простите и уедете, он может наделать глупостей и учинить нечто фатальное, вроде пули в висок. А я не хочу, чтобы возвращаться стало некому».
Каждое слово, впившееся прямиком в сердце острым стеклянным осколком, режет по живому. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что за намёк крылся за разглагольствованиями о давнем верном друге, готовом гостеприимно раскрыть объятия и утешить в горестях. Нежинская почти без околичностей заявила о тех самых, сокровенных отношениях мужчины и женщины, что для Анны - тайна за семью печатями. И от завуалированной издёвки тем больнее, чем больше двусмысленности Нежинской каким-то странным образом перекликаются с мнением Штольмана о «всяком мужчине» и «деле молодом». И эти слова огнём горят в измученном мозгу, и захочешь - не забудешь! Они засели в голове, и нет от них спасенья! Безжалостная память услужливо разворачивает перед глазами сцену во всех подробностях:
« - Ну, поймите Вы, что для меня это было полной неожиданностью! - с мольбой произносит Анна, говоря чистую правду, и получает в ответ холодный, беспощадный вопрос:
- Вы не знали, что ожидать?
Об лёд в бесстрастном голосе Штольмана можно порезаться.
- Нет, не знала! Для меня странно, что он принял причину моего визита именно в этом свете! - Анна едва не срывается на крик, пытаясь достучаться до этого... этого... сухаря-полицейского!
- Да странно было бы, если бы он воспринял это как-то иначе! - показного самообладания как не бывало. Теперь Штольман орёт шёпотом, как у него частенько водится при их ссорах, когда он бывает страшно зол на Анну. Неужели гневается из-за её бегства из гостиницы? Но ведь она предупредила - оставила ему записку. И не сбежала она, а отправилась выяснять истину... Что ей оставалось, раз он ей не верит и подозревает? Защищаться и самой доказывать свою невиновность!
- Это почему? - недоумевает Анна. Она с порога выложила Буссе причину своего визита! «Полная неожиданность» - это ещё мягко сказано! И вообще, разве имеет значение день или ночь на дворе, если требуется срочно предупредить человека об опасности, что ему угрожает? Она никак не ожидала, что инженер поведёт себя столь... неподобающе. Сколько раз Анна прибегала в участок по ночам, когда ей было настоятельно необходимо сообщить следователю очень важные сведения? Не сосчитать! Отчего-то Штольман принимал её визиты, как дОлжное, невзирая на время суток! И его поведение по ночам ничем не отличалось от того, как он держался белым днём!
- Всякий мужчина на его месте подумал бы именно так! - Штольман почти рычит, но Анне уже всё равно. Пусть ярится, сколько угодно. Это плохо, конечно, но хуже уже просто некуда. Всякий? Всякий мужчина? И он? Яков Платонович, которого она... Нет, этого просто не может быть!
- И Вы?
А он молчит в ответ. Не отрицает. Оттого, что врать не привык. Только зубы сжал покрепче, чтобы не проговориться. Значит, он... Он такой же, как Буссе? И тоже принимал Анну за легкомысленную девицу, только скрывался лучше? А на самом деле он её презирает, что и выказывает сейчас, ибо устал притворяться? За что он с ней так? Он же... Они же... Она же помогать ему хотела, а вовсе не...
- Вы действительно считаете, что я могла прийти к нему ночью, как к мужчине? - Анна из последних сил цепляется за остатки умирающей надежды, что происходящее - всего-навсего какое-то дикое, невообразимое, несообразное недоразумение. Ей лишь надобно найти нужные слова, и оно обязательно разрешится! Иначе - невозможно, немыслимо! Если Яков Платонович действительно совсем не тот, каким она его воображала, прежняя жизнь её разрушится до основания.
- Анна Викторовна, Вы - молодая женщина! - Господи, сколько желчи, сколько яда в негромком голосе! Да Штольмана просто колотит от бешенства! И светлые глаза горят яростным пламенем - он словно преступницу обличает! - Что странного, что вы пришли к нему, как к мужчине?!!
- Я? Ночью? - слёзы катятся совсем уж безудержно, и не вытереть их никак.
- Такое, знаете, бывает! - бросает сыщик ожесточённо и отрывисто. Да как он не понимает! Если и бывает, то только не с ней! Потому что ей никто не нужен! Потому что единственный мужчина, к которому она могла бы прийти - это сам Штольман! А сейчас он её предал.
- Вы меня оскорбить хотите! - отбивается Анна из последних сил, уже ясно сознавая, что исправить ничего не получится. Катастрофы не избежать.
- Да полноте! - выплёвывает Штольман. Теперь он почти кричит. - Что здесь такого? Дело молодое!
От жестоких, несправедливых, унизительных слов у Анны мутится в голове. Вскипевшее отчаяние окончательно срывает все запреты, и Анна, размахнувшись, наотмашь бьёт Штольмана по щеке, пытаясь утолить собственную боль, что захлёстывает её с головой. Боль, которую причинил ей тот, кто стал важнее всех на свете. Вот теперь - действительно всё. Крах, окончательный и бесповоротный. Остаётся одно - спасаться бегством, посулив Штольману расставание навечно. Он ведь этого добивался, верно?»
Как наяву перед Анной встаёт злое, непримиримое лицо Штольмана, и подступившие слёзы, с лёгкостью прервав ненадёжную преграду воли, снова текут потоком. По всему выходит, что Нежинская говорила правду. Штольман с самого начала ставил Анну на одну доску с... да Бог знает, с кем! Если он полагает, что она смогла бы прийти к Буссе ночью, как к мужчине - какие могут быть сомнения? А потом... Потом он рассказал Нежинской о безобразной сцене - злополучном происшествии, которое совсем её не касалось! Мало того - он послал её к Анне с извинениями, словно это давно у них в обычае! А та пошла, оттого, что не желает его гибели. Но ведь и Анна приходит в ужас от одной мысли, что этот... этот... хладнокровный, напыщенный индюк глупостей натворит! Ей тоже жизненно необходимо, чтобы он оставался на ЭТОМ свете! Призвать и увидеть когда-нибудь дух Штольмана, окажись он на свете том? Нет-нет-нет-нет-нет... Не воображать, не задумываться - иначе умом можно тронуться! Господи, да Анна предпочла бы умереть сама, лишь бы этакого не случилось! Значит, делать нечего, сбежать от раздирающей душу пытки не получится...
Анна вынырнула из нахлынувших воспоминаний и задышала часто-часто. Вот ведь... Не забывается и не отболит никак... Пусть сегодня всё выглядит совсем иначе, и теперь Анна Якова понимает и признаёт его правоту. Она давным-давно простила ему опрометчивые речи, сказанные в горячке исступления. Ну, не дано Штольману говорить красно и убедительно, особенно в минуту величайшего душевного напряжения! И надо бы окончательно выкинуть злые и едкие слова из души и сердца. Не те это воспоминания, которые следует хранить. Но отчего-то до слёз жаль ту наивную, неискушенную девчонку, какой она тогда была, а в чём-то до сих пор и осталась. И обида никуда не делась и гложет по-прежнему: зачем Яков прислал с извинениями Нежинскую? Отчего не пришёл сам?
Наверно, Анна и впрямь не в меру ревнива. Но как же быть, если при одном упоминании о Нежинской в душе вспыхивает чувство, очень похожее на ярость? Хуже всего, что к былой ярости добавились сомнения и... страх. Страх, что многоопытная бывшая любовница Штольмана была права, и Якова рано или поздно призовёт его прошлое.
Отчего в Индии, когда они столкнулись с Нежинской лицом к лицу,* Анну этот страх не мучил? Верно, от того, что с человеком въяве ещё можно потягаться, но вот воспоминаниям о нём, смягченным и приукрашенным временем и расстоянием, - вряд ли выйдет противостоять.
Могла ли Анна не заметить, что за десять лет семейная жизнь прискучила Якову? Их безумный рывок из Затонска в Париж позади. Их нынешнее существование спокойно, размеренно и не особенно богато на происшествия. Но если Анне хватает событий, то отчего Якова должно всё устраивать?
Из чего сейчас складывается их житьё-бытьё? У них удивительные дети, с первых дней жизни ставшие им настоящими друзьями. Дом, не слишком бонтонный, но тёплый и приветливый - их Затонск-на-Сене, населённый близкими и дорогими людьми. Соседи и знакомые, что зачастую нуждаются во внимании и помощи. Необычное агентство, в котором не переводится работа - расследования, что по большей части касаются тех, кому уже не помочь. Однако, сплошь да рядом следствие приводит к весьма неожиданным результатам, затрагивающим и ныне здравствующих! Словом, Якову есть где приложить силы и умения.
Раньше, в Затонске, Штольман жил одной работой. Сдаётся, он бы и в Париже устроился на тот же манер! Но тут уж Анна постаралась исподволь переменить его обыкновения. В чём-то ей это удалось - хотя бы в части ежедневных обедов, о которых Яков Платонович до сих пор так и норовит позабыть. Вдобавок, у них нередко случается совместный отдых: тихие - правда, далеко не всегда! - вечера, прогулки в парке и за городом, музеи, выставки, театры, нечастые выходы «в свет». Опять же, от последнего они бы оба отказались с немалой готовностью. Вот уж сомнительное развлечение, гораздое на неприятные сюрпризы! Чего стоила хотя бы та история с Бобринским!** Даже дядя после прискорбного инцидента попритих в своём неуёмном стремлении как-нибудь поплотнее приобщить их к светской жизни русских парижан...
Словом, они живут, и жизнь состоит из многих мелочей - весёлых и грустных, важных и незначительных, приятных и несносных, ярких и рядовых, неожиданных и предсказуемых, - как у всех, наверно. Как знать, вдруг Яков, в отличие от Анны, начал тяготиться повседневной обыденностью? Едва ли не в каждой книжке пишут, что мужчины быстро устают от однообразия! И практика в агентстве предоставляет тому предостаточно примеров... Может, Анна проглядела ту грань, за которой размеренная, устоявшаяся жизнь превращается в рутину? День за днём, год за годом - тишь да гладь. Ни бурь, ни потрясений... И тут, как по заказу - привет из бурного прошлого мужа: фотография «давнего друга», определённо оставившего отчётливый след в памяти Штольмана. И в одной ли памяти?
Зная глубочайшую, исключительную порядочность Якова, одно можно предсказать совершенно определённо: ни словом, ни, тем более, делом, ни жестом, ни взглядом не выкажет он своих истинных чувств и желаний, а станет поступать так, как велит ему его обострённое чувство долга. Ну, разве что в себя уйдёт наглухо. Что сейчас и происходит, к горькому сожалению Анны. Но ей-то ни к чему, чтобы Штольмана рядом с ней удерживал один только долг! Она совсем не желает висеть тяжеленной гирей у него на шее! Ей нужно, чтобы Яков был счастлив!
Да, но как же папа, дядя, Коробейников? Никто и заикнуться не посмеет, что они пресытились тоской и скукой семейной жизни! Отчего Анна вообразила, что Яков может быть скроен по-иному, как герой какой-то плохой пьесы? Отчего слова женщины, для которой лгать и интриговать так же естественно, как дышать, преследуют Анну и по сей день лишают её покоя и уверенности в будущем?
Ох, бедная Аннина голова! Что за дикий сумбур в ней творится! Это всё взыгравшая ревность к Нежинской виновата. Немного же понадобилось, чтобы она пробудилась, затуманила разум и отравила жизнь... Анна так и не научилась с ней справляться. Не зря Яков твердит ей, что ревновать - смешно и глупо. Сколько раз они ссорились из-за того, что Анна в ревнивом запале не умела сдержаться и её несло по кочкам?
А если попробовать, отрешившись от ревности, рассудить логически и беспристрастно, как Яков? Увы, от этого картина не станет ни на волос отраднее, а коли пуститься в воспоминания, то представится совсем безнадёжной. В Затонске, как только Анне начинало казаться, что между ней и Яковом что-то меняется к лучшему, Нежинская так или иначе напоминала о себе - телеграммой ли, запиской, или вторгалась во плоти, - и все летело в тартарары.
Казалось бы, их индийские приключения выбиваются из этого ряда? Но, поразмыслив, можно с уверенностью заключить, что по большому счёту и тогда встреча с миссис Робинсон обернулась для них новыми испытаниями на прочность. Неужели и нынешний случай подтвердит удручающую закономерность?
Что же остаётся? Набраться храбрости и решиться вызвать Штольмана на откровенный разговор? Пока никак не получается... Значит, придется молчать, терпеть, выжидать. Самые невыносимые вещи на свете... Но иного выхода нет. Как бы ни грызла ревность, как бы ни были болезненны её уколы - придётся её обуздать и ни в коем случае не выказывать. Как бы ни мучил страх, не станет Анна выпытывать у Якова, куда он ходил, что узнал и что собирается делать. И даже заговаривать о снимке по-прежнему не будет. Вот только на сердце тяжесть, и сколько ни пытайся отдышаться - не выходит...
- Мама? Мама, ты где? - донеслось из соседней горницы. Верочка заметила пропажу.
Голос дочки словно разжал обруч, сдавивший грудь. Сейчас, пока её никто не видит, Анна постоит ещё минутку, вдохнёт, отвоюет у судорожного удушья чуточку воздуха, попробует улыбнуться и пойдет на свет и голоса, что раздаются впереди.
Примечания:
* См. Повесть Atenae “Сердце Шивы”.
** См. Рассказ Atenae “Дуэлянт”.
